Ханна пишет:

«Привет, я себе загадала дом,

разноцветный, смешной, что лоскутное одеяло.

Из окна будет видно мне море и гордый ялик,

загорелых людей, позабывших про монохром.

А пока у меня минус двадцать, Урал, щенок.

И хитрюга-щенок притворяется, что хромает

по причине – ему, как и мне, очень надо мая.

Я себе загадала и май, и волну у ног.

И фламинго, клювастых и кремовых, на косе.

Я задумала дом с фиолетовой черепицей.

И колени мосластые станут торчать, как спицы,

а вот краситься я перестану уже совсем.

Если только лавандовым маслом мазну когда,

вдоль морщинок. За горкой плантации, как в Провансе,

по ночам светлячками вкрапления в чёрной ваксе,

что мурашки огней в отвоёванных городах.

Здесь соседский старик словно древний Авессалом.

Здесь огромное спелое солнце рождает грозы.

Полинявшие шорты, ликёр из собачьей розы.

И рубашка, на пузе завязанная узлом».

Ханна пишет:

«Привет, я безумно хочу домой.

Там я стану тягучей, счастливой, ленивой, плавной.

А названия (вслушайся) – Форос и Балаклава,

Инкерман, Фиолент – словно шёлковой бахромой.

Словно кисточкой сладкой лизнули по языку,

и слова с него падают – крупные капли света.

Я себе напророчила лучшее в мире лето,

бесконечная серость вгоняет меня в тоску.

Там озёра, представь себе – розовое стекло.

Как во рту распустился цветок «ом намах шивайя».

В этой соли одна микроводоросль выживает.

Тоже розовая, приспособилась, повезло.

Ханна пишет:

«Приедешь, когда я построю дом –

по воде, как Христос, на горячем песке, как Будда.

Он – мой дом – обязательно будет, и я в нём буду.

А когда я состарюсь, хочу, чтоб прислали шторм.

Потому что от радости правильней умереть.

Чтобы чайки горласто кричали, вопили крачки».

Ханна помнит, смеётся и злится, поёт и плачет.

А на фото из Крыма – подснежники в январе.

И поэтому Ханна и пишет в сети:

«Привет».

И я вижу, как Ханна идёт, вся из сна и мёда,

утыкаться лицом в ленкоранских акаций мётлы,

и вот в этот момент понимает, что смерти нет.