Исли предпочел промолчать. Только погнал лошадь поживее.

По эту сторону Стреляных Стен Вайла’тун разрастался слабо. Сказывались, вероятно, постоянные ветра, дувшие с Бехемы и доносившие зябкую водяную пыль. Избы стояли значительно реже, чем в направлении Пограничья или даже с противоположной стороны от замка, вниз по теченью, где селились рыбки. Традиционно здесь преобладали семьи потомственных пастухов, чьи стада коров и овец давно облюбовали пышные луга, простиравшиеся с весны по позднюю осень аж до самого карьера, и хлеборобов, снимавших на плодородных землях иногда по два урожая за лето.

Изначально предполагалось, что Хейзит будет жить вместе со строителями и гончарами в новой мастерской при печи. Во всяком случае, таково было распоряжение Локлана. Первые две ночи Хейзит честно провел в землянках землекопов, трудившихся на карьере почти постоянно.

Сразу же стало понятно, что такую мастерскую, какую хотел соорудить Локлан, каменную и надежную, чтобы её обитатели не боялись ни стужи, ни врагов, за здорово живешь не построить. Нужны были лиг’бурны, а их-то как раз в ближайшее время взять было неоткуда. Решили сосредоточить усилия на постройке самой печи. Для этого трудами Ниеракта и его людей были сложены несколько обычных печек, в которых теперь с утра до ночи поджаривались камни для главного строительства. Однако землянки землекопов не смогли вместить всех желающих. Пришлось спешным порядком вызывать плотников на постройку хотя бы временных деревянных жилищ и усиливать вооруженную охрану, которая теперь сопровождала частые вылазки на ближайшую опушку леса за бревнами.

Вскоре выяснилась ещё одна трудность, способная заметно усложнить и затянуть работы: от ночных заморозков глина в карьере каменела не хуже, чем в печи. Чтобы не останавливать добычу, стали разводить костры, которые сейчас указывали Исли прямой путь через стену все усиливающегося снега. Для костров требовались дрова. Рейды на лесную опушку участились, что прибавило волнений всем – и дровосекам с плотниками, и охраняющим их виггерам.

Поскольку глина для нужд вабонов требовалась всегда, ничего нового в необходимости зимой жечь костры и работать не только лопатами и ковшами, но и заступами с кирками, собственно, не было. Смущали землекопов – и в особенности их грозного начальника по имени Конрой, а по кличке Детка – две вещи: слухи о возможном нападении лесных дикарей, подтверждавшиеся усиленной охраной, и отсутствие надбавки к жалованию за риск и дополнительные зимние трудности.

Приступая к работе, Хейзит знал лишь о том, что карьер принадлежит замку, и что слово Локлана обеспечивает бесплатное получение всей необходимой глины. Об остальном у него голова не болела. Землекопы состояли на довольствии Ракли, вопросы с ними по-свойски решал Олак, упомянутого Конроя Хейзит видел разве что мельком, и все было бы ничего до сих пор, если бы на следующее утро после побега друзей Хейзит ни осознал, что остался со всем этим один на один. Ни Локлан, исчезнувший сразу же после общего разговора у Томлина, ни Олак, имевший такую возможность весь последующий день, но, вероятно, слишком занятый мыслями о предстоящем, его не предупредили и никаких соответственных напутствий не дали. При этом на карьере Хейзита поспешно представили всем как главного, так что теперь он вправе был ожидать, что снежный ком забот свалится именно ему на голову.

Когда накануне Хейзит уезжал отсюда ночевать домой, работы продолжались с неизменным упорством, во всяком случае, внешним. При этом он отдавал себе отчет в том, что уезжает не только потому, что спать пока было негде, но и потому, что пребывание ночью в обществе землекопов может закончиться для него не очень хорошо. Стоило слухам о бегстве Локлана подтвердиться исчезновением Олака, который раньше неизменно сопровождал Хейзита, отношение Конроя к происходящему резко изменилось. На своих людей он по-прежнему покрикивал, чтобы лишний раз не расхолаживать, однако Хейзит замечал, что сам он стал от работы отлынивать и все больше косился в его сторону недобрым глазом.

Откровенного бунта Хейзит не ждал. По крайней мере, до тех пор, пока кому-нибудь ни пришло в голову увести отсюда охрану. Отвечать за нее был поставлен ещё более свирепого, чем у Конроя, вида свер, неохотно окликавшийся на имя Брук. Поставлен он был самим Олаком, причем, как понял Хейзит, вопреки неписанным правилам, по которым свер не может командовать мергами. Будто для смягчения несправедливости Бруку был выделен прекрасный конь, на котором тот сидел с завидной ладностью, опровергая досужие домыслы, мол, сверы только и умеют, что в латы тяжеленные рядиться да пешкодралом впереди лучников и всяких арбалетчиков на врага наступать. С Хейзитом Брук почти не разговаривал, однако, в отличие от Конроя, нисколько не чурался и волком не смотрел. Вероятно, близость Хейзита к Олаку кое-что для него значила. Кроме того, фултутом, то есть помощником, при нем ходил тот самый светловолосый юноша по имени Гийс, которого Хейзит имел удовольствие встретить во время своего первого посещения Ракли. Гийс тогда ухаживал за беорами героев и произвел на Хейзита очень даже приятное впечатление начитанностью и простотой.

Сейчас, приближаясь к карьеру, Хейзит с особой остротой ощущал, что дальнейшая его судьба, а быть может, и жизнь, во многом будут зависеть от доброй воли этих двух людей – Брука и Гийса.

Был ещё один человек, расположение и порядочность которого для Хейзита дорогого стоили. Причем в прямом смысле. Звали его Улмар, и служил он в обычное время фра’ниманом, то есть раз в десять дней наведывался к вверенным ему соплеменникам и забирал в казну замка положенный гафол, иначе говоря, оброк. Этим, как он сам признался в доверительной беседе с Хейзитом, Улмар занимался всю сознательную жизнь, пока его высокий начальник, Казначей, ни поручил ему по просьбе Локлана вести денежные дела, связанные с постройкой и работой печи. Именно через него Хейзит получал причитавшееся ему за труды жалование, согласованное все с тем же Локланом. Улмар на строительство наведывался редко, деньги Хейзиту пока вручил лишь однажды, причем в общую сумму входило и то, что причиталось Исли. Хейзит тогда ещё возразил, предложив впредь рассчитывать их заработки отдельно, поскольку надеялся на достигнутую с Локланом договоренность иметь часть жалования как постоянную сумму, а часть – как долю с продаж лиг’бурнов. Улмар легко пожал плечами и обещал этот вопрос уладить.

Пока шло строительство, и речи о продажах не возникало, Хейзит не слишком беспокоился о размерах прибыли. Когда же он нежданно-негаданно остался один на один с вышеупомянутым ворохом забот, честно говоря, ему уже было не до прибылей. Лишь бы вообще что-то получать во время и не оказаться отрезанным от своего детища полностью. Если в один далеко не прекрасный день Улмар откажется ему платить, куда Хейзит мог был кинуться в поисках правды? К Казначею, которого не знал? К Ракли, остававшемуся для него недосягаемым? К таинственному Скелли, который выдал ему однажды пропускной шнурок и изобразил живое участие? К Томлину, столь обходительному при первом и единственном разговоре, когда Локлан был у власти, и неизвестно как изменившемуся с его исчезновением? Или к Скирлоху, который виделся Хейзиту тенью Томлина? Ответа пока не находилось.

– Если так будет снежить до вечера, – прервал его размышления заметно подсевший голос Исли, – ночевать по любому придется на карьере.

– Может, там у народа какие полозья подходящие найдем? – Хейзит поплотнее закутался в шубу. – Говорил тебе, зря сам заранее не побеспокоился.

– Полозья тут уже не спасут. Смотри как коняга вязнет. А расчищать дорогу под таким снегопадом даже мать твоя не выйдет. Считай, повезет, если завтра к вечеру эти наносы стают.

– Погоди тревогу бить, ещё только утро. Да и разве не ты говорил, что первый снег скоро стает?

– Кто ж знал-то, что так распоганится? – Исли зорко смотрел вперед, стараясь не потерять из виду приближающиеся огни костров. – Да ты не боись. Там у меня под кадками с рыбой арбалет да ещё кое-что припрятано. Переночуем!

– А я и не боюсь, – соврал Хейзит.

Они с Исли никогда не обсуждали положение дел на карьере, но тот, вероятно, обо всем и сам догадывался. Исли родился в семье рыбака, а рыбаки почему-то считались людьми хитрыми. Хитрыми-то хитрыми, подумал Хейзит, а до плота до сих пор не додумались. Всю жизнь плещутся на берегу, да запуганы, как все остальные.

– Ты, однако, прав оказался, – обрадовано ткнул Исли задремавшего было от качки Хейзита в плечо. – Денек, похоже, налаживается!

Хейзит открыл глаза. Снегопад утих. Оказалось, что небесная синева никуда не делась, а только пряталось за молочной непроглядностью туч. Теперь солнце разогнало тучи, оставив кое-где белые булки облаков. Сверкающий снег мешал смотреть. Хейзит закрылся рукавицей.

Костры под наскоро сколоченными навесами по-прежнему пылали, только теперь их огонь был почти неразличим на фоне сверкающей белизны. Собранные под общим навесом печки гончаров обнадеживающе дымились, а сами мастера сновали между ними, явно не только изображая работу. Одна из фигур стояла чуть поодаль и издалека махала подъезжающим рукой. Это был Ниеракт. У Хейзита потеплело на душе. Ещё повоюем!

Едва различимая под снежными завалами дорога стала огибать навес с печами, и показался остов будущей мастерской. Плотники тоже молодцы. Проявили прозорливость и стали возводить избу хитро, не как положено, с основы, а как того требовала погода и Хейзит – с крыши. Ещё до его отъезда были вкопаны несущие балки. Теперь на них появился покатый настил, укрытый белой шапкой снега. Оставалось перекрыть балки досками, и можно постепенно обживать будущую избу: стелить пол, устраивать домашнюю печь для согрева, не спеша, с толком обкладывать всю конструкцию бревнами, прорубать окна, ставить прочную дверь с замками. И надеяться, что всего этого хватит на первое время, пока возводится главная печь, после чего и мастерскую можно будет переделать в каменную, постоянную.

– Что это вы в самый снегопад поперлись? – гостеприимно приветствовал их Ниеракт, высокий детина в не по зиме легкой рубахе и неизменном переднике. – Мы уж думали, сегодня вряд ли вас дождемся.

– Потому и разбежались? – поинтересовался Хейзит, спрыгивая с телеги и увязая в снегу почти по колено.

– А кто разбежался? – обиделся Ниеракт. – Вон мои, все как один вкалывают, камушки твои строгают.

– Не мои, а наши, – поправил Хейзит. – А строители куда делись? – Он указал на две одинокие фигуры, лениво перекатывающие бревно по ту сторону остова мастерской.

– Только что за новыми дровами ушли.

Под «дровами» Ниеракт подразумевал и дрова, и строительный лес.

– И охрану, небось, с собой увели?

– Увели, да не всю. Приятель твой, кажись, остался. У них там с Конроем спор давеча вышел.

– Спор?

– Обычное дело: кто нужнее – воины или землекопы. Поди сам погляди на этих красавцев. В карьере они с утра были.

Хейзит оставил Исли распрягать телегу и сгружать рыбу к предстоящему обеду, а сам поспешил туда, где должно было добываться будущее спасение всего Торлона.

Одного взгляда хватило, чтобы определить, что работы встали. Костры, указывавшие не так давно путь, ещё горели, но были совершенно беспризорными. Создавалось гнетущее впечатление, будто карьер покинут, и самые невеселые предчувствия Хейзита сбываются.

Вместе с Конроем землекопов было пятнадцать. Когда Хейзит с замирающим сердцем подошел к обрыву, то увидел их всех разом. Кто стоял, кто лежал, кто сидел на лесах, огибающих изнутри всю площадь карьера. Двое устало опирались на лопаты. А ещё двое, пятнадцатый и шестнадцатый, сгибаясь под тяжестью набитых глиной мешков, на виду у всей честной компании наперегонки мчались вверх по перекрытиям между лесами – разгружаться. Мчались, конечно, сильно сказано. Усилий они затрачивали, правда, как на всамделишный бег, однако двигались натужено и совсем не быстро. Пятнадцатым был тяжело отдувающийся Конрой, шестнадцатым – улыбающийся из последних сил Гийс.

Хейзит попытался было их окликнуть, но никто его не услышал. Громко ругаясь и рискуя сорваться на дно котлована, он полез по старым и давно утратившим надежность балкам выяснять, что там у них происходит.

Преодолев расстояние в дюжину человеческих ростов, Хейзит оказался на уровне выше других расположившихся зрителей и пошел в обход, держась за мокрые от таящего снега перила и то и дело поскальзываясь. Его по-прежнему не замечали. Или до последнего делали вид. По пути Хейзит потрогал стены карьера и удостоверился в том, что глина пока ещё вполне пригодна для раскопок.

– Ждем, когда настоящие морозы ударят? – сказал он нарочито громко и ни к кому в отдельности не обращаясь. Некоторые землекопы повернули головы, кто удивленно, кто с раздражением, что им мешают. – Кто велел останавливать работы?

Последние слова Хейзит произнес от души, резко, даже можно сказать свирепо. Получилось весьма внушительно.

Рявкнув в пустоту, Хейзит замолчал. Ждал.

Оба спорщика, успев разгрузиться и теперь налегке спешившие за новой ношей, переглянулись и, не сговариваясь, остановились.

Хейзит понял, что первый шаг вышел удачным. Теперь следовало во что бы то ни стало закрепить успех. Как их учили в свое время на заставе: общий залп по врагу, а потом – прицельная стрельба.

– Когда в следующий раз решите заняться ерундой, подумайте о своих братьях и друзьях, в которых сейчас летят огненные стрелы шеважа. И которые гибнут только потому, что вы не дали им достаточно камней на постройку надежных стен. Надеюсь, Гийс, Брук знает, чем ты тут занимаешься…

Не дожидаясь ответов, Хейзит повернулся и, не оглядываясь, полез обратно. Позади себя он слышал ропот голосов. Теперь это их личное дело. Он не нанимался к ним в няньки. И не намерен спорить со взрослыми людьми. На то каждому дана его совесть.