Новогодние люди уютны в своей прекрасности,

разноцветны, щедры на открыточные слова.

Но пока идёт снег, во дворе накануне праздников,

добровольной присяги на всякие безобразия, ходит-бродит дурилка, садовая голова.

У неё две сиамские варежки на резиночке.

Можно вылепить шарик, а можно – огромный ком.

По далёкому лету над лугом летают зинчики,

и бегут муравьино лазутчики и добытчики

Мир рождается заново, пахнущий молоком.

Заблудившийся ветер железом гремит, как латами, беспокойными крыльями хлопает по плечу.

Пока все занимаются ёлками и салатами,

говорит голова с фонарями, столбами, лампами, представляя, что всё это – бог, и она чуть-чуть.

По протоптанным рекам – следов коченеют трупики.

Дом угрюмый как дот, примерзают слова к губе:

«Просто дай мне дорогу, что будет не очень трудная.

Или трудную дай мне дорогу, но чтобы к Гудвину.

Просто дай мне судьбы, той судьбы, что меня слабей.

Дни-гирлянды – сверкучие, мелкие, словно оспины.

И снежинки, снежинки – как форму-то их просёк?

Как тебе удалось это таинство, добрый Господи?

Как к тебе снизошло откровение, старый Господи?»

Сверху голос: «Тому, кого нет, удаётся всё».

На кирпичном лице цедра окон горит веснушками.

«Ты уже у начала конца, у конца начал.

А не веришь в меня – размотай и надень наушники,

да вруби себе Янку, БГ или что там слушает

указатель дороги из жёлтого кирпича».

Когда в небе бутоны салюта раскроют лилии –

будет тьма, будет свет, будет голос в груди звенеть:

«И с чего ты взяла, что ты слабая, моя милая.

Ты, которая меряет лучшее время милями».

Город вздрогнет во сне.

Кто-то выключит резко снег.