Вообще, он джинн.

Нечасто, иногда.

Всегда быть джинном просто неприлично. Он покупает яблоки и личи, и у него седая борода. Клок бороды свисает на живот. За тысячу веков забыл, как бриться. Старуха у него – почти царица, не Савская, но тоже ничего. А по ночам он где-то далеко летает и хохочет над пустыней, растит такие персики и дыни, что ум отъешь и станешь дураком.

Вообще, он злой.

Конечно, не ко всем,

но временами зол, причём без меры, когда ползут зубастые химеры и глаз у них то нет, то сразу семь.

Клокочет ад, что шоколадный крем, и призраки клубятся за плечами. Дерётся джинн как Сухов с басмачами. Рыдая, разбегается гарем.

Змея, хамсин, халат белей, чем снег, песчаный холм на донышке флакона.

Сказав: «Ура, в Багдаде всё спокойно», джинн утром возвращается к жене.

Вообще, он маг,

ужасно древний маг.

Представьте, у него широкий профиль. По пятницам жене он варит кофе в старинной турке, неплохой весьма. Сочится запах через этажи.

Толкает скарабей послушный шарик.

Однако по субботам маг решает проветриться, гульнуть, поворожить. Тогда он зажигает фонари, включает звёзды, прекращает ливень. И город получается счастливей, не ведая, кого благодарить. За милые игрушки для детей, за разноцветных бабочек в трамвае, за то, что осень сильно плюсовая, и – жить, и суетиться, ждать гостей.

Вообще, он псих.

Смешно вообразить,

что караван бредёт по автобану. Старик боится почты и Сбербанка, вращаясь вокруг собственной оси. Он только в сказке может воевать, уютный, словно плюшевая лапа.

И, ласково поглаживая лампу, укладываясь на бочок в кровать, лежит под шелест листьев и машин.

Да, лампе он давно уже не пленник. Безумный дед, скрипучие колени.

Но если надо, он вообще-то джинн.