Проснувшись, Эрих не стал сразу открывать глаза. Вместо этого он заставил невидимые ручейки воздуха заструиться по всей квартире и течь к нему. Это была его маленькая игра, которой он обычно предавался до того, как хриплый звон будильника безнадежно испортит очарование молодого утра и возвестит о том, что надо собираться в школу.

Квартира у Бреммов была небольшая, но запахов в ней водилось множество. Ветер из ванной приносил запах зубного порошка и отцовского одеколона. Ветер из кладовки нес скучный увядающий запах картона и дратвы, обильно сдобренный ароматом герани, которую мать использовала от моли. Ветер из гостиной заключал в себе запах старого пушистого ковра, табака, книжных переплетов и лакированного дерева.

При желании можно было даже заставить заползти в комнату ветерок, водящийся на чердаке, он отдавал птичьим пометом, ржавчиной, стоялой дождевой водой и керосином. Все эти запахи были ему знакомы, как соседи, с которыми прожил много лет, но Эрих все равно каждое утро ощупывал воздушными щупальцами все комнаты, пытаясь обнаружить изменения в привычном порядке вещей.

В такие мгновенья он чувствовал себя приемником, который впитывает в себя десятки радиоволн со всего мира.

Баловство, конечно, едва ли позволительное для того, кто еще год назад получил значок «Дрекслерюгенда», одним из самых молодых в классе, но баловство, если разобраться, не предосудительное. Кроме того, позволяет оттачивать люфтмейстерский талант и тренироваться в управлении воздушными потоками. По крайней мере, интереснее, чем на уроках господина Визе двигать бумажные мишени, скрупулезно вымеряя линейкой результат, или удерживать в воздухе аптечные грузики под аккомпанемент секундомера.

Не открывая глаз, Эрих путешествовал по всей квартире, ныряя из комнаты в комнату. Точнее, путешествовали по квартире невидимые сквознячки, прокладывая путь с полным игнорированием физических законов образования воздушных масс, и стягиваясь к лежащему Эриху со всех сторон.

На кухню он, оттягивая момент, заглянул в последнюю очередь. И не смог скрыть разочарованного вздоха. Там обнаружился лишь скучный запах плесневелого хлеба и картофельной кожуры. Не было самого главного — запаха какао. Мать всегда делала ему какао, когда уходила на работу, его терпкий и сладкий аромат Эрих вдыхал с особенным наслаждением.

Но сегодня она, видно, слишком торопилась. Эрих уловил лишь след ее духов, слабый и едва ощутимый. Судя по всему, она ушла достаточно давно, даже не став его будить. Это было обидно, но Эрих, коротко шмыгнув носом, заставил себя взбодриться. Сопляков и нытиков в «Дрекслерюгенд» не берут. И вообще, хочешь разводить сырость — записывайся в вассермейстеры.

Эрих встал и, ежась от утренней майской прохладцы, заглянул в гостиную, которая играла и роль столовой. Так и есть, пусто. Ни души, лишь оставленные в спешке вещи напоминают о том, что кто-то совсем недавно здесь был.

На кресле лежал брошенный впопыхах отцовский пиджак. Вечно отец бросал его на этом кресле, отчего рукава заминались, а мать его за это корила. Но есть, однако, в мире вещи еще более постоянные, чем воздушные течения. В пепельнице обнаружилась полуистлевшая папироса, на столе — раскрытая книга, которую мать читала обычно за завтраком.

Судя по всему, родители были здесь совсем недавно, и Эрих непременно застал бы их, проснись он двадцатью минутами раньше. Но ничего не поделаешь. Отец уходил раньше всех, на рассвете, по заводскому гудку. Мать тоже редко задерживалась с утра дома. В этот раз она, видимо, не успела дождаться его пробуждения. Обидно, конечно, к тому же, остался без какао, но это не самая страшная штука в жизни, если разобраться.

Первым делом он прошел в ванную комнату, принявшись шумно умываться и лить на лицо ледяную воду, фыркая и лязгая зубами. Поначалу от холода пробирала дрожь, но кожа быстро налилась приятным жаром, в теле проснулась знакомая бодрость. Эрих относился к нему без снисхождения, и оно это знало. Будь ты хоть трижды магильер, а тело запускать нельзя. Когда их класс в прошлом году был в походе на Рейне, Эрих видел старших мальчишек из другой школы — загоревших до бронзового оттенка, сильных, смешливых. Они выглядели как юные боги, и Эрих поклялся, что к четырнадцати годам сам будет не хуже.

С преувеличенным старанием почистив зубы, Эрих вернулся в столовую. Глядеть на оставленные второпях родителями вещи отчего-то было тяжело. Точнее, само сердце тяжелело, когда он видел медленно остывающие следы их недавнего пребывания. Вместе с тем, Эрих поймал себя на том, что подолгу смотрит на эти вещи, пытаясь ощутить их запах, отчего подолгу безотчетно замирает на одном месте. Словно они несли на себе какой-то отпечаток, который очень важно было рассмотреть. Рассердившись на себя за детскую сентиментальность, Эрих быстро и решительно навел в столовой порядок. Сигарету вытряхнул в мусорник, а книгу матери, заложив шпилькой, препроводил в гостиную.

— Так-то лучше, — пробормотал он, оглядываясь, — А то раскидали тут…

Чтобы заглушить сосущую пустоту, которая всегда образовывается в безлюдной комнате, он включил радиоприемник. Захрипев, как умирающий от старости конь, тот заговорил мужским голосом, строгим, но мелодичным:

— …порядок — вот что нужно нынешней Германии и то, что она несет миру. Новый порядок, призванный навеки похоронить кровавые реликты прежних эпох и их нелепые страхи. Этому была посвящена речь нашего фюрера, рейх-секретаря Антона Дрекслера для выпускников штейнмейстерского училища в Бадене. «Вы — люди новой эры! — провозгласил фюрер, взирая на мужественные лица защитников Отечества, — Той эры, в которой германский народ наконец осознал свою миссию! Вы же — стальное оружие этой миссии, призванное воцарить новый порядок по всему миру. Вы — клинки, рассекающие сдавившую Европу коммунистическую гидру! И сейчас рейх кует множество новых клинков в огне своей гордости, чтобы все они встали на защиту Отечества…»

Эрих послушал бы и дальше, в груди, точно аккомпанируя звучному голосу, росла приятная опухоль радостной гордости — за себя, за страну, за рейхс-канцлера Дрекслера. Но голос быстро переменил тему, заговорив о прочих вещах, в которых Эрих разбирался куда меньше — о Судетской области, о «старых шакалах Европы», о лорде Ренсимене[1] и заокеанских провокациях. Эрих выключил радиоприемник и вернулся в свою маленькую комнату.

Ходить по пустой, хранящей лишь чужие запахи, квартире было неуютно. Эрих быстро собрался, натянув форму «дрекса», с затаенным удовлетворением убедившись в том, что форменные шорты ему уже малы, а рубаха скоро начнет трещать в плечах. На правый рукав Эрих натянул, тщательно оправив, повязку, в центре которой чернел угловатый и грациозный, как хищное насекомое, крест-филфот[2].

К повязке он относился особо трепетно, не доверяя матери ее стирать, и всегда делал это собственноручно. В портфель он, не глядя, бросил несколько учебников, зная, что они ему не пригодятся. На сегодня было уговорено с Троске прогулять занятия, так что от учебных принадлежностей требовалась одна лишь видимость. На кухне он захватил кусок сыра и хлебную горбушку — на завтрак времени не оставалось.

И точно, не успел он повязать «дрексовский» галстук, как в голове фугасным снарядом разорвался вызов Троске. Ощущения от этого были противные — точно кто-то кричит тебе изо всех сил в ухо, а на голове у тебя при этом звенящее от вибрации жестяное ведро. Искусство устанавливать «акустическую линию» требовало многих месяцев и даже лет тренировки, а кроме того, необходимо было учитывать помимо расстояния множество параметров, включая влажность воздуха и температуру.

Троске лишь недавно начал постигать науку «шептунов» и прилично отставал от Эриха, подобно всякому новичку пытаясь компенсировать опыт излишней силой. И часто это приводило к оглушительному результату.

«Эрих! Ты еще отлеживаешь бока? Выходи!»

«Совсем рехнулся, дурак? У меня чуть голова не взорвалась!»

«Я же не сильно!..»

«Помни, что господин Визе говорил про давление, балбес! У меня на плечах голова, а не дирижабль!..»

«Брось трепаться, лучше выходи!»

«Выхожу, не трусь!»

Эрих решительно распахнул дверь. Когда он вернется домой, мать уже будет ждать его. А еще наверняка его будет ждать полная чашка превосходного горячего какао, стоящая на кухне — извинение за утреннюю промашку.

Поколебавшись, Эрих пристроил отцовский пиджак на вешалку, ощутив исходящий от него густой запах шерсти, табака и мужского пота. От запаха этого отчего-то тупой иглой кольнуло в бок. Но, спускаясь по лестнице, Эрих даже насвистывал.

Троске ждал его возле подъезда, с деланной взрослой беспечностью поплевывая на тротуар. В младших классах, когда он лишь вступил в Юнгефольк[3], его высмеивали за детскую пухлость, но теперь, подбираясь к тринадцати годам, он уже не выглядел бесформенным карапузом, как прежде. Правда, все портили пухлые щеки и наивные, голубого цвета, глаза, безмятежно взиравшие на окружающий мир с добродушного лица. Троске втайне надеялся, что через пару лет у него начнет расти борода, и это исправит дело.

— Хайль Дрекслер! — крикнул он звонко, завидев Эриха.

— Хайль, — с достоинством отозвался Эрих.

— Чего так долго? У тебя что, ветер в голове?

— Уж лучше ветер, чем полный штиль, как у тебя!

— В порт?

— Спрашиваешь.

— А через типографию пройдем?

— Будто вчера не все увидел!

— Ну Эрих!

— Ладно, пройдем. Только если ногами шевелить будешь, а то до вечера не уложимся с тобой…

На счет порта было уговорено еще вчера. Как было достоверно известно, сегодня из отходил в свой первый поход «Тирпиц», закованный в броню линкор,при одном упоминании о котором все мальчишки-вассермейстеры делали такие загадочные и гордые лица, будто самолично его проектировали или, по меньшей мере, закручивали гайки.

Троске с Эрихом сходились во мнении, что все это ерунда, а корабли — огромные неуклюжие жестянки, которые в плане грациозности никогда не сравнятся с элегантными небесными хищниками из Люфтваффе. Но соблазн был слишком велик. Конечно, за прогул им прилично влетит на следующий день, но цена была вполне оправданна. Кроме того, господин Визе к ученикам-магильерам всегда относился куда снисходительнее, чем к обычным прогульщикам, что не было ни для кого секретом.

Обычного нарушителя дисциплины он мог на весь день поставить в угол классного кабинета или даже отвесить звонкий подзатыльник. Но если нарушитель носил на рукаве черно-красную повязку «Дрекслерюгенда», все ограничивалось устным внушением, столь же прочувствованным, сколь и, увы, предсказуемым.

«Вы, магильеры, будущее Германии! — вещал мистер Визе, и маленькие очки его торжественно блестели, — Помните об этом. Прочим позволительно допускать шалости, в конце концов, это часть низменной человеческой природы, не отмеченной магильерским даром. Но вы!.. Наследники великих древних германцев, надежда и опора страны, ее истинные граждане, как смеете вы оскорблять подобным образом имя магильера?..»

Более серьезного наказания за этим не следовало. Даже тогда, когда десятилетний тоттмейстер Гвидо оживил на уроке анатомии препарированную лягушку и заставил ее запрыгнуть на плечо фрау Кюхель, отчего последняя лишилась чувств.

Полицейский на углу улицы даже не вздумал спрашивать у школьников, куда они идут в учебное время, напротив, лишь уважительно, как взрослым, козырнул. Эрих на миг даже посочувствовал ему. Несмотря на свою форму и кобуру, тот был лишь человеком, представителем вымирающего, если верить сводкам Министерства Информации, вида. Проходя мимо него, Эрих ощутил себя несоизмеримо более значимой фигурой.

В этой мысли его укрепил обнаружившийся на афишной тумбе плакат. С плаката на него смотрел Антон Дрекслер, брат-близнец десятков других Дрекслеров, взирающих со стен домов. Издалека лицо рейхсканцлера Дрекслер выглядело жестким и непроницаемым, точно лицо суровой средневековой статуи. Уверенный, ничуть не смягченный круглой оправой очков, взгляд. Твердый контур подбородка. Даже короткие усики выглядели так, словно состояли из железной щетины. Рейхсканцлер Антон Дрекслер выглядел так, словно готов был сдержать рвущиеся британские армады, жаждущие зажечь Германию со всех сторон, одним лишь только взглядом.

Но Эрих знал, что впечатление это обманчиво. Только вблизи делалось видно, что лоб Дрекслера был покрыт глубокими морщинами, а глаза за очками — утомленные и запавшие. Эрих ощутил прилив сочувствия к этому человеку. К неимоверно сильному человеку, который вынужден держать титанический, немыслимый, груз, что именовался Германией. По радио его голос звучал уверенно и твёрдо, но глаза говорили о том, что весь этот груз, взваленный на его угловатые плечи последние пять лет, не прошел даром.

Надпись на плакате Эрих прочел машинально, хотя мог этого и не делать, доподлинно зная ее наизусть. «Истинный германец есть магильер». На других плакатах можно было разглядеть иные надписи, отпечатанные в едином стиле и тоже давно знакомые. «Каждый, кто намеревается стать настоящим гражданином своей страны, должен открыть в себе дух магильерства», — гласила самая длинная из них. Прочие были лаконичны в духе Дрекслера. «Твой магильерский талант — богатство Отечества», «Один народ, один Рейх, один дар», «Германия, проснись!».

— Как бы это понять… — пробормотал Троске, тоже вертевший головой по сторонам.

— Что понять?

Троске указал на ближайший плакат.

— «Истинный германец есть магильер». Это как получается, Эрих? Магильеры, выходит, это истинные германцы? Тогда кто же получаются все остальные, которые не магильеры? Они будто бы и не германцы? Как-то глупо выходит, не думаешь?

Эрих лишь головой покачал. Это было вполне в духе Троске, ляпнуть подобное. Неудивительно, что на прошлом «домашнем вечере[4]» он краснел и бледнел, не в силах вспомнить биографию Германа Херускера[5], а уж когда дело касалось предмета «Патриотическое воспитание молодежи», тут хоть уши затыкай…

— Надеюсь, ты не додумаешься спросить такое в классе? А то тебя, чего доброго, отправят в самую глухую баварскую деревню, разгонять навозных мух над выгребной ямой!

— Да перестань ты… — обиженно пробормотал Троске, — Я же тебя всерьез спрашиваю.

— Учебник открой. Или ты уже все страницы на самолётики пустил?

— Ни черта не понять в этом учебнике! Одно слово прочел, другое уже и из головы вылетело… У меня аж зубы болят от этой ерунды, честное слово.

— Смотри, чтоб пониже спины не заболело, — едко заметил Эрих, — Если господин Визе узнает… Он в лепешку разбивается, чтоб в твою пустую голову основы вбить, да толку?..

Троске засопел. Родители его были из крестьян, оттого и сам Троске отличался некоторой крестьянской медлительностью и неспособностью к усвоению печатного слова, что, впрочем, легко компенсировалось его живым умом, а также врожденной крестьянской смекалкой. Удивительно было, как легко он сошелся с Эрихом Бреммом, истым горожанином, легким на язык проказником и лучшим магильером класса — как два сапога рядом встали.

— Как друга прошу.

— Ладно, — сказал Эрих с деланным снисхождением, — Кто тебе еще, дураку, поможет… Слушай. Истинный германец обязательно магильер, и никак иначе. Это надо понимать с самого начала.

Троске не понимал.

— В нашей семье только я магильер, — сказал он нерешительно, — У предков этого не водилось. Хотя, по слухам, прадед воду заговаривать умел, но тут, сам понимаешь, не разберешь, магильерство это или просто болтали… Или школу нашу взять. Сколько там магильеров в «дексах» ходит? Один из сотни? И то, из многих такие магильеры, как из меня — кавалерист! Фумке из нашего класса хоть взять… Фойрмейстер он, как же! Он всем своим фойрмейстерством и сигареты подкурить не сможет, а все одно в «Дрекслерюгенд» поступил. Или Хансель. Он в безветренную погоду клочок ваты едва поднимает. А именуется люфтмейстером, как и мы.

— Остолоп ты, Троске, — проворчал Эрих, — Ничего-то ты не понял. Помнишь, как господин Визе про германскую расу рассказывал и про кровь?

— Проще кукушку в лесу понять…

— А вот взял бы и понял! Ничего сложного тут нет. Кровь наша, германская, особенная. Магильерство в ней растворено изначально, соображаешь? С давних времен, когда мы, германцы, дали рождение всей Европе. С тех пор кровь наша разошлась по всему миру, где ослабла, где ее водой разбавили, но все же… Если ты германец, значит, в каком-то колене ты обязательно магильер. Это наш особенный национальный дар. Тем мы отличаемся от лягушатников или «томми». Да и от прочих тоже.

— Тогда, получается, все мы магильеры? И тот полицейский на углу? И развозчик угля? И почтальон? И мойщик посуды?

— Все, — терпеливо кивнул Эрих, — Но зависит от крови, ученые давно установили.

Внутри каждого из нас есть магильерский дар, но не каждый может его пробудить. Мы вот с тобой смогли. Поэтому мы с тобой — настоящие германцы, по крови и духу.

Троске польщено улыбнулся, мгновенно сделавшись похожим на пухлощекого пастушка, несмотря на форму «Дрекслерюгенда» и портфель. «Слишком простодушен, — подумал Эрих невольно, — Понимает ли он главное? Или он из тех, для кого магильерский дар сродни ордену на пузе?.. Ведь это очень важно понимать. Магильерство — не просто награда, это и ответственность, и жертвенность, и…»

Забавляясь, Троске заставил затрепетать газету в руках сидящего на веранде кафе пожилого господина. Сперва у газеты задергались края, потом она выгнулась, как парашют, а потом облепила лицо пожилого господина, отчего тот едва не упал со стула.

— Прекрати, — зашипел Эрих, хватая приятеля за рукав, — Не будь ребенком!

Троске любил подобные неказистые забавы и частенько пускал в ход свой не очень-то развитый люфтмейстерский талант. Задрать юбку перепуганной гимназистке или заставить струю табачного дыма виться вокруг головы курильщика — на большее его, как правило, не хватало. Впрочем, Троске был добродушным парнем и трюками не злоупотреблял. Однажды он при полном безветрии добрых полчаса поддерживал в воздухе воздушного змея к радости дворовой ребятни.

Эрих подобных фокусов не одобрял, находя их ребяческими. С тех пор, как он получил форму и нож с надписью «Честь магильера зовется верностью», он избегал демонстрировать на людях свой дар, предпочитая оттачивать его без свидетелей. Он научился с особенным выражением смотреть на всех тех, кто не носил военную магильерскую форму или форму «Дрекслерюгенда», прохладным, вежливым и немного кисловатым — как проникший с севера ветерок, вынужденный соприкоснуться со скучной южной равниной.

Но все-таки люфтмейстерскому таланту находилось применение за пределами классной комнаты. Одним из самых полезных трюков был «перехват». Изящный и простой в исполнении приём Эрих в совершенстве освоил еще в десятилетнем возрасте. Заключался он в установлении акустической линии, но не между собеседниками, чему люфтмейстеры учились в первую очередь, а между источником любого звука и «блуждающим ухом», как именовали специального люфтмейстера-слушателя, готового подключиться к невидимой телефонной линии. Такой люфтмейстер имелся в каждом полицейском участке, и Эрих уже знал — для чего.

В одиннадцать лет он, прячась в кустах на школьном дворе, услышал, как классный истопник сказал в сердцах дворнику: «Возятся с этими недомерками-магильерами, как с принцами, а у них уже вон зубы крокодильи отрастают… В кого эти зубы потом вцепятся, хотел бы я знать?..». Установленный одиннадцатилетним Эрихом «перехват» был не идеален, но его хватило, чтоб донести слова истопника полицейским. На следующий день старый истопник исчез бесследно, а через несколько дней на замену ему пришел новый.

С тех пор Эрих завел привычку внимательно слушать все воздушные колебания в радиусе нескольких сотен метров от себя, а в хорошую походу его слух распространялся и до километра. Он способен был распознать шепот за двести шагов и установить акустический канал менее, чем за пять секунд.

Вожатый в лагере, где «дексы» проводили время летом, осмелился рассказать анекдот про рейхсканцлера и таксу. Спустя полчаса за ним прибыл автомобиль с парой полицейских, увезший его в неизвестном направлении. То же самое произошло со словоохотливым соседом Бреммов, дядюшкой Данкелем, который не прочь был после сытного обеда обсудить политическую ситуацию и даже позволял себе замечать, что рейхсканцлер местами довольно смутно представляет себе политические реалии. К удивлению родителей Эриха, дядюшка Данкель пропал бесследно ночью, не оставив ни записки, ни нового адреса.

Переносить с помощью колебаний воздушных масс звуки оказалось лишь немногим сложнее, чем работать с запахами, а уж это Эрих прекрасно умел с самого детства. Оставалось лишь шлифовать технику, и это тоже давалось ему без труда. Идя по улице или сидя за партой, Эрих мысленно раскидывал во все стороны невидимые акустические дорожки, впитывая все доносимые ими звуки. Обыкновенно звуки эти были скучны и непримечательны, но иногда встречались и ценные находки.

Как и в детстве, Эрих ощущал себя живой радиостанцией, которая жадно нащупывает радиоволны, идущие изо всех точек земного шара. Он ловил ценные передачи, пропуская те, что не представляли для него интереса. Это приносило плоды. Во-первых, его отметки в школе значительно улучшились, а господин Визе, лукаво сверкая очками, даже именовал «господина Бремма» одним из подающих надежды учеников и гордостью нации. Во-вторых, это позволяло чувствовать себя полезным. По-настоящему полезным.

Как и прочие «дрексы», он маршировал в строю, участвовал в «домашних вечерах», готовил поздравительные открытки, штудировал военную историю, собирал металлолом для армейских нужд, был членом школьного «Магильерского листка», но все это не приносило желаемого удовлетворения, не приближало к настоящим люфтмейстерам, а короткие «дрексовские» шорты ни шли ни в какое сравнение с элегантной магильерской униформой нового образца.

«Перехваты» его делались все сложнее и эффективнее. В мгновение ока Эрих доносил до ушей дежурного люфтмейстера из участка подозрительные слова, брошенные кем-то в очереди или посреди улицы. Иногда это касалось его одноклассников или соседей. Как правило, они пропадали. Не было ни скандалов, ни выстрелов, ни слез. Люди попросту исчезали — ученики не являлись на уроки, а соседи внезапно переезжали. Эриха это вполне удовлетворяло — он не любил, когда стреляли или выбивали двери, это заглушало его слух. А так можно было представить, что все происходит само собой. Просто кто-то выключил передающую антенну — и радиоприемник просто отметил, что пропала одна частота… Будничное, обыденное событие, ведь радиоволн в мире бессчетное множество и, если подумать, не так уж они все нужны.

Эрих наловчился делать «перехват» как автомат, едва лишь расслышав некоторую комбинацию слов. Приобретенный рефлекс — так, кажется, это называлось на уроках биологии. Этот рефлекс никогда не спал.

— Так что же с прочими? — напомнил Троске, бросив газету, — Им как быть? Что же они, не германцы?

— И да и нет, — ответил Эрих сдержанно, думая над тем, как бы растолковать это приятелю, — Смотри. С одной стороны, они германцы, потому что одной с нами крови, с другой стороны — они все-таки не совсем настоящие германцы. Хуже нас, настоящих. Не полноценные до конца, понимаешь?

Троске задумчиво кивнул и стал жевать полную губу.

— Вроде как.

— Рано или поздно они все станут настоящими, — пояснил Эрих, — фюрер обещал, что это произойдет не позже, чем через два поколения. Нужен научный подход, только и всего. Ученые определят количество нужной крови, а те, в ком кровь от природы жидковата, будут проходить специальное обучение… Так что рано или поздно все станут магильерами. Полноценными германцами. А наша задача — показывать им пример и вести вперед, как и подобает авангарду нации.

Последнюю фразу Эрих взял из радиопередачи, услышанной на прошлой неделе, она понравилась ему своей звучностью, и еще тем особенным чувством, которое рождала в душе. Поневоле представлялось, как он марширует, подтянутый, уверенный в себе, мужественный, с винтовкой в руках. Разумеется, уже не в «дексовских» тряпках, а в настоящем магильерском мундире. И вокруг — прочие мальчишки из класса. Они — авангард. Железная стена рейха. Они указывают путь и они же защищают тех, кто идет следом, безликую, восхищенно гудящую толпу. От этой мысли всегда делалось сладко в горле, почти как от материнского утреннего какао.

— А как же прочие? — бесцеремонно спросил Троске, разрушая эту картину, — Англичане, французы, русские? У них тоже есть магильеры.

Эрих презрительно усмехнулся.

— За многие века жизни на одном континенте они приобрели частицу древней германской крови, только все равно им с нами не тягаться. Они не полноценные, если ты понимаешь. Не настоящие.

— То есть, они вроде как товар второго сорта?

Эрих кивнул. Может, Троске и не великого ума человек, но вот в пейзанской проницательности ему не откажешь. Сразу схватывает суть, если растолковать как надо.

— Именно так и есть, второй сорт. У таких нет будущего, они живут лишь тем, что используют германские силы и волю к жизни. Как паразиты или вроде того.

— Но войну-то они выиграли, — обронил Троске без особой уверенности, даже стыдливо.

Эрих вскинулся мгновенно, точно внутри него сам собой пришел в действие какой-то механизм. Простой и надежный, многократно испытанный. Заведенный, готовый лишь нажатия кнопки, чтобы сработать.

Эрих внутренне обмер, пытаясь разрядить его. Кажется, он едва безотчетно не запустил «перехват». Вот это был бы номер. Своего приятеля чуть сам не отправил в небытие. Чуть не затушил эту бестолковую, но безвредную, в сущности, частоту.

— Ни черта они не выиграли! — выкрикнул он резко, чтоб забить поглубже в грудь собственный испуг, — Историю лучше бы учил, башка садовая. Это мы разбили их наголову. Британцев, лягушатников и прочих. Мы уже готовы были взять Париж, когда нам ударили в спину проклятые коммунисты!

Троске нахмурился и часто закивал.

— Я помню, Эрих, помню. Иностранные шпионы науськали самых продажных подлецов против германских магильеров, устроили настоящую травлю. Это было самое настоящее предательство. В результате вместо победы нам пришлось заключить унизительный мир на их условиях.

— Вижу, хоть что-то в твоей голове оседает, — одобрительно сказал Эрих.

— Только кое-чего я все же не понимаю.

— Теперь-то чего?

— Ну… Если мы, магильеры, воплощаем в себе всю суть германского народа, отчего нашлось так много людей, которые решились на предательство? Понимаю еще на счет тоттмейстеров… Этих ублюдков никто не любит. Но прочих-то за что?

Эрих задумался. Вопрос был хитрее, чем казался. Чтобы понять, как на него отвечать, он в свое время прочитал много статей и листовок. И гордился тем, что самостоятельно смог найти верный ответ.

— Понимаешь, Троске… — медленно сказал он, — Магильеры стали жертвой коммунистов. Коммунисты пытаются убедить всех в том, что строят общество равных, но равенство это гнилое и вырожденческое, как равенство канализационных крыс. И магильеры не вписывались в их планы. Магильеры казались им особенными, вышестоящими. А крысы такого не терпят. Они начали подзуживать народ, используя деньги иностранных шпионов. Распространять слухи, что магильеры — цепные псы кайзера, аристократы и выскочки. Что они казнили мирные демонстрации в восемнадцатом году. Были те, кто им поверил. В то время было много отчаявшихся и испуганных.

— И они боялись…

— Нас, — Эрих позволили себе короткую усмешку, — Их заставили бояться. В попытке устроить свое фальшивое равенство, они решили попросту устранить всех тех, кто в него не вписывался. Крысы решили уничтожить тех, кто был выше них. Пригнать всех к единому знаменателю, как в арифметике. И у них почти это вышло.

— Потому что не было Дрекслера?

Совершенно верный ход мысли, внутренне одобрил Эрих, чувствуя, как окончательно разряжается взведенное было устройство. Троске не предатель и не вредитель, он просто не всегда поспевает мыслью за прочими. Если ему хорошенько растолковать, он мигом все сообразит.

— Да, отчасти и поэтому. Дрекслер в ту пору был фронтовым офицером. Еще не было партии, не было тысяч сторонников и преданных последователей. Он не мог предугадать величайшего предательства в германской истории, но он сделал все, чтоб спасти будущее нации. Он увел всех своих единомышленников в подполье. Ордены разгромили, всех выявленных магильеров казнили или выслали из страны, но так только выглядело со стороны. На самом деле тысячи магильеров годами напролет напряженно работали, чтоб сломить крысиную систему и вернуть Германии ее истинный облик… Только крысы уничтожают тех, кто выше них. Задача нашего современного общества в том, что подтянуть до нашего роста тех, кто ниже.

— Что ж, спасибо Дрекслеру, — Троске шутя отсалютовал уличному коту, рывшемуся на помойке, — И Национальной магильерской партии Германии, конечно.

— Не шутил бы ты с этим.

— Я не шучу, — серьезно сказал Троске, — Слушай, а как тогда на счет женщин?

— Что ты имеешь в виду?

— Женщины же не могут быть магильерами? Как с ними тогда? Ведь не может такого быть, чтоб они не были нашей крови!

Эрих смутился. По этому вопросу он так и не смог составить собственного и достоверного ответа. Быть может, потому, что многие статьи и радиопередачи по этой части часто противоречили друг другу.

— Ах, женщины… Пока среди них магильерок нет, но это, конечно, временно. Просто они слабее по духу и германская кровь в них проявляется слабее. Скоро, конечно, и среди женщин появятся свои люфтмейстеры и прочие…

— Я понял, — сказал посерьезневший Троске, — Спасибо, Эрих. Теперь у меня все на места встало.

— Если что, обращайся, всегда вправлю обратно, — грубовато сказал Эрих, ощущая, тем не менее, внутреннее удовлетворение.

В классе к нему часто обращались за помощью, особенно когда речь касалась патриотического воспитания молодежи и истории Германии. Господин Визе хоть и уделял этим предметам много времени и сил, был довольно посредственным педагогом, а манера его изложения была такова, что за деталями совершенно терялась суть. Не удовлетворенный одним лишь учебником, Эрих прочел все, что смог раздобыть, жадно глотая партийные брошюры вперемешку с мемуарами военных генералов.

Но окончательная ясность пришла лишь после «Моего политического пробуждения» Антона Дрекслера. Троске, сам того не подозревая, высказался крайне метко. Эта книга действительно расставляла все по своим местам, причем даже те вещи, которые, казалось, и так прежде находились на своих местах. Просто иногда вещь не сразу находит свое истинное место, вот в чем фокус.

Проходя мимо сгоревшей типографии, «дрексы» непроизвольно сбавили шаг.

Пожар давно закончился, но развороченное и обугленное здание, похожее на смрадный остов человеческого тела, выеденный изнутри, еще распространяло вокруг гарь. Эрих помнил, как оно горело. Как в ночи трещали огненные языки, жадно рвущиеся из окон, и какая-то женщина истошно кричала: «Пожар! Вассермейстеров! Пожалуйста!». Но вассермейстеров на месте не было. Зато была небольшая шеренга молодых фойрмейстеров в «дрексовской» форме. Это были ребята из старших классов, как две капли похожие на тех, с Рейна. Тоже очень мужественные, красивые, только не смешливые, на лицах их было торжественное и мрачное выражение. Они замерли статуями, направив руки на полыхающее здание, и из обугленных оконных проемов выстреливали жирные огненные лепестки, а внутри что-то оглушительно трещало и гудело…

Младших к пожару не пустили, они остались за спинами фойрмейстеров, держа над головой транспаранты «Долой грязь с газетных листов!» и «Чистота магильерской крови священна!». Кожа на лице горела от близкого жара, но никто не пытался отойти. Все с восторгом и ужасом наблюдали за тем, как с грохотом проваливается внутрь крыша, а всепожирающее пламя выкидывает наружу остатки своего пиршества — обломки горящей мебели и перекрытий.

Эрих помнил, как стоял в шеренге прочих, онемевший от благоговейного восторга, до тех пор, пока здание типографии окончательно не превратилось в грязную обожженную коробку со слепыми провалами окон. Только потом он вернулся домой, и мать сильно ругалась — его форма оказалась буквально пропитана дымом, а местами и пропалена. Хватило ей тогда работы…

Вспомнив про мать, Эрих опять испытал краткий приступ непонятной и не имеющей никаких оснований тоски. Вновь вспомнилась чашка с дымящимся какао, ждущая его по утрам.

«Сопли утри! — приказал он себе мысленно, — Небось, не бросит она тебя, дурака».

Вечером, когда он вернется, мать будет ждать его дома. Уставшая после службы, раскрасневшаяся от жара — не пожарища, а домашней печи — улыбающаяся. Сразу же подаст на стол и, пока он жадно ест, удовлетворяя аппетит растущего тела, будет говорить о тех вещах, о которых говорят все матери без всякого смысла, но которые отчего-то так приятно слушать: о соседке, старенькой фрау Шток, о ценах на лук, об уличных украшениях на Фольк-штрассе, о чем-то еще… А он, Эрих, будет морщиться и делать вид, что вся эта бессмысленная женская болтовня его утомляет.

Отец, конечно, не станет делать ничего такого. Он гордится своим сыном-люфтмейстером. Пожмет ему руку, как взрослому, а потом бросит по своей обычной привычке пиджак на кресло и станет читать какую-нибудь книжку в замусоленном переплете, распространяя вокруг табачный смог. Мать оторвет его от этого занятия только тогда, когда за окном стемнеет. Заодно потребует выключить радиопередачу «Юные магильеры на службе Отчизне» и поставит какой-нибудь блюз с польской радиостанции. Оба, и Эрих и отец, будут вынуждены повиноваться. Кровь кровью, а спорить с женщиной совершенно невозможно…

В природе есть вещи изменчивые — и постоянные. И Эрих, только недавно начавший изучать магильерскую науку, знал, что законы рождения воздушных масс при всей их капризности относятся к постоянным и неизменным.

Как и вечера в семье Бреммов, которые всегда останутся прежними, что бы ни происходило со всем остальным миром.

Площадь перед сожженной типографией до сих пор была усыпана, как мертвыми черными птицами, обугленными газетами из ее подвалов. Вероятно, там хранили старые подшивки. Эрих не любил газет, но, подчинившись смутному порыву, поднял одну, пострадавшую менее прочих. Он поймал первую же строчку под траурной обугленной бахромой и прочитал:

«…в личности автора дневников. Сегодня кайзеровские магильеры кажутся лишь уродливой тенью прошлого, дергающейся в свете пламени политических реформ, но многие наши читатели, несомненно, помнят то время, когда магильерские Ордены служили опорой престола и карающими мечами кайзеровского самодержавия. Повелители огненной стихии, фойрмейстеры, хозяева воды, вассермейстеры, ведающие жизнью лебенсмейстеры, властители небес, люфтмейстеры, и штейнмейстеры, чьей воле подчинялся камень — их синие мундиры долгие века были символом нерушимости кайзеровской власти. Эти мечи, как бы хорошо они ни были закалены вековым почитанием, не выдержали горнила Мировой войны, как не выдержал ее и сам кайзер».

— Что пишут? — спросил Троске, заглядывая через плечо.

— Дрянь пишут, — коротко ответил Эрих, швырнул обгоревший лист прочь и тщательно вытер руку от пепла, — Правильно их сожгли. Чуму только огнем выжигать и можно.

— Угу. А помнишь Марш Мертвецов?

Эрих помнил, хоть и смутно — тогда ему было лишь девять. Это случилось после поджога коммунистами рейхстага, когда отряды Дрекслера, выполняя волю германского народа, разогнали мятежных депутатов, арестовав несколько десятков подпольных коммунистов. Спустя неделю в газетах было объявлено об их расстреле, после чего никто не ожидал увидеть предателей Германии вновь.

Но они вернулись.

Они вошли в город на рассвете, медленно движущаяся процессия, сопровождаемая испуганными криками прохожих и грохотом оконных рам. Они шли медленно, покачиваясь, как тяжелобольные, но отчего-то в ногу, как солдаты на параде. В мертвых выпученных глазах еще торчали монокли, гниющие конечности еще обтягивало дорогое сукно, но это уже не имело никакого значения. Мертвецы шли по улицам города, не глядя по сторонам, десятки белых, как глина, лиц равнодушно смотрели на испуганных зевак.

Шествие было торжественным и долгим. Мертвецы пересекли весь город, оставляя за собой смрад разложения, при этом их тронутые трупным окоченением челюсти рывками дергались, а глотки исторгали из себя монотонную, лишенную всяких человеческих интонаций, речь — «Мы предали Германию и более недостойны жизни. Мы мертвы, но не заслуживаем смерти. Мы предали германский народ, и смерть отказывается сжалиться над нами. Помните нас. Помните цену предательства».

Марш Мертвецов проводился лишь единожды, но впечатления от него въелись так глубоко, что мальчишки до сих пор частенько его вспоминали. Поговаривали, участников марша сперва хотели утопить в реке, но воспротивились лебенсмейстеры, испугавшись загрязнения ее трупными ядами. После чего мрачную процессию отправили на танковый полигон за городом, где свалили в одну яму и, еще дергающихся, засыпали землей. Эриху иногда представлялось, что тела предателей даже на многометровой глубине продолжают свой бесконечный рассказ о предательстве, шевеля полусгнившими языками…

Нет уж, лучше огонь. Красивее и чище. Германии не нужны мертвецы, чтобы двигаться вперед. Один раз уже обожглись, довольно.

Спускаясь к порту, Троске отколол очередной трюк, использовав простенький «перехват». Создал акустический канал между судорожно гудящей клаксоном машиной, пробирающейся по улице, и женщиной, идущей в двух кварталах от них. Сделано было наспех, неаккуратно и даже топорно, но результат превзошел все ожидания. Услышав под ухом автомобильный гудок, несчастная фройляйн подскочила от неожиданности посреди пустой улицы и упала, вертя головой по сторонам.

Троске довольно напыжился. Так, будто по меньшей мере поднял в воздух танк.

— Ну как? — спросил он, набиваясь на похвалу, — Ловко?

Эрих только вздохнул. Полное ребячество. Подобным образом допустимо развлекаться, если тебе десять лет, но раз уж примерил форму Дрекслерюгенд, можно найти своим умениям более полезное применение. Полезное и для себя и для Германии. Однако он ничего не ответил, чтоб не обижать Троске.

Слухи не обманули — «Тирпиц» покидал порт. Эрих и Троске перебрались через забор в том месте, где не видно было солдат, прошли сквозь несколько старых складов и очутились на укромном пирсе, где швартовались лишь буксиры да старые углевозы. Прекрасный наблюдательный пост, из которого акватория порта была видна как на ладони.

Устроившись на груде пустых снарядных ящиков, Эрих и Троске долго наблюдали за тем, как обманчиво-неповоротливая серая туша линкора неспешно отдаляется от берега. От одного вида этого океанского исполина захватывало дух. «Тирпиц» отошел слишком далеко, чтоб можно было различить фигурки людей на палубе или, тем более, цвет их мундиров, но Эрих знал, что сейчас множество магильеров напряженно работает, обеспечивая кораблю надлежащую скорость.

Бортовые вассермейстеры уменьшают плотность воды под его килем и образуют попутные подводные течения, штейнмейстеры следят за рельефом дна и рассеивают случайные отмели, фойрмейстеры следят за работой двигателей, а люфтмейстеры обеспечивают кораблю десятки каналов связи, более надежных, чем в силах предоставить любая радиостанция. Не имей «Тирпиц» в команде магильеров, это была бы попросту скорлупка из бронированной стали и ничего более. Именно магильеры превратили ее в смертоносный и эффективный инструмент, который будет использован во славу Германии.

— Чего пялитесь, ветроплюи?

Эрих встрепенулся. Неподалеку от их с Троске наблюдательного поста пристроились пятеро мальчишек. Лет им было не меньше четырнадцати, а может, так казалось из-за их рано повзрослевших чумазых лиц, просоленных, кажется, насквозь. Портовые крысы, мгновенно определил Эрих, имевший достаточно богатый опыт по части уличных драк, скорее всего, дети здешних докеров, промышляющие в порту. В полную силу бить не будут, понял он, с равнодушным видом разглядывая пятерку в потрепанных обносках, не дураки. Связываться с владельцем дрекслерюгендовской формы — себе дороже. Так что ни ножей не будет, ни пальцев в глаза. А вот поколотить и сбросить с пирса в сердито пенящееся майское море — это запросто. Пожалуй даже, для них это вопрос уличной чести — отстоять свой крысиный угол от самодовольных сопляков-магильеров.

— Глаза есть — вот и пялимся! — бросил Троске с откровенным вызовом. Выросший в деревне, он тоже был не дурак помахать кулаками, да и комплекцию для этого имел самую подходящую, — Или кто-то нам запретить вздумал?

— Дрексы блохастые, — один из мальчишек виртуозно сплюнул в море сквозь зубы, — Надоело, значит, сквозняки пускать? В водяных решили переметнуться?

«Водяных» портовые всегда уважали, осмеливаясь их бранить лишь за глаза. Умелый вассермейстер умеет впечатлить неприхотливого зрителя. Или даже навести ужас. Люфтмейстерские фокусы куда как менее зрелищны. Не показывать же этому крысиному отродью, как может бесконечно парить воздушный змей?.. Едва ли они подозревали, что некоторые фокусы куда менее забавны. Те, которые господин Визе строго-настрого запрещал использовать вне учебного класса.

— Сквозняк у тебя из задницы доносится, — огрызнулся Эрих, разворачиваясь к портовым всем корпусом и стараясь держаться с вызывающей непринужденностью, — И если надо, я его могу обратно загнать. Только гляди, как бы не лопнул.

Что потасовки избежать не удастся, он понял почти сразу. Будь магильеров больше, портовые не полезли бы, но пятеро на двоих — вполне подходящая для них расстановка. К тому же, и свидетелей здесь не найти. Два юных магильера в начищенных школьных ботинках, с портфелями — превосходная мишень для того, чтоб забыть на какое-то время о вечно донимающем голоде и пьяных в стельку отцах.

— Магильеры, — презрительно выдохнул один из мальчишек, — Щенки вы дрянные, а никакие не истинные германцы, вот что я думаю.

— Всем известно, что портовые — сплошь коммунисты, — сказал на это Эрих, поднимая кулаки.

— Сам ты коммунист!

— Давай, иди сюда, и посмотрим, кто тут коммунист…

Драка завертелась мгновенно и зло, без плана и схемы, как возникают обычно мальчишечьи драки. Все семь фигур в одну секунду оказались смешаны, и мир вдруг превратился в калейдоскоп мелькающих лиц, искаженных от ярости. Эрих успел лягнуть того, что был справа, и получил в отместку два чувствительных тычка в живот. Тяжелые ботинки пришлись как нельзя кстати. Задыхаясь от злости, он впился в тощее тело портового мальчишки, узкое и верткое, как рыбешка, и швырнул его на землю, хорошо наподдав напоследок ногой в бедро.

Но портовые знали хорошие ухватки и дрались не впервые.

Едва разделавшись с одним противником, Эрих ощутил, что его самого швыряют вниз. Он завертелся, как подхваченный порывом ветра лист, с трудом понимая, где верх, а где низ, а потом на него посыпались удары. Кто-то навалился на него и стал нещадно колотить, размеренно и сильно. От каждого удара в голове лопались золотые искры, а мир дрожал и подпрыгивал.

Эрих пытался встать, но сразу двое держали его за ноги и тянули вниз, как гири. Эрих изо всех сил работал кулаками, но удары выходили смазанными и не всегда находили цель.

Кто-то из портовых, изловчившись, саданул ему локтем в нос. В ноздрях мгновенно захлюпала кровь, на рубахе расцвели грязно-алые горячие кляксы. Удар в нос — самое обидное, что только может быть. Нос начинает хлюпать, и ощущение боли не идет ни в какое сравнение с ощущением детской обиды и беспомощности. Эрих зарычал и ударил в глаз одного из нападавших, так, что тот с проклятиями отскочил, прижимая к лицу ладонь. Судя по доносившимся обрывкам криков, Троске катался по земле где-то рядом.

Эрих ударил ботинком в чью-то грудь и, отдуваясь, поднялся на ноги. Его пытались опять повалить, но поздно. Он успел выставить перед собой руки, уже не сжимая их в кулаки. Слишком сильно растопырены пальцы для хорошего удара. Но бить он и не собирался.

Первого нападавшего отшвырнуло невидимой силой в сторону, так, что он врезался в бухту окаменевшего от времени троса и, взвизгнув, скатился по ней. Второй попытался ринуться на Эриха, наклонив голову, но вдруг замер и схватил себя руками поперек живота, так, будто у него возникла сильнейшая желудочная колика.

— Еще шаг, и твой желудок взорвется, как воздушный шар, — раздельно сказал Эрих, покачиваясь и сплевывая кровавыми сгустками на землю, — Понял, крысеныш?

Портовый что-то едва слышно подвывал. Судя по выпученным глазам, он ощущал себя как готовый лопнуть в любой момент воздушный шарик.

— Троске, ты цел?

— Порядок, — пропыхтел тот, потирая наливающийся свежим багрянцем синяк на скуле, — Может, лопнешь его как лягушку через соломинку, а? На магильеров толпой нападать… Выродки. Шваль портовая.

Эрих ощущал злорадное удовлетворение. Решили, значит, на люфтмейстеров набросится, смельчаки? Зря… А ведь это был еще не самый действенный прием из магильерского арсенала. Были и куда более опасные, которых в учебниках не было, но о которых шепотом рассказывали друг другу «дрексы» за школьным забором.

Но злость на удивление быстро покинула его. Вышла, как раскаленный воздух из пробитой во многих местах оболочки. Эрих не собирался сразу отпускать обидчиков, предполагая хорошо помучить их. Опрокидывать с ног ударами жесткого, как пощечина, ветра, заставлять ходить друг за другом строем, придерживая раздувшиеся животы, швырять их в море…

В его руках была сила, которой покорялись воздушные массы. Была возможность. Но злости уже не было. Ее сменила усталость. Такая же, как у каменного Дрекслера с плакатов. От нее руки тяжелели и клонились к земле.

— Пошли вон. Все.

Портовые исчезли бесшумно, как самые настоящие крысы. Эрих даже не проводил их взглядом.

Троске не скрывал разочарования.

— Быстро же ты их отпустил!

— Пусть катятся куда хотят.

— Тебе, вроде, прилично всыпали. Нос как картошка…

Эрих машинально потер разбитый нос.

— Плевать, я на них не злюсь. Они не противники. Всего лишь плевки под ногами для нас, магильеров. Я мог разорвать хоть их всех прямо тут, но к чему? Они ведь даже не люди в полном смысле этого слова. Они… — Эрих попытался найти нужные слова, но обычно послушный мозг забуксовал, то ли от усталости, то ли под воздействием еще не испарившегося из вен адреналина, — Такие… примитивные, такие жалкие. Через несколько лет они станут вымирающей породой, лишенной будущего. Так стоят ли они магильерской злости?..

— Нет, наверно, — неуверенно сказал Троске, разглядывая приятеля с каким-то новым выражением на лице, — Ты прав. Мусор они, и все тут. Не люди даже, если разобраться. Не будет у них никакого будущего.

— У Германии есть только одно будущее, — сказал Эрих, чувствуя неожиданную гордость, внезапно горькую, отдающую кровью из носа, и положил руку на плечо приятеля, — И это будущее — мы.

Домой он возвращался в сумерках, голодный и уставший.

В домах золотистыми теплыми искрами зажигались звезды и Эрих, идя мимо них, наблюдал за тем, что происходит за прозрачной стеклянной преградой. За смеющимися людьми и звенящей посудой. За обидами, улыбками, ссорами и поцелуями. Несмотря на то, что день выдался жаркий и майский вечер дышал свежим весенним теплом, он ощущал озноб. Как если бы оказался в центре ледяной воздушной массы. В последнее время он все чаще ощущал это. Но холод, конечно, пройдет, как только он вернется домой. Дома не бывает холодно.

Но когда он положил руку на ручку входной двери, ему показалось, что та на ощупь как лед. В окнах горел свет, и Эрих на несколько секунд замер в неподвижности, пытаясь разглядеть, не шевельнется ли внутри квартиры чья-то тень.

— Я уже дома! — крикнул он в прихожей, с грохотом кидая портфель в угол. Портфель был заботливо протерт от городской пыли и водорослей. На тот случай, если родители пожелают спросить, что было в школе, заранее был заготовлен подробный ответ. И про скучного господина Визе и про магильерские задачки по определению температуры и скорости воздушного потока. Даже нос, главная улика против него, как будто бы принял свою естественную форму.

— Эй, мам! — закричал Эрих нетерпеливо, — Ты не представляешь, что сегодня на уроке творилось. Учитель задал сегодня Вальтеру задачку про воздушный шар, ну знаешь, это где надо рассчитать подъемную силу шара, который на высоте двадцать метров и летит по ветру со скоростью сорок километров в час. Этот болван Вальтер перепутал скорость с высотой и…

Никто не отозвался. Квартира, впитав в себя стук его собственных шагов и крик, ответила молчанием, в котором можно было разобрать лишь приглушенное ворчание старых труб.

— Отец!

Отец не вышел, чтоб его встретить, хотя смена на заводе давно должна была закончиться. Даже не подал голоса. Ну конечно, сидит в гостиной и нарочно молчит, чтоб его разыграть. Эрих, сдерживая смех, в несколько шагов оказался там. И замер, глотая воздух. Гостиная была пуста, как и прихожая. Запахи остались те же, что и прежде. Запах табака и пота, запах цветов и старого дерева, запах зубного порошка и пыльного ковра. На стене висел, удрученно молча, радиоприемник. Лежала никем не тронутая книга, заложенная шпилькой.

Родителей не было. В квартире стояла тишина. Промеж стен сгустилась огромная, ничем не потревоженная, воздушная масса. И Эрих почувствовал, что воздух в ней разряжен до такой степени, что и дышать сложно. Он даже покачнулся от мгновенно налетевшей слабости. Но это быстро прошло.

Чтобы задавить эту тишину, Эрих сделал первое, что пришло в голову, привычно щелкнув выключателем радиоприемника. Диктор монотонно бубнил про шахты в Руре: какой-то штейнмейстер удостоился получения партийной награды за рекордную добычу угля. Следом было зачитано сообщение о новейшем самолете марки «Мессершмидт», который под управлением пилота-люфтмейстера поставил рекорд скорости в семьсот сорок пять километров в час. Радио по вечерам ловило плохо, хрипело больше обычного, и Эрих пожалел о том, что не умеет уменьшать ионизацию воздуха, как старшеклассники. Впрочем, следом шло долгое и скучное сообщение об ожидаемом урожае, дослушать которое до конца он не сумел.

Он всегда любил радио. Может, оттого, что невидимый радиосигнал, пронзающий все слои атмосферы, несущийся подобно пуле, казался ему чем-то связанным с люфтмейстерским искусством. Даже душа на миг сладко замирала, стоило лишь представить, как этот радиосигнал несется в невообразимой высоте, огибая всю планету…

Эрих стал крутить верньер настройки. Из Франкфурта передавали танго. Дюссельдорф рассказывал что-то скучное о Лиге Наций. Радиостанция Лейпцига передавала прогноз погоды. Наконец Эрих добрался до знакомой ему берлинской частоты. Одно незаметное движение пальцами, и треск помех сменился звучным, хоть и резким голосом, хорошо знакомым, напряженным, как воздух в преддверии грозового фронта:

— Вместо молодежи, которую воспитывали получать удовольствия от жизни, подрастает иная молодежь. Она воспитывается в духе готовности к жертвам, лишениям. И прежде всего в духе взращивания здорового, способного противостоять испытаниям, магильерского духа. Так как мы верим, что без подобного духа не может быть здоровой нации, как не может ее быть без самих магильеров, ее плоти и крови…

Отец не любил слушать Дрекслера. Он всегда мрачнел, когда этот голос доносился из радиоприемника, и просил переключить волну. Из-за этого у него с Эрихом случались небольшие стычки.

— Переключи на музыку, будь добр.

— Мне надо дослушать. Завтра «домашний вечер», все будут обсуждать эту речь.

— Можно подумать, к утру она не будет отпечатана во всех газетах, включая справочник садовода.

Эрих мрачнел от подобных слов. Отношение отца к Дрекслеру было ему непонятно. Разумеется, отец не мог его не любить, ведь он был умен, даже отработал какое-то время доцентом в научном институте. А всякий умный человек знает, кем Дрекслер стал для германского народа. Но отец вел себя как-то странно. Не спорил, не ругался, лишь вставлял непонятные и ни к чему не ведущие реплики, бессмысленные, как звук помех на линии. Понимай как хочешь.

— Это великий человек, отец.

Тот загадочно хмыкал.

— Ну, если так говорят по радио, глупо с этим спорить. Однако же я предпочитаю вечером слушать музыку.

Но сегодня никто не мешал Дрекслеру страстно говорить из радиоприемника, все соответствующие радиосигналы беспрепятственно проникали в дом Бремме, чтоб обернуться словами:

— Марксизм отрицает в человеке ценность личности, он оспаривает значение народности и расы, отнимая таким образом, у человечества предпосылки его существования и его культуры. Если бы марксизм стал основой всего мира, это означало бы конец всякой системы, какую до сих пор представлял себе ум человеческий. Для обитателей нашей планеты это означало бы конец их существования. Единственная система, способная не просто противостоять заразному марксизму, но взять над ним верх, это магильерство. Кто-то утверждает, что магильерство есть лишь умение взаимодействовать с материей в разных ее формах, но такие утверждения недальновидны или откровенно наивны. Магильер — это прежде всего обладатель особого духа, который позволяет воздействовать на физические законы, делая их необязательными. Но может ли такой человек жить внутри единообразной серой массы «товарищей»? Никак не может! Он будет рваться ввысь, срывать одно ограничение за другим, стремиться к бесконечному совершенствованию своего таланта, и тем самым служить ракетным ускорителем для всей страны. Если таких двигателей лишь несколько тысяч, движение едва ли будет сразу заметно. Но их может быть десятки миллионов! Рано или поздно все германцы возвысятся до такого уровня, что это будет означать мгновенную революцию качества жизни. Все станут повелевать стихиями воды и воздуха, земли и огня, жизни и смерти. Это будет рассвет новой Германии, неудержимого флагмана, способного перекроить весь ход истории и повести за собой прочие народы!.. Рассвет сверхлюдей и Сверхгермании!

Дрекслер говорил увлеченно, быстро, энергично. Чувствовалось, что говорит он не по писанному, а под порывом вдохновения, сродни тем, что снискали ему славу прекрасного оратора. Это вдохновение иногда казалось Эриху проявлением какой-то высшей магильерской силы, властной над природой. Именно она превращала неприметного усатого господина в старомодных очках в излучающего энергию титана, воздух вокруг которого насыщен электричеством до такой степени, что делалось странно, как не выходят из строя фонографы… В такие моменты Эрих замирал перед радиоприемником, боясь пропустить даже не слово, а мельчайший звуковой нюанс, обрывок интонации или ударение. В такие моменты он забывал про радиосигналы, пронзающие атмосферу. Потому что Дрекслер вдруг начинал говорить изнутри его собственного сердца, отчего там делалось тепло. Пропадали расстояния и радиочастоты, оставался лишь звучащий внутри голос, а по всему телу, как по большому колоколу проходил приятный резонанс.

— Разумеется, все не могут в один миг стать магильерами. Но германская наука работает над этим, и успехи ее колоссальны. Согласно нашим данным, количество магильеров растет в арифметической прогрессии, а потенциал уже существующих неуклонно повышается. Нам надо быть готовыми к последующему скачку. А пока необходимо помнить, что магильеры — это первейшая основа нашего общества и позвоночник Германии, всякий магильер — герой и пример для подражания, путеводный факел и надежный ориентир. Слава магильерам! Слава Германии!

Эрих выключил радиоприемник.

Он торопливо съел кусок хлеба с колбасой всухомятку, затем сел в своей комнате, открыв учебники. С арифметикой, пожалуй, придется прилично повозиться, а вот естественные науки — ерунда. Но сделать надо на совесть, а не то отец заметит, если вдруг вздумает проверить… Эрих, конечно, уже не ребенок, чтоб кому-то требовалось проверять домашнее задание, но кто в силах объяснить это родителям?.. Лучше бы приняться сразу сейчас. Родители задержались на службе, но наверняка скоро придут, так что лучше быть начеку.

После ужина они часто сидели вместе на старом продавленном диване в гостиной и говорили. Комната Эриха располагалась слишком далеко, чтоб можно было отчетливо разобрать слова, но опытному люфтмейстеру ничего не стоит создать акустический ручеек, доставляющий к его уху даже маломальское колебание воздуха, пусть даже это бьющаяся в паутине муха.

Эрих попытался вспомнить, когда родители в последний раз разговаривали. Кажется… Да, это было во вторник. Три дня назад. Он вдруг вспомнил этот разговор так хорошо, словно вновь слышал его, записанным на граммофонную пластинку. В тот вечер родители говорили едва слышно, а в голосе отца, глухом и мягком, как старый войлочный халат, сквозило раздражение, обычно ему не свойственное.

— Это безумие, — бормотал отец в беспокойстве, — А безумие не может, не может хорошо закончиться. Какая-то бесконечная авантюра, в которой нас вынуждают участвовать! Как думаешь, откуда все это взялось? Все это магильерство, эти флаги, факела, афиши? Я скажу тебе, откуда. От англичан!

Мать что-то возразила, но осторожно, нерешительно. И отец вновь заговорил, перемежая слова отрывистым сухим кашлем старого курильщика:

— Именно оттуда. Эти английские и французские дельцы, они боятся коммунизма до дрожи в коленках. Боятся, что мы последуем за большевиками. Боятся за свои фабрики и банки. И чтобы задавить коммунизм в Германии, им надо было вырастить какое-то прожорливое и быстро растущее чудовище, слишком голодное, чтоб быть разумным. Кхх-х-х-кхх-хх! И тут — пожалуйста! Магильеры! Сыграть на чувствах брошенных после войны служак, это было разумно. Разумно и хитро. Обида — мощнейшее топливо, даст фору любому горючему. И оно полыхнуло. Обманутым пообещали восстановление в правах, брошенным на произвол — власть, а обычной серой посредственности — право именоваться сверхлюдьми. Ну а потом, конечно, неизбежно настанет новое будущее возрожденной Германии… Не сейчас, конечно, а позже, когда ученые изобретут способ передавать магильерский дар от родителей детям… А ведь этого никогда не случится! Кх! Кх! Грандиозный обман! Это было выяснено еще пять лет назад, когда я работал в институте. Это данность. Если человек не рожден магильером, никакими образом ему магильером не стать, и никакие шарлатаны от науки здесь ничего не изменят! — раздался хлопок, который обычно производит ладонь, соприкоснувшаяся с поверхностью стола, — Невероятнейший спектакль с этим проклятым Дрекслером во главе! Кресты, факелы, истинные германцы… Грандиозная политическая авантюра по чужим нотам, которая уже повлекла бесчисленное множество жертв. К чему же она ведет? Тебе еще не ясно? К войне! Только к войне она и может вести. Они так боялись большевиков, что решили превратить Германию в опьяненное собственным ядом чудовище. И теперь оно щелкает зубами. Судетами все не закончится. Не может закончиться. О, все еще будет, уверяю тебя. Марши пыжащихся от гордости юнцов, которых подлец Дрекслер называет защитниками Германии, сжигание книг и публичная порка тех, кто добровольно перешел в категорию второго сорта, отказавшись считать магильеров высшими среди равных, новыми небожителями и богами. Запомни, Марта, все повторится, только еще хуже, чем в четырнадцатом году. Потому что теперь мнимым величием оболванены не только эти марионетки в мундирах, но и все прочие!..

Мать опять что-то сказала. А может, просто устало вздохнула.

— Тяжело, конечно, — ответил ей отец, ворочаясь на продавленном диване, — И добро еще, когда можно наблюдать за всем этим из окна. А что делать… Ладно, конечно. Я тоже понимаю. Но подумай, ведь он магильер. Да, пока еще ребенок, хоть и способный, но все же… Иногда мне кажется… Знаешь… Все, молчу, молчу, Марта. Прости дурака, накипело.

Эрих даже не сразу сообразил, как это произошло. Само собой. Рефлекторное и безотчетное движение пальцев. Простейший «перехват», который умеет делать любой школьник-люфтмейстер. Ладно, может, не любой, но уж самый талантливый в классе — наверняка.

Сказанные отцом слова потянулись мимо него по невидимой ниточке, скользнули к окну и мгновением спустя покинули комнату, устремившись туда, где горел невидимый для обычных людей маяк — полицейское отделение с постоянно дежурившим люфтмейстером-«слухачом», постоянно настроенным на прием.

Это вышло так просто и естественно, что Эрих остолбенел лишь несколькими секундами позже. Он это сделал. «Перехват». Отправил чужие слова в настороженно внимающее невидимое ухо. Страх мгновенно высосал из него весь воздух, отчего внутренние органы слиплись друг с другом. Неужели он только что донес на собственных родителей? Нет, чепуха. Ему это просто показалось. Всего лишь безотчетное желание, вызванное злостью на отца. Не было никакого «перехвата», просто сквозняк из открытого окна задел лицо…

Когда это было?.. Эрих заставил себя улыбнуться. Круглый дурак, не лучше Троске. С тех пор прошло три дня, целая вечность. Заглушаемые частоты всегда глохнут очень быстро, в тот же день, он хорошо знал это. Стоит лишь послать тревожный сигнал, и реакция последует немедленно. Но он ничего не посылал. Если бы послал, что-то непременно произошло бы за это время. Но ничего не переменилось. Родители никуда не делись. Значит, ерунда все это, глупый детский страх, вот и все. Точка, хватит травить душу всякой дрянью…

— Мама! — крикнул Эрих, забыв о том, что делает вид, будто занят домашним заданием.

Ему никто не ответил. В комнате стояла тишина. Бесконечно понимающая, мягкая и послушная. Полное воздушное спокойствие, если не считать скрипящих труб.

— Папа!

За окном чернела густая, как разлитые чернила, ночь, и в ней уже зажигались звезды. Шмыгая носом, Эрих прошел в гостиную. Уроки на завтра выполнены, но осталась еще одна вещь. Которую нельзя забывать. Ни в коем случае нельзя.

Он вытащил из шкафа отцовский пиджак и небрежно бросил его на кресло. Достал из пачки папиросу, поджег ее и оставил тлеть в пепельнице. Взял заложенную булавкой мамину книгу и, открыв, положил на кухонный стол. Подумав, спрыснул воздух ее духами.

Теперь порядок.

Эрих выключил свет и, шлепая босыми ногами по полу, лег в кровать, плотно притворив дверь своей комнаты. Выключая лампу, он еще держался, но в темноте тишина показалась невыносимой. Душной, тяжелой, высасывающей душу. Эриху захотелось вызвать грохочущую бурю, пустить ветер такой силы, чтоб раскалывалась на крыше черепица. Что угодно, лишь бы не эта сводящая с ума тишина. Но он лишь крепче стиснул под подушкой пальцы. Надо спать. Завтра будут занятия, а ему надо хорошо отдохнуть. Всякий истинный германец должен проводить с пользой каждый день, без устали усваивая новые знания, приближать победу нового порядка, который зажжет над всем миром зарю счастливого будущего. Он, Эрих Бремм, будет нести это будущее с улыбкой, с сознанием собственной значимости для германского народа, как и полагается члену «Дрекслерюгенд».

Как полагается магильеру.

Единственное, что обидно — когда он завтра проснется, окажется, что мать уже ушла на службу и некому сделать утреннее какао…

Не в силах более сдерживаться, Эрих тихо заплакал в подушку.

[1] Лорд Ренсимен — британский политический деятель, один из участников «Судетского кризиса» 1938-го года между Германией и Чехословакией.

[2] Филфот — «укороченная» свастика с усеченными концами.

[3] Юнгефольк — подразделение «Гитлерюгенда» для младших детей.

[4] «Домашние вечера» — проводимые по средам собрания Гитлерюгенда, на которых молодые члены занимались организационно-агитационной работой и самообучением, зачитывая доклады о прошлом Германии, ее исторических и военных деятелях.

[5] Герман Херускер — предводитель древних германцев в Битве в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.), по результатам которой они впервые нанесли поражение римскому войску.