Хугин проснулся. Собрался с духом. Лапа чесалась, крыло болело. Кроме того, по последним слухам, люди ругают богов за дело: лишь бы им пьянствовать, дебоширить, что в голове у бессмертных – ветер.

Ну не ведут себя, как большие. Ходят, ругаются. Просто дети.

Хугин слетел с заскорузлой ветки. Раньше он даже летал прямее. Во́роны в этих краях нередки, только не все говорить умеют. Чуть не спугнул молодую кошку (то же богиня? Из наших, что ли?).

И постучался потом в окошко к местному слесарю дяде Толе. Толя страдал, как борец за веру или за правду.

За правду сильно. Повод – проклятые лицемеры точно не видели Иггдрасиля. Норн и валькирий.

А слесарь видел: в детстве, во сне, далеко на юге.

Словно привыкший любить родитель, к Толе теперь прилетает Хугин:

– Глупый ты, Один, зачем ты, Один, ставишь смесители, чинишь течи. Я вон к тебе при любой погоде, тоже давно, извини, не птенчик. Где мёд поэзии, где всё это? Где твоя мудрость со славой вместе?

Толя скормил ему три паштета, десять котлеток, сосиску в тесте.

Ворон смеётся в лицо фортуне, проигнорировав сыр

из Польши. Помнит сантехник – ещё был Мунин, значит, еды надо вдвое больше.

Ночь на дворе. Улетает птица – Толик не спит половину ночи, курит, признаться до слёз боится – к ворону слесарь привязан. Очень. Вдруг он замёрзнет, а вдруг мальчишки камнем запустят, удрав из класса. Может, в красивой и умной книжке есть руководство

для бывших асов? Господи, полная чушь, конечно. Экий вы, батенька, неврастеник. Слесарь застенчивый, как подснежник. Разве он викинг? Ему бы денег, бросить работу и жить на даче. Слева соседка – почти наяда. Толя мужик, потому не плачет.

Тень Иггдрасиля ложится рядом.

Слесарь становится тише мыши. Грязная роба висит

на стуле.

И напоследок сантехник слышит карканье ворона, звон сосулек.

Город от жутких морозов стынет. Снова зима, а зима такая.

Толик сидит на краю пустыни. В Асгарде трубы

не протекают.