Море встретило Кронберга пренебрежительно, даже безразлично, точно знакомство между ними было легким и ни к чему не обязывающим. По бирюзовой поверхности катились белые зигзаги волн, невысоких, но мощных, похожих на костяные гребни, украшающие спину огромного чудовища. Волны врезались в прибрежную полосу и громко фыркали, разбрасывая по песку соленую морскую пену. И отползали с тихим рокочущим шелестом. Они делали это раз за разом, совершенно игнорируя человеческую фигуру, и у Кронберга даже возникло ощущение, что море не замечает его намеренно, подчеркнуто, как не замечают неудобного, явившегося без приглашения, гостя.

Кронберг улыбнулся морю и ощутил на губах знакомый соленый привкус. Утро выдалось прохладным, как часто бывает в здешних местах, оттого море выглядело хмурым, неприветливым, темным. Волны казались тяжеловесными, способными раздавить неосторожно сунувшегося человека. И Кронберг знал, что они действительно на это способны. Надо лишь помочь им обрести подходящую плотность, дать им силу — и тогда море, ворча как огромный зверь, легко сомнет броневую сталь, камень, бетон и дерево…

Кронберг спустился с невысокого обрыва и зашагал по песку к линии прилива. Он специально выбрал эту закрытую крошечную бухту подальше от отеля, чтобы обойтись без лишних зрителей. С этой точки зрения позиция была выбрана крайне удачно. Постояльцы «Виндфлюхтера», тучные уставшие бюргеры и их бледнокожие молодые жены, купались, как правило, на ухоженном пляже возле отеля. Никто из них не стал бы вставать спозаранку и предпринимать долгие пешие прогулки. Не было здесь и местных жителей из Бад-Доберана. Только море, это доисторическое гигантское существо, ворочающееся на своем ложе, грозное даже в спокойствии, видевшее за свою жизнь столько всего, что человек на его фоне был даже не букашкой, а мимолетной пылинкой.

— Привет, — сказал Кронберг морю, как старому приятелю, — Давно не виделись, а?

Кажется, море приветственно рыкнуло в ответ. Может, узнало. Кронберг же узнал его, хотя в последний раз, когда они виделись, море выглядело иначе.

В тот раз оно было серым, как солдатское шерстяное одеяло, мерно колышущимся, тревожным. По его поверхности плыли остро очерченные силуэты стальных громад, состоящих, казалось, из одних лишь орудийных башен, антенн и труб. Серое на сером. И только дым, плотными струями бивший в небо, был угольно-черным, жирным, как дым над горящими городами. Кронберг тогда стоял, впившись потерявшими чувствительность пальцами в ледяной поручень, ему казалось, что он чувствует нарастающую тревогу моря.

Огромный зверь, проживший миллионы лет, тоже ощущал движение на своей поверхности, чувствовал, как неумолимо сближаются хищные стальные силуэты, может, даже чувствовал, как тревожно в их глубине пульсируют по нервам-проводам мысли-приказы.

«Подтверждаю контакт с целью. Цель предварительно опознана как дредноут класса „Куин Элизабет“. Вероятно, это „Вэлиент“. Главный калибр в полной боевой готовности, готов стрелять по команде…»

Кронберг подошел к линии прибоя и улыбнулся, когда волны жадно схватили его за ноги. Они защекотали его, мигом промочив ботинки, но быстро поняли, что добыча слишком велика и, разочарованно шелестя, откатились обратно. Вода была холодной, несмотря на летнее время, даже у побережья она заставляла кожу болезненно неметь. Но Кронберг не собирался купаться. Не за этим он так долго шел, выбирая безлюдное место. Он еще раз втянул в себя воздух, пахнущий острой морской солью, разлагающимися водорослями и мокрым песком. Протянул руку вперед, словно для дружеского рукопожатия. И море на миг замерло, пенные шапки волн на мгновенье застыли в своем бесконечном движении, или же Кронбергу так лишь показалось. И еще он ощутил, как в стылой колышущейся туше вдруг родилась крохотная теплая частица, и как эта частица задрожала в такт с биением его сердца.

— Все-таки помнишь меня, — улыбнулся Кронберг. Говорил он беззвучно, одними губами. Морю не интересны чужие звуки, — Помнишь… Ну, давай. Вот так, вот так…

Протянутая для рукопожатия рука немного дрогнула, пальцы стали осторожно двигаться, на ходу вспоминая нужный порядок, подстраиваясь, как пальцы опытного скрипача, они не столько давили на что-то, сколько воспринимали чужую пульсацию, играли с ней, нащупывали что-то.

Море, раз за разом окатывающее его ноги ледяными брызгами и тающей пеной, изменилось. Из его серо-зеленого тела поднялась колонна воды толщиной с человеческое запястье, не больше. Эта колонна вырастала из воды и медленно тянулась к руке Кронберга, точно неуклюжее щупальце, ищущее рукопожатия. Кронберг позволил ему коснуться своей ладони, ощутил чужое холодное прикосновение. Какая же соленая вода… Давно ему не приходилось иметь с такой дела. Но это не страшно. Море его помнит. А уж он-то сумеет найти язык с этим зверем…

Кронберг резко поднял руку выше, и колонна морской воды стала расти вертикально вверх. Секунда — и она уже выше человеческого роста, причудливый побег на поверхности волнующегося и шипящего морского поля. Две секунды — и водяное щупальце качается уже высоко над головой Кронберга. Под порывами ветра оно рябило, в его толще можно было разглядеть беспорядочные водовороты клочьев водорослей, но вместе с тем казалось незыблемым, как каменный столб.

Едва уловимое глазом движение пальцев — и водяное щупальце утратило эту незыблемость, стало пластичным, упругим, танцующим на ветру. Кронберг заставил его выгнуться резкой дугой, потом хлестнул по поверхности моря, срезая с волн пенную шапку, потом вновь поднял свой водный хлыст высоко над головой.

— Порядок, — пробормотал он, прислушиваясь к собственным ощущениям, — Надо думать, я все еще в неплохой форме. А теперь попробуем-ка номер посложнее.

Сразу несколько водных стеблей поднялись над поверхностью моря. Они покачивались из стороны в сторону, как змеи, но двигались мягко, с недостижимой грубым мышцам теплокровных существ грациозностью. Их движение было похоже на движения падающего дубового листа, который скользит плавно, но плавность мгновенно переходит в резкость и стремительность. Нет ничего, что способно было бы двигаться мягче и плавне воды. Послушные воле Кронберга, водяные хлысты стали переплетаться между собой, образовывая причудливую фигуру, с каждой секундой все более усложняющуюся. От вертикалей отделились отростки, мгновенно переплелись между собой, образовав сложную систему из тончайших связей. Это был какой-то сказочный лабиринт, состоящий из морской воды, водорослей и мельчайших частиц песка, циркулировавших в ней. Спустя несколько секунд он уже стал так сложен, что человеческий взгляд принял бы его за безумное переплетение форм. Водяные петли охватывали друг друга, между ними скользили толстые и тонкие водяные жилы, а самые крошечные уже были толщиной с нитку.

Кронберг удовлетворенно кивал, не отрываясь от работы. Поначалу он двигался скованно, пальцы ощущали непривычное сопротивление, как у человека, взявшего в руки сложный инструмент после долгого перерыва. Но это быстро проходило. Кронберг чувствовал покорность водной стихии, и эта покорность наполняла его внутренним ликованием. Он прислушивался к бегущим в собственном теле потокам, заключенным в артериях и венах, горячим и густым. Тоже жидкость, лишь другого цвета и состава. Дураки те, кто говорят, что кровь — не вода. Кровь — это вода, просто заключена она в хрупкую человеческую оболочку, ей не позволено, подобно морю, жить своей жизнью, укрывая в непроглядных глубинах собственные сокровенные секреты. Она поставлена на службу человеку, как сейчас морская вода служит Кронбергу. Но, в сущности, есть ли между ними разница?..

Кронберг почувствовал, что от упражнений на сосредоточенность и контроль пора переходить к активной фазе. Он выполнил пару переходных упражнений, просто чтоб пробудить память, и резко распрямил руку.

Лабиринт дрогнул — и рассыпался водяной пылью, превратившись в мириады застывших капель. Но эти капли не упали вниз, влившись обратно в море, а остались висеть — множество полупрозрачных идеально-круглых шариков. Кронберг ощущал каждый из них, и каждый из них был подвластен ему. Он уже приметил подходящую цель — навеки вросший в песок валун. Его грубая серая поверхность походила на слоновью шкуру и даже на вид была необычайно прочная. Раз уж ее за много лет не стесали волны прибоя…

Кронберг заставил тело вытянуться в струну, накапливая необходимую энергию — а потом швырнул по направлению к валуну россыпь висящих в воздухе капель.

Это было похоже на выстрел, снятый кинокамерой старого образца. Капли висят в воздухе перед Кронбергом, и в каждой крохотной искрой отражается солнце — скачок пленки — и валун с громким хрустом раскалывается на множество частей. Когда водная пыль осела, стало видно, что от валуна почти ничего не осталось, его раздробило на части, самые мелкие из которых волны с готовностью утащили за собой. Большие остались лежать, их поверхность была неровной, изломанной, точно каменную шкуру испещрили удары тысячи крохотных снарядов.

Кронберг удовлетворенно кивнул. Всем известно, вода точит камень. Она может делать это день за днем на протяжении многих лет, или же за секунду, зависит лишь от ее силы и плотности. Вода может быть тверже стали и острее бритвы. Надо лишь подыскать для нее правильную форму. И еще — найти руку, способную удержать получившийся инструмент.

Кронберг потер онемевшие от напряжения пальцы. В последний миг перед тем, как он обрушил удар воды на выбранную цель, ему показалось, что из воды торчит не грубая туша каменного валуна, а косой нос боевого корабля с выступающей хищной скулой. И бил он, как по кораблю, заставляя капли прорубать препятствие, словно многослойную бронированную сталь. Барабанные перепонки заранее напряглись, ожидая услышать скрежет и звон разрываемого на части металла, и теперь ныли, ощущая лишь ритмичный плеск волн.

Корабли остались в прошлом. Как и многое другое. С кораблями ему сражаться больше не придется. Война давно закончена, да и под ногами у него много лет не броневая палуба, а асфальт и паркет. Или же, как сейчас, мелкий желтый песок Хайлигендамма…

«Но один корабль мне потопить все же осталось, — подумал Кронберг, разминая похолодевшие от морского дыхания пальцы, — Один, самый последний, корабль. Совсем небольшой, совсем хрупкий. С ним проблем не будет, сноровки я не утратил».

Кронберг сделал несколько шагов по мокрому песку, не обращая внимания на волны. Надо сделать еще несколько упражнений, чтоб убедиться в том, что водная стихия так же послушна ему, как и прежде. Легко работать с пресной и теплой водой, но работа с морем требует серьезного напряжения, этот инструмент не только опасен, но и сложен. Надо проникнуть в глубины моря, ощутить каждое мельчайшее течение у его берегов, каждую складку дна. Море не даст управлять собой самонадеянному глупцу, скорее, раздавит его самого. Как и все древние существа этой планеты, море обладает бесконечным запасом спокойствия, но даже самое спокойное существо можно разозлить.

Некстати вспомнился Дитмар с «Фон дер Танна». Его тощая серая фигура в морской форме, замершая на палубе в таком напряжении, точно на плечах приходится удерживать само небо. И его лицо, белое, как у утопленника, с глазами из непрозрачного стекла вроде тех осколков, что море выкидывает на пляж…

Дитмар попытался отшвырнуть торпеду, идущую наперерез линейному крейсеру, но сделал это слишком поспешно. Он выплеснул ее на поверхность вместе с фонтаном воды, вместо того, чтоб просто сбить с курса и заставить уйти на дно. Дитмар поторопился. Не проявил к морю должного уважения. Торпеда ударилась брюхом о бронированный бок «Фон дер Танна» и отскочила в сторону, не разорвавшись, но каскад вскипевшей от высвобожденной энергии воды окатил самого Дитмара. В следующее мгновение он уже выл от боли, прижимая руки к обваренному лицу, а спасательная команда срывала с него пышущую паром раскаленную одежду… Нельзя позволять себе неосторожности, когда работаешь с морем.

Кронберг открыл портсигар, закусил губами папиросную гильзу. Небольшая пауза перед следующими упражнениями. Сперва — повышение силы поверхностного натяжения. Упражнение сложное, но без него не обойтись. Потом — смена подводных течений с термальным контролем. Это то, что понадобится ему в самое ближайшее время. А потом…

Кронберг услышал звук, который вплелся между гулом моря, шелестом волн и рокотом перекатывающихся камней. Звук, который не под силу издать водной стихии — резкий звук осыпающейся земли. Кронберг быстро обернулся.

И на фоне утреннего бледно-синего неба увидел человеческую фигуру, замершую на обрыве, окаймлявшем бухту. Потрепанные шорты, застиранная рубаха, сандалии с ремешком. Мальчишка. Лет восемь или, может, девять. А то и все десять — Кронберг всегда плохо разбирался в детском возрасте. Детей он не любил и в их обществе находился редко.

Мальчишка стоял на обрыве, напряженный, точно держал в руках валун сродни тому, чьи осколки усеяли пляж, и во все глаза смотрел на Кронберга. Поняв, что его заметили, он ссутулился — ну точно гимназист, которого поймали на краже почтовых марок.

«Видел, — раздраженно подумал Кронберг, — Наверняка видел. Торчит здесь уже Бог знает сколько времени, а я, конечно, его и не заметил. Проклятая детская любознательность. И вот пожалуйста».

— Эй, ты! — крикнул он громко, морской ветер разметал его слова, как беспомощных чаек, — Слышишь, ты!.. Иди сюда! Спускайся!

Мальчишка опасливо и медленно слез на песок, скрипя по камню старыми сандалиями на ремешке. Но на Кронберга он смотрел без испуга, как полагается всякому мальчишке смотреть на сердитого взрослого, напротив, с едва сдерживаемым восхищением. Его глаза были прозрачны, как горный родник, и все чувства находились на поверхности. Никаких глубинных течений. Мальчишка смотрел на Кронберга, как на фокусника, спрятавшего в цилиндр толстого белого кролика и заставившего его пропасть. Пожалуй, это было даже не восхищение, а благоговение. Кронберг почувствовал себя неуютно, словно в мокром нижнем белье под сухой одеждой.

Глупейшая ситуация.

— Ты кто? — спросил он строго, — Ну! Не слышишь? Отвечай!

— Франц, — пробормотал мальчишка, стараясь не встретиться с ним взглядом, — Франц меня зовут.

— Кто такой?

— Сын горничной из отеля. Из «Виндфлюхтера». Это здесь, рядом. Вы же у нас остановились, да?

Кронберг нахмурился.

— Откуда тебе знать, что у вас?

— На этот пляж только от «Виндфлюхтера» тропа идет, господин магильер.

«Господин магильер» — он мысленно скривился. Значит, все видел. Пропало дело. Что ж, он ведь допускал и такую ситуацию. И даже план на этот случай имеется, давно составленный и выверенный.

Вернуться в гостиницу, быстро собрать вещи — и на вокзал. Вечером будет поезд на Берлин. Впрочем, сперва надо зайти на телефонную станцию, предупредить Мартина. Он, конечно, будет очень расстроен. Мартин ничего не скажет Кронбергу, по крайней мере, не по телефону. Но в укорах не будет нужды. Собственная совесть истыкает его тысячами ядовитых булавок. Простейшее дело, на два дня работы, а засыпался как самый последний олух. Потренироваться захотел… Силы проверить. Опытный магильер проиграл сыну горничной. И теперь уж ничего не поделаешь.

— Значит, все видел, а? — спросил он мальчишку, стараясь говорить не сердито, а весело, отчего голос зазвучал искусственно и саркастично, — Подглядывал, выходит?

— Не подглядывал, господин магильер, — вздернул голову Франц, — Просто… Ну, заметил. На пляж хотел спуститься, за ракушками… И увидел ваш фокус.

— Фокус! — передразнил Кронберг, сам не понимая, отчего тратит время на этот разговор. Все уже определено, — Разве можно детям подглядывать за взрослыми!

— Я не подглядывал! И я же не знал, что… нельзя.

Мальчишка, в сущности, был прав. Смотреть на чудака, замершего у воды и машущего руками, не запрещено. Да и махать руками тоже. Пять лет назад, узнав, что ты магильер, человек мог плюнуть тебе под ноги, да еще и выкрикнуть что-то вроде «кайзеровский пес!». Сейчас народ к этому спокойнее относится. Забывают войну, забывают господ магильеров, верное кайзеровское племя… Но разоблачение инкогнито иногда может быть очень опасно. Как в его, Кронберга, случае. Даже смертельно опасно.

Надо уезжать. Поймать машину — и тут же на станцию. Дело не выгорело. Мартину придется смириться. Кронберг вздохнул и поднял голову, чтоб в последний раз взглянуть на море. Когда еще удастся свидеться?..

Море волновалось, сердито выбрасывая пенные языки, но злость эта казалась не опасной, как на войне, а по-старушечьи сердитой. Море злилось на Кронберга за то, что он снова бросает его и пропадает. Как пропал в тот раз. Кронбергу не хотелось бросать море. Только сейчас, прикоснувшись к его холодному соленому телу, он понял, как скучал по нему все эти годы. Как ему не хватало этих прикосновений. Ворчания этого древнего чудовища под боком, бесконечно чужого человеку, бесконечно мудрого и непонятного. Но, может… Может, есть шанс?

Кронберг облизнул губы, ощутив на них соленую морскую влагу, и наклонился над мальчишкой, требовательно уставившись ему в глаза.

— Слушай, ты… Франц. Ты знаешь, кто я такой?

Тот кивнул.

— Вы магильер. Вассермейстер, верно? Вы водой управляете.

— Молодец, — сказал Кронберг, поморщившись, — Все верно. Вассермейстер.

— Вы такие штуки делали… — Франц округлил глаза, взмахнул руками, — Ух! Как фонтан! Как кит! Я такого нигде прежде не видал. Слушайте, а вы пузырь из воды выдувать можете? Мы в цирке как-то раз видели, там дяденька вроде вас взял ведро и…

— Франц, — ему пришлось изобразить еще один строгий взгляд, чтоб мальчишка замолчал, Строгий-Взгляд-Взрослого-Человека, — Слушай меня внимательно, пожалуйста. Да, я вассермейстер. Магильер. Но об этом ты никому не скажешь. Понял? Ни маме, ни приятелям, ни постояльцам гостиницы. Никому. Дело в том, что я тут по… частному делу. Я бы не хотел, чтоб ко мне приставали, и не ищу компании. Понимаешь, что я говорю, да? Я тут отдыхаю. Общаюсь с морем и все такое. Вспоминаю старые деньки. Мне не нужно чужое внимание. Знаешь, что такое «инкогнито»?

— Знаю. Это когда втайне.

— Вот именно. Я в Хайлигендамме в некотором роде инкогнито. Поэтому ты никому не должен говорить, что я — вассермейстер. У нас с тобой будет уговор. Секрет. Верно? Ну, держи. Секреты полагается скреплять.

Он вытащил из кармана потертую рейхсмарку и щелчком отправил в ладонь мальчишки.

«Как глупо, — подумал он, — Ведь это ребенок. Он непременно проболтается. Дети иначе не могут. Слишком большой секрет для маленького мальчика. „А вы знаете, у нас в „Виндфлюхтере“ остановился настоящий вассермейстер! Да серьезно, я видел, как он из воды всякие штуки делал! Ух!“».

Франц с благодарностью принял монету и быстро спрятал ее в карман шорт.

— Я буду молчать, — пообещал он, — Вы не беспокойтесь, господин магильер, я ни слова! Даже маме.

— Молодец, Франц. Этим ты очень поможешь господину магильеру. А теперь отведи меня обратно в гостиницу. Чертовски холодный ветер тут у вас по утрам… Пожалуй, мне не повредит горячий завтрак и чашка кофе.

Прежде, чем подняться с пляжа вслед за Францем, Кронберг бросил взгляд на море. Кажется, оно опять сердилось. Поверхность из темно-зеленой сделалась синевато-серой, волны шли тяжело, одна за другой, как отлитые из свинца заготовки каких-то деталей на конвейерной ленте.

«Мы еще увидимся, — пообещал морю Кронберг, — Подожди немного…»

В гостиной у Мартина пахло легким французским табаком и туалетной водой, чей аромат всегда казался Кронбергу излишне цветочным и легкомысленным, как для мужчины и отставного офицера. Впрочем, у каждого есть право на странности, и упрекать в них Мартина он не собирался. Правду говорят, все магильеры в чем-то безумны, просто у каждого это выражается по-своему.

Мартин был высок ростом и коренаст и, хоть его фигура успела несколько оплыть за пять лет гражданской жизни, утратить резкость очертаний и рельеф мышц, эти перемены хорошо скрывал дорогой шелковый халат с кистями, в который тот был облачен.

Кронберг мысленно улыбался всякий раз, когда видел этот халат, то есть, практически всякий раз, когда бывал у Мартина в гостях. Хозяин апартаментов предпочитал именно этот вид одежды в домашней обстановке. Слишком уж хорошо сидел в памяти тот Мартин, которого он помнил по девятнадцатому году.

В лохмотьях синего сукна, бывших когда-то прекрасного покроя магильерской формой, без нижних кальсон, в какой-то неуместной бесформенной шапке на голове, фойрмейстер Его Величества кайзера Мартин являл тогда плачевное зрелище. Почти такое же, как сам Кронберг. И вот теперь — шелковый халат с кистями… На халате маленьким пятном висел партийный значок, неброский и элегантный.

— Ах, это ты? — Мартин поднялся ему навстречу из глубокого кресла, радушно улыбаясь. Кронберга он встретил крепким рукопожатием, как старого друга, хотя отношения между ними, аккуратно поддерживаемые с обеих сторон на протяжении последних шести лет, носили скорее характер приятелей по службе, один из которых стал начальником, но не считает нужным обозначать это или подчеркивать, — Заходи, садись. Опять опоздал, негодяй такой!

— Время течет, сам понимаешь, — ответил Кронберг старой вассермейстерской шуткой, которую Мартин принял с понимающим смешком, — Явился, как только смог. Что-то срочное?

Мартин махнул рукой.

— Если бы было срочное, я бы вызвал тебя в партийную контору. Нет, дело такое… неспешное. Вина?

Кронберг принял наполненный бокал. Мартин пил исключительно красное, к которому, как он уверял, пристрастился еще в шестнадцатом году во Франции. Кронберг был безразличен к вину, но созерцание жидкости, мягко переливающейся в прозрачной полости бокала, всегда его успокаивало. Можно представить, что это заключенное в хрусталь багрово-красное море, на поверхности которого тоже гуляют волны, а глубины непроглядны и таинственны.

Слушая Мартина, Кронберг пил крошечными глотками, больше смачивая губы, чем утоляя жажду. По счастью, вникать в смысл произносимых слов необходимости не было — Мартин любил долгие пространные вступления, предпочитая, по его словам, сперва настроиться на волну собеседника, а потом уже переходить к делу. Поэтому Кронберг рассеянно кивал и вертел в руках бокал. Из всего, сказанного Мартином, ничего нового или интригующего он пока не узнал.

Страна в руинах. Инфляция скачет, как взбесившаяся гадюка. Грядущие Олимпийские игры в Париже, несомненно, принесут Германии очередные унижения — вшивые лягушатники даже не удосужились пригласить германскую команду. Гинденбург, кажется, всерьез надеется стать рейхспрезидентом. Представляешь, этот старый индюк!.. Зато, если слухи не врут, на родину собирается вернуться фон Лютвиц. Славно он задал этим проклятым социалистам в двадцатом… Они, конечно, скалятся, но времена переменились, старик, сам понимаешь…

Политические новости Мартин пересказывал с презрительно-благодушной улыбкой, в такие минуты в нем как никогда ощущался не старый фронтовик, а партийная фигура. Наблюдая за тем, как он пьет и говорит, Кронберг подумал о том, как меняет людей мелочь вроде партийного значка. Казалось бы, капля металла на лацкане, похожая на след голубиного помета. Но как она преображает человека!

Свой собственный значок он надевал редко. Не стыдился, но предпочитал обходиться без него, цепляя только по торжественным поводам или собираясь фотографироваться на партийных съездах, до которых не был большим охотником.

«Партия магильеров в отставке», как со смехом именовал ее Мартин, уже не была детской игрушкой, как в самом начале, после войны, когда они только затеяли всю эту историю. Она стала политической силой, пока не очень заметной на общем фоне, но Кронберг привык оценивать силу течения, пусть даже оно неразличимо на поверхности воды. И с каждым годом он все сильнее убеждался в том, что течение, в котором оказался после войны он сам, способно занести куда-то очень далеко.

С Мартином он этими соображениями не делился — едва ли отставной фойрмейстер поймет аллюзию. Интересно, с чем сравнивал партию сам Мартин? С искрой, из которой вот-вот вспыхнет пламя?..

— Ты тяжело поработал последние несколько месяцев, — сказал Мартин, серьезнея и подливая себе еще вина. Кажется, вступительная часть закончилась, — Кое-кто наверху решил, что тебе нужен отдых.

Кронберг насторожился. Слишком уж вкрадчиво Мартин произнес эти слова.

— Отдых? — переспросил он, — Ты имеешь в виду, мне предоставлен внеочередной отпуск?

— Да, именно это я и имею в виду. Нельзя же постоянно работать, мой дорогой! Мы уже не молоды с тобой, надо учиться с уважением относиться к собственному здоровью.

— Честно говоря, даже не знаю, как его использовать.

— В городе невозможно нормально отдохнуть, особенно в таком беспокойном и шумном, как Берлин. Нет, города совершенно исключены. Тебе нужна перемена обстановки и поменьше людей вокруг. Чистый воздух, прозрачное небо над головой, все прочее в этом духе.

Кронберг всегда считал себя убежденным горожанином, но тут не возразил, позволив течению Мартину продолжать ткать свои извилистые петли.

— Не имею ничего против загородного курорта. Куда в этот раз? Эберсвальде? Кёнигштайн?

Мартин улыбнулся.

— Ни к чему тебе эта глухомань. Ты же, мой дорогой, урожденный вассермейстер, повелитель воды. Я думаю, морской курорт подойдет тебе больше всего.

— Морской курорт, отлично. Есть какие-то конкретные предположения?

— Хайлигендамма. Это в Бад-Доберан[1]. Думаю, партия может позволить тебе неделю отдохнуть на морском берегу и отрешиться от суетности Берлина. Он, кажется, делается все более и более мрачен с каждым годом. Что скажешь?

Кронберг вспомнил неприветливое Балтийское море. Всегда прохладное, всегда тяжелое, сонное, как прооперированный тяжелораненый, отходящий после наркоза.

— Предпочитаю французские курорты, — осторожно сказал он, — Может, Ривьера?.. Там сейчас должно быть весьма славно.

Мартин покачал головой. Так убежденно, что сразу делалось ясно — спора не последует.

— Извини, старик, но в этот раз ты будешь отдыхать в Хайлигендамме. Что такого? Прелестное место. Белый город! Отличный отель, между прочим, я сам там останавливался в прошлом году. Как его… «Виндфлюхтер». Немного помпезно, но в лучших традициях старой империи. Все к твоим услугам. Ты, кажется, все еще холост?..

— Да, — подтвердил Кронберг, — Партия сэкономит на одном билете.

— Может, подруга?..

— На данный момент в штате не числится.

— Жаль, — Мартин искренне огорчился, — Парой было бы удачнее. Маскировка изящнее. Знаешь, как это бывает… Уставший партийный чиновник с пассией, непродолжительный роман на морском берегу…

— Ничего не могу поделать, Мартин. Придется мне ехать одному.

— Еще вина?

— Нет, не стоит.

— Хорошо, — Мартин откинулся в кресле, забарабанил пальцами по подлокотнику, — Билеты на поезд уже заказаны. Поедешь первым классом, конечно. Ах да, выезд через два дня, в среду. Извини, не мог предупредить тебя заранее.

— Ничего страшного. Я привык к разъездам, и вещи собирать недолго. Фронтовая привычка.

— Хорошо. Ладно, так даже проще.

Мартин подобрался, мгновенно сделавшись из расслабленно-небрежного собранным и внимательным. Глаза прищурились, и даже шелковое одеяние перестало выглядеть так нелепо, под ним даже как будто проступили крепкие мышцы. Подобные перемены были Кронбергу знакомы. И предвещали они только одно. Наконец-то начиналась работа. Настоящая работа.

— Кто? — прямо спросил он.

Мартин удовлетворенно кивнул, словно ждал этого вопроса.

— Держи.

Из кожаной папки с тиснением, лежавшей на кофейном столике, Мартин ловко извлек небольшую фотокарточку, взглянул на нее, усмехнулся, и передал Кронбергу. Кронберг принял маленький картонный листок и, еще не повернув его к себе матовой поверхностью, понял, что не обнаружит там чарующего пейзажа Шварцвальда, разлива Рейна весной или какого-нибудь древнего собора. Фотокарточки, хранящие тепло рук Мартина, были особенного свойства.

Всегда особенного.

С этой на Кронберга глядел незнакомый мужчина лет сорока с небольшим. Короткие волосы с уже заметными залысинами, массивный крепкий лоб, вытянутое лицо с несоразмерно узким подбородком. Наверняка, упрямец и пылкий оратор, есть что-то такое в беспокойном взгляде, который угадывается даже в неподвижном изображении.

— Кто он? — спросил Кронберг.

— Не имеет значения, — Мартин отпил вина и, судя по движению челюсти, стал гонять его языком во рту. Кронберг ощутил циркуляцию жидкости в его ротовой полости. И едва подавил искушение загнать это вино Мартину в носоглотку, заставив закашляться.

— Если ты думаешь, что меня возьмут, и я расколюсь на допросе…

Мартин замахал руками, едва не опрокинув содержимое бокала на отличный ковер.

— Не подумай, что я тебе не доверяю. Ты работаешь чисто. Всегда очень чисто. Ни полиция, ни ищейки Гинденбурга даже не думают глядеть в твою сторону. Ты вне подозрений, мой дорогой. Просто мне показалось, что имя — лишнее. Нам, старым воякам, не стоит слишком глубоко лезть в политику. Там, на войне, мы убивали людей, видя только их лица, не зная ни имен, ни воззрений. Чужое лицо уже было мишенью, и имен мы не спрашивали.

— Мы не на войне, — сказал Кронберг безразлично. Порция безразличности была щедрее, чем напиток в стакане. И даже лед был отмерян в равных пропорциях.

В глубине роскошных апартаментов Мартина он видел зеркало в богатой раме, и отразившихся в них людей — тяжелого коренастого толстяка в багровом шелковом халате с кистями, развалившегося в кресле с бокалом в руке, и худого строгого господина лет пятидесяти с подкрашенными волосами и тонкими ухоженными усами. Господин этот сидел в кресле вытянувшись, как жердь, и даже гражданский, хорошего сукна, костюм не мог скрыть его военной выправки и напряженной позы.

Господин в костюме выглядел уставшим и нервным. Это ему ужасно не понравилось.

— Ошибаешься, приятель, мы на войне, — Мартин негромко рыгнул и потер краем бокала нос, — Если стихает шум канонады, это не значит, что война закончилась. Это значит, что обслуга подтаскивает к пушкам новые снаряды. Наша война еще не закончилась. Просто пушки на время замолчали… Но будь уверен, мы их еще услышим. И скорее всего, довольно скоро. Мы все еще на войне. Дело в том, что война сместилась с нейтральных газетных полос в глубокие политические траншеи и дипломатические блиндажи. Раньше мы воевали за клочок земли, теперь — за голоса избирателей и финансовые источники. Ничего, в сущности, не изменилось. И, в отличие от войны кайзера, свою войну мы ведем куда как успешнее. Мы уже стали одной из ведущих политических сил во всей Германии. В этом году Гинденбурга нам не свалить, но помяни мое слово, на следующих выборах мы возьмем свое…

Кажется, Мартин опять собирался приступить к одному из своих бесконечных монологов. Форма их постоянно менялась, но суть Кронберг давно понял. Суть эта оставалась неизменной. Менялась форма, но основные тезисы были легко узнаваемы, как знакомые до мельчайших деталей силуэты британских линкоров.

Кайзер, бросивший цвет магильерства в бессмысленную мясорубку войны, предавший своих верных слуг, на чьих плечах столько лет держалась династия. Подлые социалисты, ударившие в спину и видящие в магильерах лишь имперских псов, достойных живодерни. Французы, которые хотят выжать Германию досуха, до той степени слабости, чтоб она не могла даже протестовать против непомерных репараций. Ну и, конечно, затаившиеся коммунисты, которые пытаются улучить момент и вновь нанести смертоносный удар.

Некоторые тезисы казались Кронбергу не грозными линкорами, а смазанными низкими силуэтами подводных лодок, которые сложно различить на фоне волн, но которые, в то же время, таят в себе огромную опасность. Германию надо спасать. И сделать это сможет лишь спаянная сила, способная действовать организованно, решительно и сплоченно. Этой силы нет у социалистов, у анархистов, у Гинденбурга, даже у коммунистов. Она есть только у тех, кто с рождения привык чувствовать себя опорой государства, быть членом особой касты, скрытой в германском народе, но, в то же время, всегда державшейся наособицу. Сила поднять Германию и вести ее вперед есть только у магильеров, брошенных и преданных слуг империи. Но политическая война — особая война, тут нет атак во фронт, а стрекот газетных станков эффективнее пулеметного заграждения…

Иногда Кронбергу казалось, что море, в котором плавают идеи Мартина и его партийного руководства, гораздо глубже и опаснее, чем кажется им самим. Но, считая себя профаном в политике, он никогда не говорил этого вслух. Может, из-за этого его и считали профессионалом.

— Хватит. Я все понял, — Кронберг выставил вперед ладони, — Политика — это ваша стихия. Так ты не назовешь мне имя?

— А оно действительно тебе надо?

— Не глупи, Мартин. Ваша партийная конспирация зачастую совершенно бессмысленна. Все равно на следующий день газеты напечатают некролог в черной рамке, где будет написано, как выдающийся сын Германии нелепо погиб во время купания… Ведь будет, так?

Мартин усмехнулся. И подмигнул Кронбергу:

— Будет. Ладно, ты прав, глупо плодить секретность там, где ей не место. Его зовут Штрассер. Грегор Штрассер[2], если тебе это что-то скажет.

— Ничего не говорит.

— Я так и думал. Тем лучше.

— Кто он? Социалист?

— Ну что ты. Где ты видел социалистов с таким умным лицом?..

— Анархист? Коммунист?

— Снова нет. Скажем так, одно время он относился к числу наших союзников. Не очень долго, к сожалению.

— Слишком хитер?

— Слишком жаден, — вздохнул Мартин, — Некоторым союзникам это качество долго можно прощать. Но Штрассер определенно израсходовал отпущенный ему запас терпения. Одно время он помогал нам по части пропаганды и организационной работы, а его брат сейчас выпускает «Берлинскую рабочую газету».

— Редко читаю газеты.

— Не читай вовсе. Помои для свиней. Причем все, вне зависимости от названия. Так вот, с некоторых пор Штрассер решил, что наша партия недостаточно заинтересована в его услугах. Исключительно политический аспект. С тех пор, как наш старик Дрекслер поднял в рейхстаге вопрос о том, чтоб реабилитировать магильеров… Ты же понимаешь, что мы всегда зондируем почву на счет этого и осторожно продавливаем позиции. Некоторых это пугает. Большей частью это безумные старики, но есть среди них и иная публика. Из тех, что яростно противятся реставрации старых традиций. Нашему возвращению, проще говоря.

— А Штрассер? — коротко спросил Кронберг. Он терпеть не мог долгие политические беседы, в процессе которых нередко терял нить рассуждения. В отличие от Мартина, который в этой стихии ощущал себя благотворно и уверенно, как рыба в воде.

— Он решил уйти от Дрекслера. От нас. Предложить свои услуги… другим игрокам. Нашел себе достаточно влиятельного покровителя из гинденбургских птенцов, имеющего свою, весьма крепкую, партийную платформу. Судя по всему, Штрассер планирует стать нашим противником, используя накопленный политический вес и, конечно, «Берлинскую рабочую газету», — Мартин поддался вперед, опершись о подлокотники кресла, и Кронбергу на миг показалось, что под его шелковым халатом еще остались крепкие мышцы, — Его газета может стать рупором враждебной нам силы. Громить наши с Дрекслером позиции, клеймить проклятых магильеров и морочить честным людям головы. Партия считает, что это неправильно. Партия считает, тебе надо им заняться.

Кронберг убрал фотокарточку в карман. Позже он сожжет ее, как только убедится в том, что хорошо запомнил лицо.

— Бывший военный?

— Иных сейчас в политике не бывает. Хауптман, два Железных креста на Западном фронте.

— Наверняка, готов к покушениям и хорошо защищен, — предположил Кронберг, — Пистолет под пиджаком, куча крепких парней вокруг, а то и что посерьезней.

— Аплодирую твоей проницательности. Как догадался?

— Иначе бы вы ко мне не обратились.

— Молодец, соображаешь, — Мартин поджал губы, — Штрассер осторожен, и неудивительно. Мы же сами его и выдрессировали. Но что поделать. Дрекслер не любит, когда сопляки вроде Штрассера мнят себя великими игроками. Как показывает практика, проще натаскать еще пару сопляков, чем разбираться с очередным самоуверенным выскочкой, уверенным в том, что ухватил удачу за шею.

— Оставь политику, она меня не интересует. Что с его безопасностью?

— На уровне. Прочный дом, верные друзья и неподкупные любовницы. Бронированный автомобиль, вроде тех, в которых американские полицейские гоняются за бутлегерами. Должно быть, удивительно счастливый человек…

Кронберг кивнул самому себе.

— Ясно. Значит, будем планомерно взламывать оборону?

— Этого не потребуется. Цени прежде всего не артиллерию, а разведку, дорогой мой! В его обороне есть брешь, в которую мы введем наши пехотные части. Видишь ли, штурм не потребуется. Штрассер слишком любит купальни Хайлигендамма, ездит туда каждое лето на десять дней. Эй, прекрати, что ты делаешь!

Мартин смотрел на свой бокал. Вина там уже не было. Собравшись в один багровый пузырь, оно покачивалось перед лицом Мартина как крошечный планетарный спутник.

Кронберг улыбнулся и шевельнул пальцем, позволив вину мягко опуститься обратно и приобрести естественную форму. Этот фокус он проделывал не впервые, но всякий раз фойрмейстер выглядел сбитым с толку и удивленным. Привыкший управлять огненной стихией, в водной он привык видеть лишь пассивную и безвольную среду. Это забавляло. Иногда Кронбергу доставляло удовольствие сбить с приятеля спесь.

— Вассермейстерские приёмчики… — проворчал Мартин, с подозрением глядя на бокал, по поверхности вина еще разбегались круги, — А что будет, если я на людях начну раскуривать папиросы без спичек или воспламеню на каком-то дураке шляпу?.. Кстати, на счет фокусов. Надеюсь, ты понимаешь, что про них придется забыть накрепко. Ни одна живая душа не должна узнать в тебе вассермейстера.

— Понимаю.

— Если во время купания утонет видная партийная шишка, их собственная служба безопасности встанет на дыбы. Или какой-то не в меру дотошный журналист докопается до правды. Сложить один факт с другим не сложнее, чем примкнуть штык к винтовке. Поэтому ты не под каким видом не должен раскрывать маскировки. Ты просто функционер на отдыхе. Партийные бонзы всех мастей Хайлигендамм ценят, так что выделяться ты не будешь.

— Этот человек просто утонет? — по-деловому спросил Кронберг.

Мартин кивнул.

— Да. Это прискорбное событие произойдет прямо возле гостиницы. Лучше всего без свидетелей.

— Тело обнаружат?

— Да, уже через несколько часов. Ты сможешь это сделать?

— Без труда. Тело может всплыть хоть через неделю.

Мартин поморщился.

— Не надо через неделю. Пусть всплывет в тот же день. Это, конечно, вызовет волнение, но не панику. В конце концов, в столь солидном возрасте несколько безрассудно плавать подолгу в холодной воде…

— Разумеется. Я позабочусь, чтоб все выглядело предельно естественно.

— Прежде твои способности нас не разочаровывали. И не спеши сразу приступать к работе. У тебя будет десять дней в запасе. Изучи цель, понаблюдай, и приступай тогда, когда будешь готов. Как только все закончится, позвони мне, в гостинице установлен телефон. Если все сложится удачно, скажи, что едешь домой и везешь мне в подарок заварочный чайник из арцбергского фарфора. В случае срыва, скажи, что схватил простуду.

— Я помню стандартные шифры.

— Замечательно, — Мартин широко улыбнулся, — От твоего имени наша партия преподнесет отдельный траурный венок. Но помни, ты не можешь позволить себя выдать, ни словом, ни делом, ни даже взглядом. Работай чисто, и партия будет тебе благодарна.

Кронберг устало улыбнулся. В том, что партия будет ему благодарна, он не сомневался с тех пор, как переступил порог квартиры Мартина.

Через три дня Кронберг уже вышел из вагона поезда в Бад-Доберане. Все его имущество могло уместиться в одном дорожном саквояже, однако пришлось набить бесполезными вещами еще три кофра, а на перроне скандалить и мучительно долго искать носильщика — образ партийного функционера на морском курорте не располагал к аскезе.

«Виндфлюхтер» вполне оправдал ожидания Кронберга. Это была старая гостиница, расположившаяся на самом берегу моря, гостиница в характерном старом имперском стиле, помнящая, наверно, еще деда последнего кайзера. Тяжеловесная, с толстыми стенами и литыми решетками, с классической прогулочной террасой, с монументальными дубовыми дверями и просторными, немного затхлыми, залами. Она выглядела в достаточной степени солидной, чтобы оправдывать свою цену. Тем более, что обслуга была дисциплинированная и вышколенная, а внутренняя обстановка — вполне современная и не лишенная изящества. У гостиницы, как и говорил Мартин, была даже собственная телефонная станция с междугородней связью.

Понравился ему и номер. Пожалуй, он был чересчур помпезен, как для человека с хорошим вкусом, неуклюжая деревянная мебель в стиле ампир поначалу смущала своими тяжеловесными формами, а панно на стене — пастушка с букетом луговых цветов — казалось напыщенным и лишним. Но Кронберг быстро привык к своему новому обиталищу. Плох тот солдат, который не способен обвыкнуться в новой траншее, как говорили на фронте. А еще из окон номера было видно море.

Лишь только он оказался здесь, море поглотило его внимание без остатка, как поглощает брошенный в его воды камень. Кронберг несколько часов разглядывал его темную колышущуюся поверхность из окна своего номера, чувствуя, как клетки тела поглощают рассеянную в воздухе соленую влагу. Удивительно приятный запах. Сколько лет он не видел моря?.. Почти шесть, выходит.

После войны он оказался в Берлине, как и многие магильеры, в одночасье потерявшие и хозяина и цель существования. В Берлин тогда тянулись все. Как тромбы больного организма стягиваются в одну точку, влекомые единым течением, так стягивались в Берлин политики, отставные офицеры, предприниматели, дезертиры, аферисты, шпионы, артисты, проститутки и наемные убийцы.

Все они безотчетно чувствовали, что именно там, в работающем с перебоями сердце уже разлагающейся империи, рождается что-то новое. Там решаются судьбы. Там меняется мир.

В Берлине он и встретил Мартина. Там же вступил в «партию отставных магильеров», как ее шутливо именовали, убедившись, что рядом нет лишних ушей. После этого было много всего, были разъезды по всей стране, поручения разной степени законности, привычная работа — но моря Кронберг с тех пор ни разу не видел. Несколько раз собирался в отпуск на побережье, но всякий раз откладывал, даже тогда, когда находилось свободное время. Хотел увидеть море, но подсознательно боялся, что оно разбудит в нем воспоминания, надежно, казалось бы, упокоенные на дне, в пластах памяти, зарастающих все более толстым слоем ила.

И вот — снова море.

Кронберг не подошел к морю в первый же день. Надо было следить за образом. Вместо этого он направился в ресторан при гостинице и здорово надрался американским бренди. Рассказывал пошлые анекдоты про Эберта и Шейнмана[3], вызывая язвительные замечания других посетителей, опрокинул кофейник, пытался приставать с грязными намеками и пошлым флиртом к какой-то некрасивой замужней даме, заставлял официанта пить вместе с ним портер, потом устроил разнос метрдотелю… Словом, вел себя так, как должна вести фигура его уровня. Мартин был бы доволен.

В первый же вечер Штрассера он не встретил. Человек с тяжелым вытянутым лицом если и въехал в свой номер, то не спешил разделить компанию ресторанных гуляк. Конечно, о нем можно было бы узнать у прислуги. Кронберг был уверен, что достаточно сунуть горничной пять рейхсмарок, чтоб она выдала все, что знает о постояльцах, но уверен он также был и в том, что подобными методами в его положении действовать никак нельзя.

Как только тело Штрассера всплывет кверху брюхом возле уютно обустроенного гостиничного пляжа, тут же начнется форменный переполох. Примчится целая куча щелкающих от злости зубами национал-демократов. Они будут допрашивать обслугу, пугая ее блеском злых ефрейторских глаз, угрожать, устраивать перекрестные допросы. Может даже прибудет кто-то из политической полиции господина Гинденбурга. И если вскроется, что Кронберг наводил детальные справки о покойном, ситуация может стать конфузной. Нет, решил Кронберг, в этот раз я совершаю одиночное плавание.

Удача улыбнулась ему уже на следующий день — он наконец встретил Штрассера. Тот выглядел помятым и уставшим, должно быть, Берлин порядком измотал его нервы. Ставшее уже знакомым лицо с мощным лбом осунулось, утратив то упрямство, что было хорошо различимо на фотокарточке, глаза близоруко щурились, нижняя губа отвисала. Но все-таки это был Штрассер. Кронберг не подошел к нему, напротив, наметил минимальную дистанцию, которую нельзя сокращать. И стал наблюдать.

Его опасения на счет того, что Штрассер все семь дней проведет в разнузданных возлияниях, не сбылись, точнее, сбылись совершенно обратным образом. Штрассер ни разу не участвовал в гулянках, которые закатывались почти ежедневно в ресторане, а если и пил, то в меру и за своим столиком, не ища компании.

Ни разу он не заглянул в бильярдную, не сыграл в крикет. Чаще всего сидел в зале, покуривая трубку и глядя в стену отсутствующим взглядом, или же читал газеты — «Берлинскую рабочую», «Фолкише беобахтер», «Вельт ам монтаг». На пляже он также не появлялся, что насторожило Кронберга и даже заставило нервничать. Опытный вассермейстер может наполнить легкие человека водой, где бы то ни находился, но странно же будет выглядеть утопленник в холе гостиницы…

Была еще одна странность — к завтраку Штрассер не появлялся, в общем холле возникал лишь к девяти часам, когда большая часть постояльцев уже приканчивали свои кровяные сосиски с горчицей, булочки с джемом и кофе. Значит, где-то отсутствовал с самого утра. Это надо было выяснить.

На четвертое утро Кронберг сам встал с рассветом и был вознагражден за это судьбой самым щедрым образом. Как выяснилось, Штрассер был ранней пташкой. В шесть часов утра он покидал свой номер, выходил из гостиницы и отправлялся к гостиничному пляжу.

Не обращая внимания на холодную, как это всегда бывает в Хайлигендамме, воду, он купался не менее четверти часа, получая, казалось, от этого искреннее удовольствие. Потом совершал получасовую прогулку по берегу, покуривая трубку, и возвращался в гостиницу.

Кронберг едва подавил желание сразу же воспользоваться удачной ситуацией. Глядя, как голова Штрассера мелькает среди волн, похожая на облепленный редким белым мхом камень, он машинально сжимал и разжимал кулаки. Утопить человека, плывущего в море — элементарная задача. Достаточно понизить плотность окружающей человека воды, чтоб он стал беспомощно барахтаться, чувствуя, как поддерживающая прежде сила моря вдруг отступает, а тело наливается гибельной, тянущей на дно, тяжестью. Можно, напротив, заставить воду сжать человеческое тело, так плотно, чтоб пловец на несколько секунд потерял сознание. Этого достаточно. Господин Штрассер в последний раз увидит небо над головой и больше уже никогда не вынырнет.

Но Кронберг сдержал себя.

Он привык планировать заблаговременно каждое свое действие, оттого и считался в партии одним из лучших исполнителей, перфекционистом в своем роде. По наитию, экспромтом, поступают лишь дураки и лишенные здоровой охотничьей выдержки дилетанты. Кроме того, в глубине души зрело опасение, которого Кронберг не мог не принять в расчет.

Он много лет не работал с соленой водой. Прослужив почти тридцать лет на флоте, знавший море лучше собственного тела, Кронберг не без оснований полагал, что в решающую минуту может допустить роковую ошибку.

Как Дитмар на палубе «Фон дер Тана». Обваренный Дитмар в лохмотьях слезающей кожи, который прожил после этого еще два дня, несмотря на все усилия корабельных лебенсмейстеров.

Последние пять лет Кронберг убивал без помощи моря. Человека на каждом шагу окружает множество жидкостей, и каждая из них может стать смертоносным оружием вассермейстера. Человек, способный повелевать жидкой средой, в любом городе мира обнаружит целый арсенал. Вода в водопроводе и баках. Напитки в бутылках, бочках, термосах и кувшинах. Чернила. Краска. Канализационные воды. Масла и смазки. Лужи и сточные канавы…

Кронберг сполна использовал оказавшиеся в его распоряжении возможности.

Одного штурмовика из «Фрайкора», которого партия приговорила к смерти, он убил пивной бутылкой. Для этого не потребовалось подстерегать его на темной улице и бить по затылку в худших традициях тогдашней политической обстановки. Вассермейстеры, в отличие от фойрмейстеров или штейнмейстеров, способны работать куда аккуратнее и незаметнее. Тоньше.

Кронберг оказался в кабачке, в котором приговоренный с приятелями сидели за пивом дружеской компанией, и улучил момент, когда тот взял в руку не откупоренную бутылку. Мгновенное изменение давления жидкости — и бутылка взорвалась в руках приговоренного штурмовика настоящей гранатой, разорвав стеклянными осколками его шею, лицо и руки. Штурмовик истек кровью на руках своих приятелей несколькими минутами спустя. Что ж, бутылки иногда взрываются. Нелепая случайность, несчастный случай. Впрочем, кажется, хозяина трактира застрелили, несмотря на то, что он доказывал, будто это заводской брак, а не его вина…

В Гамбурге ему как-то раз пришлось устранить судью, одного подозрительного, но еще крепкого старика. Этот пива не пил, но имел привычку каждый вечер принимать ванну, вполне простительную в его почтенном возрасте. Пробравшись в его дом, Кронберг в одно мгновенье охладил температуру воды в ванне до предельно возможной, на грани замерзания. Это потребовало чудовищного усилия, носом пошла кровь, но судья умер почти мгновенно — изношенное сердце не выдержало гипотермического шока. После этого оставалось лишь вернуть воде ее исходную температуру и наслаждаться хорошо выполненной работой. В естественности его смерти не усомнился бы даже самый дотошный следователь.

Иногда ему приходилось использовать громоздкое оружие, но он всегда добивался нужного результата, ведь значение имеет не размер, а степень послушности. Как-то в Киле он размазал по стене дома одного партийного доносчика, использовав для этого тяжелый грузовик — не самый характерный инструмент для вассермейстера. Достаточно было определенным образом нарушить силу трения автомобильных колес и состояние тормозной жидкости, чтоб огромная машина потеряла управление и вылетела на тротуар, аккурат на случайного прохожего.

Был еще случай в Дрездене, который Кронберг любил вспоминать, находя в нем своеобразную элегантность. Там обитал граф Куно фон Вестарп, которого Мартин презрительно именовал «старым пугалом». Вышвырнутый из собственной «Немецкой национальной народной партии», он не собирался уходить с политической сцены, напротив, копил силы для нового удара по позициям Дрекслера, для чего устанавливал многочисленные контакты и заручался поддержкой заинтересованных лиц.

Граф ненавидел магильеров так истово, как это только возможно, усматривая в них причину падения старой империи. Он сравнивал магильеров с неконтролируемыми, гуляющими без поводка, псами, которые утратили хозяина и готовы собраться в стаю, лишь только раздастся призывный клич. Пророчества графа Куно фон Верстарпа были мстительны и по-стариковски брюзгливы, но никогда нельзя исключать того, что отыщется пара не в меру чутких ушей. «Жаль устранять этот реликт, — сказал как-то раз Мартин с сожалением, — Но приходится признать, что он становится неудобен. Того и гляди, в его старую прохудившуюся голову придет идея о том, что магильеры могут уйти в тень, вместо того, чтоб маячить перед глазами. Граф должен замолчать».

Решить проблему с графом фон Вестарпом оказалось сложно. Поначалу Кронберг даже решил, что в этом случае весь его опыт бессилен. Всю свою жизнь выступавший против магильеров, старый граф не без оснований опасался за свою жизнь и предпринял меры для ее защиты. Он жил в собственном доме, куда не пропускал незнакомцев. Вся мебель в нем была из металла — чтобы лишить огонь фойрмейстеров пищи. Воздух подавался через сложную систему фильтров, чтоб не позволить проникнуть внутрь люфтмейстерам. Бессильны здесь были и вассермейстеры — проклятая графская крепость была лишена водопровода, слуги приносили необходимое количество воды, и они уже уносили помои.

Конечно, Кронберг в любой момент мог остановить кровь в жилах старого графа, но подобный трюк не давал настоящей гарантии — какой-нибудь врач или, тем более, лебенсмейстер, могли бы докопаться до истинной причины смерти. Значит, требовалось что-то иное. Другой способ превратить воду в оружие.

Кронберг нашел его через несколько дней размышлений. Ему потребовалась кое-какая медицинская литература, а также возможность снять дом неподалеку от графской крепости — оба вопроса были легко решены Мартином и его партийными приятелями. План был настолько прост и в то же время изящен, что Кронберг почти сразу поверил в его успех.

Любой вассермейстер с детских лет умеет фильтровать воду. Один из экзаменов для начинающих неофитов в Ордене заключался в том, чтоб заставить стать кристально-чистой воду, в которую экзаменатор бросил горсть мелкой алебастровой пыли. Это достаточно простая работа для того, кто умеет управлять жидкостью, хоть и требующая высокой концентрации. Необходимо всего лишь отделить мельчайшие фракции и осадить их.

Именно этой работой и занялся в Дрездене Кронберг. Каждый день по нескольку раз он совершал механический процесс очистки жидкости, отделяя ее от растворенных в ней веществ, пропуская сквозь невидимые фильтры и сети. Но фильтровал Кронберг не воду. Человеческий организм использует мочу, чтобы выводить соли. Если он с этим не справляется, соли накапливаются в его мочевом пузыре, вызывая мочекаменную болезнь.

Через неделю старый граф обратился к врачам, но к тому моменту его почки находились в столь плачевном состоянии, что помочь не смог бы и светило лебенсмейстерской науки, профессор Виттерштейн. Еще через две недели он умер. Работа была выполнена превосходно и чисто, потеря времени полностью окупилась. С тех пор Кронберг окончательно убедился в том, что хорошая работа не терпит спешки. Вода может сломить сопротивление самого прочного камня, но она никогда не торопится.

Именно поэтому утро пятого дня Штрассер встретил живым.

— Вы служили во флоте?

Кронберг едва не вздрогнул от неожиданности. Потребовалось короткое усилие, чтобы вернуть на лицо безмятежную, немного пьяную, улыбку отдыхающего бюргера.

— Я же сказал тебе молчать! — прошипел он.

— Извините, — Франц потупился, неумело изображая раскаянье, — Все равно на террасе никого нет. Гости пьют кофе и играют на бильярде.

Это было правдой, на террасе «Виндфлюхтера» кроме них двоих никого не было. Когда Кронберг вышел подышать воздухом после обеда, здесь не было и самого Франца. Что ж, мальчишки умеют передвигаться бесшумно…

И уходить Франц не собирался. Замер неподалеку, разглядывая Кронберга, как что-то удивительное, редкое, но вместе с тем и опасное. Что-то такое, за чем интересно наблюдать с расстояния, но к чему не стоит приближаться. Подобное внимание Кронбергу определенно казалось лишним.

— Иди сюда, — буркнул он, похлопав по перилам, — Не пялься ты так. Господи, на меня все начнут коситься, если на хвосте будет болтаться этакое пугало… И в другую сторону смотреть тоже не надо. Встань рядом. Вот так. Давай просто сделаем вид, что мы беседуем. О гимназии, например.

Мальчишки презирают взрослых, которые говорят о гимназии. Глаза Франца сердито сверкнули.

— Лучше о флоте.

— С чего бы это мне говорить с тобой о флоте?

— Ну мы же все равно делаем вид, что разговариваем, — заметил Франц, — Так чего бы не о флоте?

Кронберг улыбнулся. Поразительная для столь юного возраста наглость.

Но было в этой мальчишеской наглости что-то такое, что заставило его не рассердиться, а испытать что-то похожее на симпатию. Спустя секунду, он понял, отчего. Этот Франц чертовски походил на него самого сорока годами младше. Такие же сверкающие нетерпением глаза.

— Любишь военные корабли, парень?

— Да, — Франц тряхнул головой, — После гимназии на флот пойду служить. Отец у меня моряком был.

Кронберг верно распознал интонацию, с которой Франц произнес это самое «был».

— Не вернулся?

— Не-а.

— А где служил?

— Легкий крейсер «Майнц», господин магильер. Ох, извините…

— Не называй меня так! — Кронберг досадливо дернул плечом, — Держи язык за зубами, понял? Ладно… Значит, «Майнц»? И что же с ним?

— Утоплен в Гельголандской битве[4] английской торпедой, — без выражения сказал Франц, словно отвечал выученный урок, — В четырнадцатом году. Двадцать восьмого августа.

— Гельголандская бухта… Я там не был. Я служил на «Регенсбурге», а он вступил в строй лишь в следующем году.

К его удивлению, Франц вскинул голову:

— «Регенсбург»? Вы участвовали в Скагерракском сражении[5]?

— А ты неплохо знаешь историю кайзеровского флота, похоже.

— Я читал книги. Мемуары и… всякие. Так вы были там?

— Был.

— И как это было? Расскажите!

Франц даже губы стиснул, лишь бы не помешать некстати вырвавшимся звуком господину магильеру. Наверно, он ожидал услышать захватывающую историю сродни тем, что печатают обычно в патриотических листках. Что-то про грохот орудий, стелящийся над водой дым и осколки погружающихся в пучину британских кораблей.

Кронберг машинально разгладил усы, глядя с террасы в море. Море выглядело спокойным, умиротворенным, ленивым. Глядя на пенные прожилки в его зеленой толще, сложно представить, как в нее погружаются острова горящего металла, полные кричащих от боли и отчаянья людей.

— Там было страшно, — произнес Кронберг и только после этого понял, что слова эти вытекли из него сами собой, как жидкость из прохудившегося сосуда, — Страшно до одури, если честно. Наверно, ты ждал чего-то другого. Мы двигались на юг, и мы и англичане, в наших плавучих коробках из броневой стали, и бомбардировали друг друга так, что море стало похоже на котел кипящего супа. Время от времени мы слышали попадания. Что-то вроде ударов гонга и скрежета стали. Звуки летели над поверхностью моря, и мы не всегда даже могли определить, откуда они доносятся. Иногда палуба под ногами вздрагивала, так, что мы чуть не падали навзничь. Это означало прямое попадание. Мы даже не знали, куда оно пришлось, лишь видели черный дым и слышали треск огня, пожирающего механические потроха…

Кронберг стал рассказывать, медленно, не торопясь, равнодушно глядя на море. Про то, как снаряд «Куин Мэри» попал в башню «Зейдлица», и та стала огромным стальным крематорием, который сжег в себе людей вперемешку с остатками элеватора и орудийных казенников. Про то, как выстрел с «Лютцова» пронзил серую броню британского «Лайона», разворотил обшивку, и как из пролома стало вырываться трещащее и гудящее пламя, словно воспламенилась хлещущая наружу кровь огромного чудовища. Про взрыв «Индефетигебла», стерший жизни тысячи с лишним британских моряков, превративший их в барабанящие по воде осколки.

Франц слушал молча, не делая попытки перебить. Только лицо у него серело с каждой минутой, делалось похожим на поверхность моря на рассвете осеннего дня. Кронберг хотел было остановиться, но обнаружил, что слов внутри накопилось слишком много, как воды в пробитом корабельном отсеке. И если не сбросить хотя бы часть их, они могут увлечь на дно, в холодную черную глубину неизвестного ему моря. Поэтому он продолжал говорить, даже не глядя на Франца.

Про то, как кричат кочегары, когда их, ошпаренных, вытаскивают на палубу, как трещит на них тлеющая форма и как матросы вокруг зажимают носы, стараясь не вырвать от запаха паленого мяса. Как оседают безвольными манекенами люди с черными глазами, по много часов к ряду борющиеся с хлещущей в пробоины водой.

— А потом на нас навалились чертовы английские эсминцы. Это жутко выглядит со стороны. Как стая хищных стальных рыб, равнодушных и в то же время смертельно-опасных. Тринадцатая флотилия Флэри, чтоб ее… Мы уже потопили «Куин Мэри» и «Индефетигебла», но положение делалось все хуже с каждой минутой. Наш «Дерфлингер» получил с небольшим интервалом сразу пять попаданий и отчаянно дымил, стреляя по большей части вслепую. «Зейдлиц» потерял одну орудийную башню и получил две торпеды в борт. Мы знали, что если не отойдем, британские эсминцы свяжут нас боем, подставляя под снаряды линкоров, которые пока еще были слишком далеко, но быстро приближались. И Гейнрих с «Регенсбурга» отдал приказ своей флотилии контратаковать британские эсминцы на ближней дистанции.

Франц вскинул голову, обнажив тощую кадыкастую шею.

— Вы были там? — тихо спросил он.

— Я как раз был на «Регенсбурге», где Гейнрих держал флаг. Поэтому я видел все от первой минуты до последней. Британские канониры обрушили на нас целый град. Одним из первых же выстрелов повредило переднюю трубу, еще один отрикошетил от бронированной палубы и снес площадку зенитного орудия вместе с обслугой. Британские «Номад» и «Нестор» уже заходили с правого борта, почуяв вкус добычи. У нас было лишь семь пятнадцатисантиметровых орудий и тонкая броня против кучи их колотушек. Это означало пять-семь минут боя…

— И что вы сделали? — подрагивающим голосом спросил Франц.

Кронберг подавил желание отеческим жестом положить ладонь ему на плечо. Во-первых, на террасе не было зрителей, которым требовался бы подобный спектакль. Во-вторых, он не любил детей.

— Ты знаешь, что такое плотность жидкости?

Франц замотал головой. И в самом деле, куда ему. Такие вещи учат в высших классах.

— Это сила, которой маленькие частички воды прижимаются друг к другу. Именно из-за определенной плотности предметы держатся на поверхности воды.

— И он?..

— Утонул. Эсминец — очень большая штука. У меня ушло десять минут, чтобы добиться нужного эффекта под его килем, слишком уж велика была эта скорлупка. Снизить плотность воды до такой степени, чтобы она перестала поддерживать корабль. И каждая минута могла стать для всех нас последней. Но у меня получилось. Это был «Номад». Он ловко заходил с фланга, не прекращая поливать нас огнем, когда его ход внезапно замедлился. Словно капитан вдруг сошел с ума в разгар боя и дал команду идти на малых парах. «Номад» клюнул носом, едва заметно, как будто врезался в небольшую волну и слегка зарылся в неё. А потом он бесшумно стал проваливаться в водную толщу. Бесшумно и очень быстро. Я не видел лиц британских матросов, но я слышал их изумленные крики. Они так и не поняли, что происходит. И они все ушли на дно со своим кораблем. Плотность воды вокруг тонущего корабля была так мала, что спасательные жилеты могли помочь не больше, чем железные кирасы. Шлюпки тоже проваливались сквозь морскую поверхность. Вода стала сверхжидкой, перестала держать что-либо. Для металла и человеческой плоти она различий не делала. На поверхности остались только масляные пятна.

— А второй?

— Он назывался «Нестор». На него у меня уже сил не хватило. Ты даже не представляешь, как тяжело проделывать с водой такие фокусы. Запросто можно заработать инсульт или что-то вроде того… Я просто ударил «Нестор» водой. Так, как на пляже, когда ударил валун. Представь себе, что из воды можно сплести струны. Очень тонкие, но очень прочные. Тысячи водных бичей, которые послушны тебе. Я сделал такой водный хлыст и ударил им по «Нестору». Я едва стоял на ногах, палуба качалась и местами была залита кровью, и я шатался, как пьяный клоун на цирковом представлении… Удар пришелся вдоль борта. Мой хлыст скользнул по боевой рубке эсминца, разбивая в пыль стекла и срывая куски бронированной обшивки. Где-то внутри кричали люди, которых водой разрезало на части. Я вспорол корабль как консервную банку, вышвырнув наружу его внутренности, обнажив торчащие ребра шпангоутов и перебитые вены трубопроводов. Там внутри копошились люди, точно крошечные кишечные паразиты в огромной туше животного. «Нестор» мгновенно завалился на бок и стал тонуть. Впрочем, этого я уже не видел.

— Почему? — тут же спросил Франц.

— Потому что упал без сознания там же, на палубе. И провалялся две недели в проклятой горячке. Полное нервное истощение, как сказал врач. А когда очнулся, оказалось, что Скагерракское сражение уже стало частью истории.

— А вы что получили?

— Орден. И отвращение к любым морским сражениям на всю жизнь. После этого дела я сошел на берег. Решил, что континентальный климат полезнее моему здоровью. И с тех пор ни разу не был на палубе боевого корабля.

— Это все из-за людей, которых вы убили?

Кронберг усмехнулся в ответ.

— Ну что ты. Просто я понял, как легко найти могилу на морском дне и решил, что для себя такого будущего не хочу. Пусть говорят, что уважающий себя вассермейстер должен умереть непременно в море, у меня на этот счет своя точка зрения. А теперь, если ты не возражаешь, мы закончим разговор. Сюда идут люди.

Франц кивнул и, ни слова ни сказав, отступил в сгущавшуюся к вечеру тень. В следующий раз, когда Кронберг отвернулся от шелестящего в сумерках моря, он снова был один на террасе.

Штрассер умрет на седьмой день, это Кронберг уже решил. Каждое утро он поднимался раньше прочих постояльцев и наблюдал в окно за тем, как Штрассер совершает свою ежедневную морскую прогулку. Судя по всему, тот относился к людям, которые придерживаются заведенного плана дня — за пять дней в «Виндфлюхтере» Штрассер ни разу не изменил распорядка. Что ж, тем лучше. Приятно иметь дело с организованными людьми.

Кронберг наблюдал за жертвой предельно осторожно, чтоб не вызвать и тени подозрения. Метод «вести на крючке», популярный у тайной полиции и заключающийся в постоянном контроле перемещений, он отмел сразу. Штрассер по натуре подозрителен, не первый год варится в политическом котле, слежку почует мгновенно. Раз так, не стоит мозолить лишний раз ему глаза. Поэтому Кронберг построил свой день так, чтоб лишь несколько раз встречать Штрассера на территории «Виндфлюхтера» в заранее известных ему местах. С утра он прогуливался на террасе, наблюдая за тем, как Штрассер купается в мелких волнах, обнажая свое на удивление бледное, по-женски округлое, тело. В полдень заглядывал в ресторан, чтоб выпить кружку пива и издалека понаблюдать за тем, как Штрассер рассеянно мусолит свою извечную «Берлинскую рабочую газету». Вечером словно невзначай встречался с ним во дворике, где тот курил трубку. За все это время Кронберг не обменялся с ним ни единым словом. Даже старался не смотреть в его сторону.

В остальном он старался вести себя так, чтоб не вызвать подозрений у окружающих. Гулял по пляжу, играл со случайными компаниями в карты, выпивал — осторожно, так, чтоб никому не врезаться в память, но, в то же время, немного примелькаться среди постояльцев. «Будь ничем не примечателен, как рыба в стае, — напоминал он себе, — Будь скучным и вялым, к таким не липнут с разговорами. Будь предсказуемым, такие не бросаются в глаза. Будь брюзгливым, грубым и желчным, уставшим от жизни, как и все здешние обитатели».

На шестой день Кронберг заметил, что его тщательно спланированная предсказуемость дает результаты, причем отличные от тех, что он ожидал.

Когда действуешь предсказуемо, изо дня в день совершая одни и те же поступки, появляясь в одних и тех же местах, возникает возможность заметить, какие из элементов общей «картинки» меняются, а какие остаются неизменными. Одним из неизменных элементов был сам Штрассер, и к нему Кронберг давно привык.

Но кроме него неизменных элементов в пасторальной картине обычной жизни «Виндфлюхтера» оказалось еще двое. Это оказалось для Кронберга неприятным сюрпризом. Оказывается, не только Штрассер демонстрировал редкостное постоянство в привычках.

Один из этих двоих был хмурым малым среднего роста, в лице которого в первую очередь был заметен перебитый нос. Этот тип старался вести себя по-аристократически томно и носил дорогие костюмы из хорошего английского сукна, но сидели они на нем, как армейская форма на новобранце, как-то косо и неизящно. Ему явно не хватало опыта. Второй был флегматичен, костляв и очень спокоен. Несмотря на то, что его возраст едва ли перешагнул за отметку в четыре десятка, лицо у него было сухое, со множеством острых черт, что придавало ему сходство со старой хищной птицей. Еще меньше Кронбергу понравился его взгляд, внимательный, нарочито-медлительный и какой-то текучий.

Эту парочку он стал замечать подозрительно часто, всегда в приблизительно одно и то же время и, что было еще неприятнее, всегда неподалеку от Штрассера. Они редко держались вместе, но почти всегда, стоило мелькнуть одному, где-то рядом можно было найти и второго.

«Розенкранц и Гильдестерн, — подумал Кронберг, чувствуя неприятную щекотку напряжения, крохотными коготками бегущую вдоль позвоночника, — И судя по их кислым лицам, морской климат не идет им на пользу».

Первые два дня он старался себя убедить в том, что виноваты его собственные нервы, привыкшие к постоянному напряжению суетной берлинской жизни. Вполне может быть, что оба эти господина просто поправляют свое здоровье, а встречи с ними — лишь банальное совпадение, за которым не стоит никакой злонамеренности. Но с каждым следующим днем Кронберг все более убеждался в том, что для совпадения здесь места нет.

Эти двое, изображавшие из себя обычных постояльцев, играли свои роли слишком старательно, при этом часто путаясь в мелочах. Если они разыгрывали из себя банкиров на отдыхе или скучающих промышленников, то у них было мало представления о людях такого сорта. Опустившиеся аристократы? Политики? Профсоюзные шишки? Чем больше Кронберг смотрел на них, тем меньше в это верил. Не та порода. Можно надеть другой костюм, изменить лицо гримом и говорить чужими словами, но породу не спрятать. А в том, что эти двое — самые настоящие хищники, а не ленивые караси, болтающиеся обычно в комфортабельной банке «Виндфлюхтера», он уже не сомневался.

Последние сомнения отпали, когда он увидел случайный взгляд тощего с птичьим лицом, который, очевидно, Кронбергу видеть не предполагалось. В этом взгляде, холодном и внимательном, не хватало лишь одной детали — располагающейся между его обладателем и Кронбергом прицельной мушки. Но эта деталь легко угадывалась.

Розенкранц с Гильдестерном ошивались в гостинице днями напролет, лишь изредка поодиночке куда-то пропадая. Постоянно видя их, Кронберг в то же время не мог понять, на что направлено их внимание. Казалось, они одновременно были сразу везде и наблюдали за всем, что происходит вокруг них. Может, телохранители какой-то важной особы, снявшей номер инкогнито? Удобная версия, но Кронбергу пришлось ее отмести. В этом случае они опекали бы своего хозяина, так или иначе крутясь вокруг него, эти же словно находились в свободном плавании. И, что Кронбергу нравилось меньше всего, в круг их интересов определенно входили они оба — он и Штрассер.

Слишком уж часты и предсказуемы были встречи в гостиничных коридорах. Кронберг ощутил томление сродни тому, что испытываешь, стоя на палубе и глядя, как безоблачный горизонт наливается тяжестью грядущей бури, а воздух делается душным и наэлектризованным.

И только поэтому на седьмой день Штрассер был еще жив.

— Берлин, пожалуйста, — попросил Кронберг девушку и продиктовал номер из хорошо знакомых ему цифр.

— Ожидайте, — улыбнулась та, и, полминуты спустя, кивнула, — Абонент вас слушает.

Голос Мартина он услышал почти сразу же. Связь с Берлином была хорошая, оттого Кронберг различил даже звон стекла где-то на заднем плане — судя по всему, Мартин не выпускал винного бокала даже во время телефонных бесед. Не самая полезная привычка. В конце концов, так, пожалуй, можно и спиться…

— Слушаю.

— Это Кронберг. Привет.

— О, старина… Все еще на море? Не надоело отдыхать? Пора бы уже за работу. У нас тут ее хватает, уж можешь мне поверить… И, кстати, надеюсь ты не забыл захватить старому другу чайничек из арцбергского фарфора?

— Я и звоню на счет работы, Мартин. Мой отдых протекает не так гладко, как мне бы того хотелось. Море стало прохладным.

Голос Мартина в трубке сразу же стал напряженным, колючим, как электрический разряд в телефонном проводе.

— Что такое? Надеюсь, ты не схватил простуду?

— Сложно сказать. Может, и нет, но прогноз весьма неутешительный. Наверно, мне стоит показаться врачу. Как ты считаешь?

Мартин молчал несколько секунд. Кронбергу показалось, что он чувствует кислые винные пары, исходящие из черного пластика трубки, доносящиеся из самого Берлина. Когда Мартин вновь заговорил, голос у него был наигранно-спокойным.

— Все в порядке, не переживай. Лучше отправляйся к себе в номер и хорошенько отдохни. Я позабочусь о том, чтоб с тобой связался специалист.

— Так и поступлю. Отличный совет.

Из трубки ему ответили ритмичные гудки. Девушка в кабинке лишь смущенно улыбнулась ему — разъединение на линии.

Кронберг поступил именно так, как советовал Мартин — немедленно вернулся в свой номер. Слова о специалисте тоже были частью их общего кода и означали, что разговор предстоит не телефонный, но крайне важный, требующий налаженного, недоступного посторонним, канала связи. Телефонный провод слишком ненадежен для решения деликатных вопросов.

Мартин работал быстро, набранный им за годы мирной жизни вес и любовь к маленьким жизненным удовольствиям, никогда не сказывалась на его работоспособности. Поэтому Кронберг не удивился тому, что от телефонного звонка до того момента, как Мартин начал действовать, прошло немногим более десяти минут. Этого времени хватило Кронбергу для того, чтоб заказать в номер чашку кофе, со вкусом выпить ее и выкурить на террасе сигарету. Потом он сел в мягкое кресло, постаравшись устроиться поудобнее. И успел как раз вовремя.

Касание люфтмейстера на большом расстоянии нельзя назвать приятным. Тянущийся сотни километров акустический канал, представляющий собой чудовищно изогнутый и искаженный воздушный поток, с непривычки бьет по мозгу с такой силой, что кажется, будто в черепе лопнула ручная граната. Таких ребят в Ордене Люфтмейстеров, кажется, называли «шептунами». Парень, работавший на Мартина, был хорош и аккуратен, но все же Кронберг выругался, когда акустическая ударная волна коснулась изнутри его барабанных перепонок, а мир перед глазами на секунду померк. Когда он смог открыть глаза, оказалось, что вокруг пропали все звуки, кроме одного — голоса Мартина, раздававшегося так ясно и четко, словно сам Мартин находился в номере.

— Рассказывай, — устало сказал Мартин, — Какие проблемы у тебя возникли? Не беспокойся, канал безопасен.

— У меня две проблемы.

— Начинай с главной.

— Хорошо. В гостинице объявились два типа, которые мне совсем не нравятся.

— Господи, ты же живешь в «Виндфлюхтере»! Там даже у официанта золотые запонки, а самый бедный постоялец владеет пятью заводами. Было бы странно, если бы тебе кто-то из них стал симпатичен!

— Перестань, Мартин, я говорю серьезно. Это плохие люди. Пытаются выглядеть респектабельно, но из-под овечьей шкуры выглядывает волчья шерсть.

— Что-то вынюхивают? — насторожился Мартин.

— Не думаю. Для вынюхивания обычно используют ищеек. А эти больше похожи на волкодавов. Не настоящие профи, но, без сомнения, с опытом работы. Возможно, из самых низов, из уличных бандитов или фронтовиков. Меня беспокоит то, что они вьются вокруг меня и Штрассера. И я пока не понял, кто у них в прицеле.

— Черт, — пробормотал невидимый Мартин, Кронберг снова услышал звон стекла. Судя по всему, Мартин в раздражении поставил бокал на стол, — Досадно, ты прав. Не люблю чужое вмешательство, особенно в такой щекотливый момент.

— Ты никому больше не поручал это дело? — осторожно спросил Кронберг.

— О чем ты?

— Ты больше никого не отправлял в Хайлигендамм, чтоб разобраться со Штрассером?

Мартин издал нервный смешок, переданный неизвестным люфтмейстером так тщательно, что Кронберг почти ощутил чужое дыхание на своей щеке.

— Я направил в Хайлигендам своего лучшего специалиста, садовая ты голова, к чему мне отправлять следом двух остолопов? Чтоб они наступали тебе на хвост и портили охоту?

— Не знаю. Вдруг ты решили проконтролировать ход дела?

— Неужели я могу выглядеть таким дураком?

— Хорошо, — Кронберг махнул бы рукой, но тело его, окутанное люфтмейстерским покровом, двигалось как в густом киселе, — Хватит на этом. Если это не твои люди, тогда чьи? Штрассера?

— Телохранители?

— Возможно, — согласился Кронберг, — Если Штрассер столь хитрая пташка, как ты о нем думаешь, он мог бы прихватить с собой пару ребят подобного толка. У парней Гинденбурга наверняка есть подходящие кадры.

— Конечно же есть! Ладно, скажи мне, ты сможешь работать в их присутствии?

Кронберг насторожился.

— Ты хочешь сказать, что не отменяешь дело? Мне продолжать работу?

— Приходится идти на это. Ты не представляешь, как сложно будет поймать Штрассера в Берлине. Нет, заставь его булькать в Хайлигендамме.

— Но его охрана…

— Их всего двое. Они могут тебе помешать?

Кронберг задумался. Новоявленные Розенкранц и Гильдестерн не произвели на него впечатления действительно опасных хищников. Может, они хорошо работают складными ножами и пистолетами, но едва ли быстро соображают. А ведь он даже не прикоснется к Штрассеру. Достаточно одного долгого взгляда с террасы гостиницы…

— Думаю, нет, — сказал он наконец, — Они просто увидят, как голова Штрассера исчезла с поверхности. Даже если быстро сообразят и вытащат его за минуту, все будет кончено. Он умрет почти мгновенно.

— Хорошо, — кажется, Мартин кивнул, — Значит, заканчивай свою работу. Я все еще надеюсь на хороший заварочный чайничек…

— У тебя будет твой чайник, — пообещал Кронберг, ожидая, что пелена люфтмейстера вот-вот лопнет, освободив его тело.

— А вторая проблема?

— Что?

— Ты сказал, что у тебя две проблемы. Называй вторую.

— Ах да, вторая… — Кронберг досадливо щелкнул языком, совсем забыв, про канал между ним и Берлином проводит даже самые тихие звуки, — Вторая проблема — это мальчишка.

— Что за мальчишка?

— Сын кухарки или официантки, не помню. Франц.

— Ты и в нем углядел тайного агента?

— Черт, нет. Обычный мальчишка. Такой же дурак, как и я в его годы. Проблема в том, что он знает обо мне. Знает, что я вассермейстер.

Мартин присвистнул.

— Вот те на. Ты обманываешь самых хитрых шакалов Германии, но тебя раскрывает какой-то сопляк?

— Не будем об этом, поверь, мне и так стыдно. Но я не знаю, что с ним делать. Он пообещал молчать, но…

— Молчать? — Мартин издал сиплый смешок, — Мальчишка? Не смеши меня, дорогой мой! Когда начнется шум, он не промолчит и пяти минут. Быстро выложит, что среди постояльцев был вассермейстер. Очень скромный и незаметный, никому неизвестный и исчезнувший сразу после смерти Штрассера. Который, какое совпадение, утонул, купаясь в спокойном море!

— Да, это будет очень глупо.

Спокойный голос Мартина, подобно непредсказуемой волне тропического шторма, очень быстро изменился, от насмешливого до грозного. От него повеяло чем-то настолько неуютным, что Кронберг передернул бы плечами, если бы обладал свободой действий, а не был вжат в кресло.

— Есть только один способ сделать так, чтоб этот мальчишка ничего не рассказал.

Кронбергу показалось, что его тело стало ледяным, а по всей его поверхности выступила колючая морская соль.

— Убить мальчишку?

— Да. Сразу же после Штрассера.

— Он ребенок, — сказал Кронберг, и пожалел, что связь идет не через старую телефонную линию. Может, ее помехи позволили бы скрыть отвратительную неуверенность его собственного голоса.

— Он ребенок, — повторил за ним Мартин, — А ты — нет. В том и разница. Ты, в отличие от него, должен понимать, что игры в политику отличаются от игр в кегли. Ты совершил ошибку, позволив себя разоблачить. За ошибки всегда расплачивается исполнитель.

— Мартин…

— Слушай. Мы с тобой старые друзья, многое прошли, многое вытерпели. Я не стану докладывать о мальчишке… наверх. Ни к чему пятнать твой послужной список из-за какого-то ребенка, верно? Ошибки бывают у всех. Просто свою ошибку ты устранишь сам, и на этом хватит.

Кронберг понимал, что Мартин делает ему одолжение. То одолжение, на которое вправе рассчитывать лишь немногие.

— Все в порядке, — сказал он, — Конечно. Я сам устраняю свои ошибки. Просто ребенок… Это немного непривычно для меня, только и всего.

— Если за Штрассера придется заплатить жизнью одного мальчишки, поверь, эту цену мы заплатим. Заплатим и куда большую. Потому что если такие люди, как Штрассер, придут к власти, цену придется платить совсем другую. Тысячи, миллионы мальчишек, не таких, как этот твой Франц, а постарше, лягут в поле, скошенные пулеметами, как умирали их предшественники в девятнадцатом. Мы оба видели это, ведь так?

— Я помню это так же хорошо, как и ты, фойрмейстер. Но два утопленника за один день? Не слишком ли?

— Нет. Потому что его тела никогда не найдут, и об этом ты тоже позаботишься. Просто… Спрячь его куда-то. Уведи далеко в открытое море. Пусть думают, что парень сбежал, чтоб устроиться в «Фрайкор», например. Или просто смылся в город. Мальчишки иногда выкидывают такие фокусы. В свете смерти Штрассера пропажа какого-то сопляка никого не заинтересует. Работай.

— Хорошо, — сказал Кронберг, помедлив, — Я все равно знал, что закончится этим.

«И ведь действительно знал, — подумал он, — с того самого дня… Я знал, что Мартин не отменит дело. И знал, что заняться этим придется именно мне. Когда я разговаривал с Францем, я уже тогда знал что говорю с мертвецом…»

— Порядок, — удовлетворенно произнес Мартин, снова тонко звякнуло стекло, — Тогда я жду от тебя добрых новостей. Заканчивай работу и возвращайся в Берлин. Уверен, моя благодарность тебя приятно порадует. Салют!..

Люфтмейстер, соединявший их, «повесил трубку», да так, что от перепада давления Кронберг оглох на оба уха. Некоторое время он слышал только тишину и накатывающий мягкий шелест — словно невидимое моря ласкало нежными прикосновениями прибрежный песок.

— Почему вы не носите мундира? — спросил Франц.

Мол, на котором они сидели, был теплым и приятно шершавым на ощупь. Волны, поднявшиеся к вечеру, разбивались об него со стеклянным звоном, но все равно упорно шли в атаку одна за другой бесконечной вереницей. Море — самый упрямый противник. Никогда не отступает. И даже во время отлива лишь перегруппировывает силы, чтоб вновь и вновь бросать их на неприступный камень. Без всякого смысла пытаясь отвоевать себе клочок жизненного пространства. И это море, одно из самых древних и мудрых существ на этой планете. Что уж говорить про человека?..

— Я ушел из армии, — Кронберг пожал плечами, — К чему мне мундир?

Из отеля он прихватил бутылку хорошего белого вина, но после первого же глотка отставил ее и больше не прикасался. Туша «Виндфлюхтера» в сгущающихся сумерках осветилась десятками теплых огоньков. Судя по долетающим до мола звукам, постояльцы ужинали и танцевали фокстрот.

— Но ведь другие магильеры еще служат? — уточнил Франц.

— Нет. Республике не нужны магильеры. Магильерские Ордены распустили сразу после войны. И из армии всех нас выкинули еще в девятнадцатом. Нас запретили. Меня нет.

— Но ведь вы сильнее всех! Сильнее пушек, сильнее танков, сильнее аэропланов и линкоров!

— Силой мало владеть, ее нужно контролировать. И сдерживать в нужном положении, как плечо стрелка сдерживает приклад винтовки. Лишенная опоры и точки применения, любая сила становится опасной.

Франц не понял, по глазам видно, но спорить не стал, лишь упрямо дернул головой.

— Вы защищали Германию.

— Все мы защищали Германию. Даже мертвецы, которых подняли тоттмейстеры. Но защитить ее мы не смогли, и она сгорела. А та Германия, которая родилась из ее пепла, не хочет нашей защиты. Она боится нас и презирает, как пережиток мрачного прошлого. Мы оказались аристократической костью в ее глотке. Проглатывать больно, а выплюнуть — страшно. Так и болтаемся…

— Но где тогда все магильеры?

— В Берлине, конечно, — Кронберг усмехнулся, — Где же еще им быть? Только мы уже больше не магильеры. Мы сбросили мундиры, как старую, износившуюся, шкуру. И обзавелись новой, из дорогой ткани. Нас, в сущности, осталось не так уж и много, может, всего тысяч пять на всю страну. В начале войны в бой бросали полнокровные магильерские роты — давить огнем, водой и камнем пулеметные точки, но будь ты хоть трижды магильер, острый осколок или простая пуля снесут тебе голову точно так же, как и обычному человеку. Наши ряды таяли. Пять лет войны нами заделывали все дыры, не беспокоясь о тех дырах, что остаются в нас самих. Мы умирали на этой войне так же, как и простые люди. Задыхались от газов, истекали кровью на колючей проволоке, нас давили танки, скашивала шрапнель… Под конец войны магильеров осталась всего горстка. Обожженных, злых, брошенных, подвергнутых позору и бесчестному увольнению со службы.

— И вы сняли мундиры, — кивнул Франц, — Я понял.

— Нам пришлось лишиться не только мундиров. Многие из нас лишились привычных имен, а некоторые — даже привычных лиц. Скальпель хирурга или пластические чары лебенсмейстера в наше время могут скроить совершенно другого человека. Знал бы ты, как долго я сам привыкал к новому имени…

— Вы живете под чужим именем?

— Скажем так, если ты случайно найдешь судовую документацию легкого крейсера «Регенсбург», вассермейстера Кронберга ты там не обнаружишь.

— Но кто же потопил «Номада» и «Нестера»? — спросил Франц с хитрой улыбкой.

— О. Неважно. Этот человек уже мертв. Погиб в восемнадцатом году от английской пули, о чем есть надлежащим образом заверенные документы. А господин Кронберг, как видишь, жив и перед тобой. И, если ему повезет, проживет еще пару лет.

— А почему все бывшие магильеры в Берлине?

— Смотри.

Кронберг протянул руку к морю и едва заметно шевельнул пальцем. Франц зачарованно наблюдал, как, послушный магильерскому движению, в толще воды надувается воздушный пузырь размером с крупное яблоко. Потом Кронберг щелкнул пальцами, и причудливая воздушная полость мгновенно лопнула, выкинув на поверхность стайку пузырьков.

— Понял?

— Да, — сказал Франц, все еще глядя в воду, потом возразил, — Нет, господин вассермейстер, не понял.

— Вода всегда стремится занять тот объем, который ее заставили покинуть. Одно из базовых правил всякой жидкости. Так же и мы, магильеры. Мы стремимся занять тот объем, из которого нас выжали. Солидно звучит?

Франц задумался. На его детском лице задумчивость выглядела пародией на взрослую, настоящую. Не бывает у мальчишек таких серьезных лиц.

— Да, наверно.

Кронберг кивнул:

— Эту чепуху говорят всем при вступлении в партию. Когда-то и Мартин говорил мне то же самое. А я тогда был дураком вроде тебя, только постарше… Тоже стремился заполнить какой-то объем… Пока не понял, как банально и просто все обстоит. Власть, Франц, вот тот объем, который пытается заполнить любая сила, вне зависимости от ее природы, свойств и химического состава. Магильерам сейчас нужна власть. Они создали свою политическую партию, абсолютно легальную, только вот почти у всех ее членов — магильерские способности. Об этом мало кто знает. Эта сила пока молода и не слишком хорошо организована, но старые фронтовики умеют работать слаженно. Они знают, как прикрывать друг друга, как работать сообща, как выносить то, что для человека считается чрезмерным, как закрывать ноздри табаком, чтоб не чувствовать трупного запаха… Попомни мои слова, Франц, лет через десять эта сила заполнит весь доступный объем, сколько бы его ни было. А потом…

— А потом? — спросил Франц. Судя по всему, он едва поспевал за словами Кронберга, но все равно с ученическим прилежанием не отрывал от него взгляда, — Ну, когда власть…

Кронберг пожал плечами.

— Не знаю. Я ведь всего лишь вассермейстер. Многое понимаю на счет воды, но, кажется, ни черта не понимаю про людей.

Кронберг смотрел на море. Ночь стояла безлунная, не по-летнему темная, и море казалось полосой шуршащего тяжелого бархата. И только влажный плеск у основания мола напоминал о том, что море, даже выглядящее неподвижным, находится в вечном движении.

В этом море завтра умрут два человека. Оно легко примет их жизни. Без благодарности, как древние боги принимали свои жертвоприношения, отпущенные на волю волн, а равнодушно, как принимало до этого тысячи прочих жертв. Ему, в сущности, все равно. Мальчишку жалко. Влип из-за собственного детского любопытства. Хотел посмотреть, как господин вассермейстер пускает красивые фонтаны. А какой бы ребенок не посмотрел?..

Франц умрет быстро и легко, Кронберг уже это решил. Достаточно лишь увеличить давление в некоторых артериях головного мозга, кое-где немного повысить температуру и плотность крови… Это будет похоже на поцелуй темноты в лоб. Тело обмякнет мгновенно, а спустя секунду мозг окончательно выключится. И маленький Франц отправится в плаванье по морю, чьи контуры никогда не будут нанесены на карты. От тела избавиться будет несложно. У берега есть несколько сильных течений, они вполне подходят. Он позаботится о том, чтоб тело никогда не увидело побережья Хайлигнедамма.

— Иди спать, — сказал Кронберг Францу, — Уже поздно, твоя мать рассердится.

Тот с готовностью поднялся на ноги. Колени у него были поцарапаны, как и у всякого мальчишки.

— Хорошо, господин вассермейстер. Я приду завтра, если вы не против. Послушать.

— Приходи, — согласился Кронберг, глядя на море и нащупывая рукой винную бутылку, — Кстати, у меня будет для тебя небольшое поручение. Если, конечно, ты не прочь помочь господину вассермейстеру…

Потом он сидел и слушал море. Море едва слышно бормотало, и в его голосе Кронбергу слышалась то укоризна, то одобрение. А может, и то и другое. Он никогда не знал языка моря, несмотря на то, что много лет был с ним знаком.

Утро восьмого дня в Хайлигендамме выдалось хмурым, холодным, совсем не летним. «Виндфлюхтер» с самого рассвета заволокло жидким туманом. Этот туман колыхался у его подножья, отчего отель выглядел маяком в призрачном зыбком море. Эта перемена погоды обеспокоила Кронберга. Штрассер мог изменить своим привычкам.

На террасе в рассветный час никого не было, и Кронберг, накинув плотную куртку, обосновался там, вглядываясь в едва видимое море. Но беспокоился он, как выяснилось, напрасно. Содрогаясь от зябкого утра, в клочьях тумана показался Штрассер в купальном костюме. Не замечая Кронберга, он отважно двинулся к морю и почти без колебаний погрузился в него, на поверхности осталась лишь хорошо заметная голова с залысинами.

Голова эта медленно устремилась вперед, прочь от берега, Кронберг рассеянно наблюдал за ней, облокотившись о перила. Телохранителей Штрассера на пляже видно не было. Быть может, они наблюдали за купанием изнутри, но Кронберг предполагал, что те дрыхли в своих кроватях, рассудив, что опасность их шефу на утреннем пляже не угрожает. Если так, они допустили серьезную ошибку. Иногда опасность приходит с той стороны, откуда ее ждешь меньше всего.

Кронберг вспомнил полицейского офицера, которого пришлось устранить тремя или четырьмя годами раньше. Вечно настороженный тип, который никогда не расставался с оружием, считался тертым парнем и не без оснований был уверен в том, что враги до него так просто не доберутся. Он просто недооценил своих врагов. Когда за тобой охотится вассермейстер, твоими врагами становятся все жидкости. Полицейский погиб, когда возле него взорвался примус — Кронберг лишь немного вмешался в механизм подачи керосина.

Кронберг всегда знал, что за водой стоит невероятная мощь, но лишь начав работать на Мартина, осознал все многообразие той силы, которой он так непринужденно повелевал. Он никогда не учился в университете и не видел в этом смысла, но постепенно стал открывать для себя науки, находя в них великое множество полезных вещей. Он учился избирательно, везде и понемногу, урывками, лишь в той степени, в которой это позволяло облегчить его работу. И в скором времени добился весьма впечатляющих результатов. Оказалось, в каждой науке жидкая среда играет особую роль и везде, умея воздействовать на нее, можно достичь очень многого.

Одного не в меру хитрого парня из дрезденских депутатов Кронберг убил тем, что на торжественном ужине у местного промышленника воздействовал на жидкость в его стакане. Требуется недюжинный опыт, чтоб заместить в воде атомы легкого изотопа водорода на тяжелые, но Кронберг посвятил много времени практике, а его образование при всей своей обрывочности, позволяло разбираться в теории. Конечно, одного стакана было мало, Кронбергу пришлось воздействовать почти две недели на всю жидкость, что вливал в себя этот парень, но результат окупился. Тот вскоре умер — прямое следствие дейтеризированной воды в его теле.

Некоторое время Кронберг уделял самое пристальное внимание медицине, полагая, что ее изучение таит в себе невообразимое количество возможностей для его специфической работы. Действительно, штудирование медицинских трудов не раз позволило ему удачно выступить. Простейший инсульт, инфаркт, эмболия легочных сосудов, водянка, анемия, тромбогеморрагический синдром, внутренние кровотечения, асцит — все это было танками и аэропланами невидимой войны, бушующей внутри человеческого тела, войны, в которой Кронберг одерживал одну блестящую победу за другой. Эти победы никогда не окажутся на страницах учебников истории, но они грели душу.

Впрочем, по зрелому размышлению он решил отказаться от использования одной лишь медицины. Среди людей, имевших неосторожность разозлить Мартина, встречались едва дышащие ветераны мировой мясорубки, смерти которых от естественных причин не удивился бы ни один врач, но хватало там и пышущих здоровьем юнцов новой формации — тех, что пересидев войну за письменными столами, рвались обустраивать счастливое будущее Германии. Такие редко умирают от невидимых тяжелых болезней, а Кронберг не хотел, чтоб об эпидемии смертей среди политиков поползли какие-нибудь слухи. Кто-то из не в меру подозрительных ребят может задаться вопросом, что же творится со здоровьем у всех этих господ?.. Кронберг стал разнообразить свои методы, стараясь не повторяться, его арсенал к тому моменту позволял это.

Героя войны, прославленного воздушного аса, не вовремя попытавшемуся вклиниться в политику и не совсем верно понявшего, кого надо держаться, устранить было проще простого. Воздействовать на жидкости в теле аэроплана еще легче, чем на кровь в человеческих венах. Перебой подачи топлива, и красивый, сверкающий свежей краской «Альбатрос», врезался в землю, превратившись в груду трухи и развевающиеся лохмотья. Пилот в катастрофе не выжил, и про его раннюю смерть писали все газеты.

Другим интересным делом стал депутат Рейхсрата, излишне несговорчивый и тоже имевший неосторожность проявить себя врагом магильерской партии. Выпив стопку шнапса, он сел за руль своего мощного американского автомобиля, и уже через несколько минут превратился в окутанный огнем мешок фарша, а его автомобиль — в догорающий стальной каркас, смятый каменной стеной. Достаточно было лишь позволить алкоголю лучше впитаться в кровь, вызвав у водителя алкогольную интоксикацию такой степени, что это привело к частичному параличу. Медики не сомневались в том, что он сел за руль смертельно пьяным. Последняя выпивка едва ли сделала его счастливым.

Кронберг наблюдал за тем, как голова Штрассера удаляется от берега, периодически делаясь невидимой в тумане. Плохая видимость его не беспокоила. Зная примерно местоположение объекта, он чувствовал тот объем, который тот выдавливает из окружающей его жидкости. Говорят, похожим образом люфтмейстеры чувствуют на больших расстояниях движущиеся аэропланы…

Кронберг ждал, когда Штрассер удалится от берега метров на тридцать. Тогда можно будет закончить работу одним коротким жестом и вернуться в теплый номер. Промочить горло горячей настойкой, которую в «Виндфлюхтере» отлично умеют делать на можжевельнике и травах, собрать без спешки вещи. Штрассер станет восемнадцатым его клиентом. И, конечно, не последним. Приближается пора выборов, а значит, у Мартина и его приятелей из партии появится много работы для него.

Позади него хлопнула дверь террасы. Кронберг резко обернулся, пальцы правой руки сами собой собрались вместе, напряженные, точно между ними была зажата оружейная сталь. Стали не было, как не было и нужды в ней. Его пальцы способны были разорвать человека быстрее, чем самый проворный стрелок вскинет оружие. Вода — это жизнь. Повелевающий водой, повелевает и жизнью.

Но это был Франц. Бледный после бессонной ночи, он несмело вышел на террасу. Кронберг сперва напрягся, но потом вздохнул с облегчением. Это хорошо, что мальчишка нашел его именно здесь и сейчас. Можно будет покончить с делом одним махом. Сперва Штрассер, и сразу за ним — Франц. Не нужно будет искать повода для встречи, мучиться ожиданием, придумывать оправдание… Раз — голова Штрассера скрывается в волнах. Два — маленький Франц беззвучно падает на пол. «Три, — мысленно закончил Кронберг, — господин вассермейстер навечно покидает Хайлигендамм. Аминь».

— Вы здесь… — пробормотал Франц, — Я искал вас по всей гостинице с самого утра.

— Люблю дышать воздухом пораньше. Что у тебя стряслось?

— Те господа… Ну, за которыми вы просили чуть-чуть последить. Помните? Которые со второго этажа…

Кронберг нахмурился. Он не приказывал Францу следить за ними, попросил лишь держать ухо востро, подмечать, о чем те говорят, и вообще немного пооколачиваться рядом. Свое мнение о профессионализме телохранителей Штрассера он уже составил, но никогда не следует недооценивать возможности противника.

— Рассказывай, — приказал Кронберг.

— Этой ночью я слышал, о чем они говорили в курительной комнате. Спрятался за портьерой, они и не заметили… Сделал вид, что мою стекло, потом встал там и стоял три часа, все слышал, — Франц от волнения тараторил как пулемет, Кронберг успокоил его жестом, — В общем, они… Ну, один из них сказал, что надо покончить наконец с водяным. Он так сказал — с водяным. Что он устал тут торчать, что у него ревматизм и море плохо сказывается на…

— Неважно. Дальше!

— Ну а второй… Он сказал, что завтра с утра все будет закончено. Он говорил с каким-то Мартином, и тот сказал, что рыбка булькнет в последний раз утром восьмого дня. Тогда можно брать водяного. Так он сказал.

Мартин. Водяной. Восьмой день.

Кронбергу показалось, что он провалился в черную, обжигающую холодом, полынью.

— Что-то еще говорили?

— Тот первый, ну, что с ревматизмом, он сказал, что с водяным шутки плохи. Что водяной может прикончить одним пальцем. А второй, ну, который… В общем, он сказал, что водяной даже шевельнуться не успеет. Они будут ждать водяного в его собственном номере вечером. Как только он войдет, накинут на шею веревку, и сразу ножом в сердце. А ночью вынесут из гостиницы, засунут в автомобиль и закопают где-то подальше. Утром просто скажут метрдотелю, что их приятель ночью по срочному делу отбыл в Берлин…

Кронберг улыбнулся. Судя по испуганному лицу Франца, улыбка получилась жутковатая, не из тех, которыми улыбаются детям.

Мысль его ожесточенно работала. Если проваливаешься под лед, действовать надо быстро, не позволяя крови закоченеть в теле. А ведь знал, что провалишься. Столько лет шел по этому льду, что не мог не замечать коварных трещин и промоин. Но ведь говорил себе — я не из тех, что проваливаются. Проваливаются другие. Те, кто стал слишком жаден, слишком неосторожен, слишком неопрятен. Я всегда буду нужен. А теперь пытаешься схватиться за колкий край льдины скрюченными пальцами, и понять — как же так?.. Ведь не должна была треснуть!..

Кронберг выровнял свое артериальное давление — трюк, которому позавидовал бы и лебенсмейстер. Дышать стало легче, зрение прояснилось. Он снова стал спокоен и собран, внешне даже безразличен. Как море. Море может укрывать в себе зарождающийся шторм, бритвенно-острые рифы, кровожадных хищников или коварные отмели, но его поверхность всегда будет спокойной, непроглядной. Если хочешь быть сильным, будь как море. Море никто никогда не сможет победить.

— Как зовут этих господ?

Франц наморщил лоб, еще не знакомый с настоящими взрослыми морщинами.

— Господин… э-э-э… господин Мориц и господин Шпильхе.

— Где они сейчас?

— В своих номерах. Они спускаются обычно сразу к завтраку.

— Это хорошо. Номера их рядом?

— Да, господин вассермейстер. На втором этаже. Но чаще всего они оба сидят в номере господина Шпильхе.

Кронберг кивнул сам себе. План действий появился почти сразу же. Или же не появился, а все это время спал в памяти, заранее составленный и продуманный до мелочей. Кронберг этому ничуть не удивился бы. Впрочем, сейчас это не играло значения. Сейчас важна была лишь решительность и быстрота реакции. Если ему повезет, он сможет покинуть «Виндфлюхтер» живым. Тогда все будет неплохо. Запасные документы уже подготовлены, лежат в надежном месте. Бельгийский паспорт, кое-какие ценные бумаги, небольшой запас наличных. Достаточно, чтоб перебраться через границу. А там… Кронберг не знал, что будет дальше, но уверен был в том, что что-то придумает. Вода — это жизнь…

— Значит, так, — сказал он Францу, — Слушай внимательно, парень. Сделаешь все в точности, как я говорю. После завтрака, когда эти господа снова засядут вместе, подойдешь к их двери, постучишь, и скажешь, что господину Шпильхе срочный звонок из Берлина. От господина Мартина. Запомнил? Молодец. Попросишь его, чтоб он спустился к портье, там есть телефонный аппарат. Как только он выйдет, убедись, что второй господин остался в номере, а потом стукни в мою дверь. Один раз.

Франц затряс головой.

— Понял, господин вассермейстер.

— Это важное дело. Магильерское, особенное дело. Понял? Выполни его как следует, и господин вассермейстер будет очень доволен. Может быть, даже даст тебе десять рейсхмарок.

Судя по горящему взгляду Франца, деньги интересовали того в последнюю очередь. Помочь господину вассермейстеру в важном магильерском деле! Что может быть мальчишке лучшей наградой?..

— Ступай, — сказал ему Кронберг, — Не маячь тут. А я… мне надо закончить маленькое дело.

Франц неумело отдал честь и скрылся за дверью. Кронберг вернулся к краю террасы и бросил взгляд на море. Погода быстро портилась, волны утратили безмятежную размеренность, стали резкими и угловатыми. Но между ними, как и прежде, покачивалась голова Штрассера с приметными залысинами. Кажется, он спешно греб к берегу. Кронберг несколько секунд смотрел на него, потом вытянул вперед руку. Пальцы сложились вместе щепотью и едва заметно напряглись.

Голова Штрассера на миг пропала за очередной волной, но волна прошла, а голова так и не появилась на поверхности.

— Рыбка булькнула, — пробормотал Кронберг, опуская руку и ежась от порыва холодного морского ветра, — Дело за водяным.

Франц постучал в дверь его номера без четверти час. Кронберг ждал этого стука. Он заранее собрал все необходимые вещи в легкий ручной саквояж, позаботился о костюме и удобной обуви. Сборы его были быстры, на флоте их заставляли собираться за считанные секунды, так что свободного времени оставалось еще прилично. Кронберг расходовал его самым расточительным образом — курил, читал какой-то иллюстрированный журнал, потом заказал в номер легкий завтрак. Он был спокоен, как много лет назад на палубе «Регенсбурга», глядя на приближающиеся силуэты английских эсминцев, грациозные и страшные.

— Вышел, — громким шепотом сообщил Франц, — Уже спускается вниз к телефону!

— Значит, ты хорошо справился, — Кронберг постарался изобразить на лице что-то вроде того, что изображали обычно гордые отцы при виде успехов своих сыновей, — Молодец, Франц.

— Что мне делать дальше?

— Главное — не мешать мне. Впрочем… Ты сможешь быть на пляже в три часа пополудни?.. Помнишь тот пляж, где я показывал фокусы?

— Конечно!

— Вот там и встретимся. В три. А сейчас лучше не околачивайся в гостинице. Пойди погуляй. Погода, правда, портится с каждой минутой, но настоящего шторма пока нет. Уж можешь мне поверить.

— Хорошо, господин вассермейстер.

Франц пропал. Кронберг медленно спустился на второй этаж. На нем был легкий фланелевый костюм, отлично подходящий для прогулок, и модная, с полями, шляпа, напоминание о Берлине. От одежды, конечно, придется избавиться при первой же возможности. Заодно и сбрить осточертевшие усы. Но об этом он будет думать много позже.

Он остановился перед номером господина Шпильхе и несколько раз легко постучал. За дверью зашелестела бумага — кажется, постоялец отложил газету.

— Кто? — спросил настороженный мужской голос.

— Портье. Простите, если помешал. Один из наших гостей оставил вам утром письмо. Кажется… Да, господин Кронберг. Сказал, вручить лично в руки.

— Письмо?

— Адресовано вам. Прикажете оставить внизу?

Он думал недолго. На это Кронберг и рассчитывал.

— Нет, возьму сам. Давайте сюда.

Дверь открылась. Как Кронберг и ожидал, на пороге стоял тощий тип с острым птичьим лицом, которого он когда-то назвал Гильдестерном. Как его? Господин Мориц?..

Увидев Кронберга, господин Мориц изменился в лице, так, что не спасло даже профессиональное хладнокровие. Всего на секунду, но все же. Растерянность, удивление, даже страх — все это отразилось на его лице. Очень неуютный момент — когда жертва вдруг возникает на пороге, мало того, насмешливо глядит на неудачливого охотника. Что делать? Сразу устранить? Рискованно. Раз жертва здесь, значит, ей что-то известно. Значит, она на что-то рассчитывает. Но что она знает? И что собирается делать?.. Пожалуй, лучше проявить разумную осторожность, не спешить, не паниковать.

— Добрый день, — Гильдестерн-Мориц не очень весело улыбнулся, — Я, признаться, не расслышал, от кого письмо?..

— От вассермейстера Кронберга, — Кронберг шагнул в номер, заставив постояльца машинально попятиться, — У него для вас персональное сообщение. Нет, не на бумаге, я передам лично, если вы не возражаете. А звучит оно так… Еще не родился человек, способный убить море. Но море запросто может убить любого из живущих. Запомнили?..

Лицо господина Морица дрогнуло. Но какое чувство появилось на нем, Кронберг сказать не мог бы. Потому что спустя мгновенье господин Мориц лопнул.

Сухой треск кожи, вроде звука лопающейся диванной обшивки, хлюпанье, плеск — господин Мориц лопнул, как насосавшийся крови клоп, непоправимо испачкав дымящимися внутренностями ковер, обои и большую часть обстановки в номере. Внутренности оказались разбросаны по всей комнате. Они были еще влажными, а некоторые даже ритмично подергивались. Бело-сизые связки кишечника повисли на изящном золоченом абажуре в традиционном для «Виндфлюхтера» стиле ампир, коричневый ком печень оказался отброшен к самому окну, клочья легких фантиками прилипли к шкафу и серванту. По полу рассыпались кости. Ребра беспорядочным ворохом оказались свалены недалеко от порога, а череп укатился под софу и удивленно глядел оттуда пустыми черными глазницами. Его содержимым, насколько Кронберг мог рассмотреть, оказалось непоправимо запачкано панно с белыми и розовыми цветами.

Кронберг придирчиво осмотрел свой костюм, но на нем не было и пятнышка — все брызги крови господина Морица оказались направлены в другую сторону. Сам номер, правда, выглядел ужасно. Из претенциозного и хорошо обставленного, подлинного образчика хорошего вкуса в «Виндфлюхтере», он стал подобием сарая забойщика, где все усеяно потрохами и тяжело пахнет кровью. Хорошо, что обслуга в гостинице была слишком хорошо вышколена, чтоб заглядывать в номера без спросу. Но горничным, пожалуй, завтра придется нелегко.

Кронберг согласен был потерпеть временные неудобства, связанные с обстановкой, тем более, что не предполагал здесь задерживаться. Аккуратно прикрыв дверь, он нашел стул, не забрызганный кровью, и сел на него. Ждать пришлось дольше, чем он рассчитывал. К сожалению, газета, которую читал господин Мориц, пострадала слишком серьезно и для чтения не годилась. Что же, он подождет и так. Море умеет ждать.

Дверная рука дернулась лишь минут через двадцать.

— Чепуха какая-то, — сердито пробасил вошедший, хмурый малый с перебитым носом, именовавшийся господином Шпильхе, — Ты не поверишь, подхожу я к телефо…

Лишь оказавшись в номере, господин Шпильхе сообразил, что с его компаньоном, судя по всему, приключилось досадное несчастье. Возможно, он понял это лишь после того, как поскользнулся на том, что от того осталось. Как бы то ни было, господин Шпильхе умел действовать быстро и решительно.

Его рука мгновенно метнулась к ремню, где угадывалась характерная выпуклость кобуры. Возможно, его рука даже успела бы, но ей помешала пола пиджака. Должно быть, господин Шпильхе не привык носить цивильной одежды, и в минуту, когда тело действует инстинктивно, эта случайность стала роковой. Кронберг увидел блеск револьвера, тревожный, как вспышка крохотной молнии.

Господин Шпильхе успел вытащить оружие, но направить его на сидящую в кресле фигуру уже не смог. Он вдруг зашатался, как пьяный, налетел плечом на шкаф, по лицу, ставшему вдруг огненно-красным и отечным, градом покатился пот. Широко раскрывая рот, господин Шпильхе беспомощно выронил револьвер и прижал руки к вискам. Глаза его налились кровью и почти не моргали. Когда его искаженные судорогой губы позволили наконец открыть рот, из горла донесся лишь хрип.

— Все в порядке, — сказал ему Кронберг приветливо, — Вы, наверно, напуганы, но уверяю вас, процессы, которые происходят с вашим организмом, не приведут к необратимым последствиям. Если, конечно, вы будете любезным собеседником и ответите на пару моих вопросов. Лучше сядьте, у вас мало сил. Жарко? Увы. Мне пришлось поднять температуру вашей крови до сорока двух градусов по Цельсию. Теперь вы можете ощутить, что чувствуют мечущиеся в бреду… Если я подниму температуру еще на один градус, ваше тело умрет. Не сразу, а постепенно. Это будет неприятная смерть. Поэтому вам лучше поговорить со мной, пока вы способны.

Шпильхе-Розенкранц тяжело прислонился к углу и съехал по нему на заляпанный кровью пол. Он тяжело дышал, уставившись на Кронберга пустыми выпученными глазами. Руки его были так слабы, что попытавшись разорвать ворот сорочки, не смогли оторвать и пуговицы. Наверно, что-то подобное ощущают люди, заживо сгорающие в танке… Впрочем, Кронберг не собирался прибегать к настоящим пыткам.

— У меня всего лишь несколько вопросов. Ради нас обоих, постарайтесь ответить на них быстро и четко. Вам было приказано меня убить? Водяной — это я?

Шпильхе тяжело кивнул головой. На шее она болталась так неловко, словно соединял их между собой старый разболтанный шарнир.

— Вы хотели убить меня сразу после того, как я убью Штрассера?

Еще один неуклюжий кивок.

— Отлично. Вы талантливый собеседник, господин Шпильхе, вам удалось заинтересовать меня даже без слов. Кто послал вас сюда?

Шпильхе с трудом разжал губы, которые казались красно-коричневыми, точно перепачканные в темном варенье:

— Ммм-ммм…

— Кто?

— Мммм-м-м-м…

— Мартин?

Новый кивок.

Мартин. Это стоило обдумать. Кронберг обдумал бы это не торопясь, если бы не был скован нехваткой времени. Думать было поздно, план уже наполовину приведен в исполнение. Эх, Мартин… Сколько лет они знакомы — а он решил, что убрать вассермейстера Кронберга, того самого, что потопил в одном бою два английских эсминца, будет легко, как какого-нибудь разжиревшего партийного функционера?.. Что ему так запросто можно накинуть петлю на шею, а потом закопать в какой-нибудь яме?

Это неприятно било по самолюбию. Кронберг вздохнул. Он понимал, что Мартин, скорее всего, просто пытался сэкономить на исполнителях. Новоявленные Розенкранц с Гильдерстерном недолго прожили бы после возращения в Берлин. Мартин приказал бы прикончить их или, как знать, может сделал бы это сам. Гораздо проще устранить пару неумелых убийц, чем профессионального магильера.

— Как звучало ваше задание полностью? — спросил Кронберг у корчащегося в углу Шпильхе.

Тому потребовалось много воздуха и много судорожных вздохов, чтоб произнести фразу до конца:

— Поселиться в отеле. Установить. Наблюдение. За вами. И за Штрассером. Ждать, когда вы. Утопите Штрассера. Потом убить вас. Тело вывезти. Незаметно.

— Узнаю почерк Мартина, — пробормотал Кронберг, — Безыскусно, но эффективно. Он всегда страдал недостатком фантазии. Что же, очень вам благодарен. Сейчас вам станет немного лучше, я облегчу вам участь. А мне пора. Нет, не провожайте. Я выселяюсь из «Виндфлихтера», надо уладить некоторые формальности.

Кронберг собирался выйти из номера, когда заметил, что Шпильхе, уже не такой багровый, как прежде, слепо шарит рукой по полу. Револьвер лежал совсем рядом, и Кронберг из любопытства приостановился в дверном проеме — посмотреть, нащупает или нет.

Нащупал. Все еще хрипя и задыхаясь, опершись на дрожащую руку, Шпильхе попытался направить револьвер на Кронберга. Рука его плясала так, что он не попал бы и в стену, но Кронберг не собирался дать ему возможности всполошить обслугу и постояльцев. Видит Бог, номеру и так был причинен изрядный ущерб…

— Упрямство, — бросил от порога Кронберг, — Вот чем люди всегда напоминают воду. Как вода слепо штурмует преграду, без всякого смысла и не считаясь с потерями, так и люди готовы бесконечно долго повторять одни и те же вещи… Но знаете, есть и разница. Люди гораздо глупее.

Шпильхе, так и не выстрелив из револьвера, вдруг тяжело, утробно, завыл. Глаза его бессмысленно завращались в глазницах, изо рта на заляпанный палас потекла мутная пенная струя с кровяными прожилками. Тело его стало трястись, руки и ноги, недавно бессильные, в агонии выгибались так, что, казалось, можно было расслышать скрип костей. На висках проступили быстро пульсирующие вены.

— Допускаю, что это не самый лучший способ уйти из жизни, — заметил Кронберг, — Концентрированная соляная кислота из вашего желудка сейчас проникает в ваши артерии и разносится с кровью по внутренним органам, попадая, в том числе, и в мозг. Медленное растворение, вот что это такое. Впрочем, боль вы перестанете чувствовать уже через несколько минут. А через четыре часа от вашего тела останется только кожаная оболочка и, может, самые прочные кости. Теперь же прошу меня извинить, я и в самом деле спешу.

Кронберг закрыл за собой дверь номера, оставив внутри мычащего от боли человека. Еще раз осмотрел костюм и убедился в том, что тот абсолютно чист. Насвистывая себе под нос, Кронберг спустился на первый этаж.

На телефонной станции оказалась уже знакомая ему девушка. Кажется, она даже узнала его, а может, ее обязанностью было улыбаться всем постояльцам отеля. Как бы то ни было, Кронберг подмигнул ей в ответ:

— Берлин, пожалуйста.

— Одну минуту, господин Кронберг, подключаю.

Судя по всему, Мартин только недавно проснулся, голос у него был хриплый.

— Алло. Кто это?

Кронберг улыбнулся этому вопросу. Телефонистка, соединившая их, не могла не сказать Мартину, что звонок идет из отеля «Виндфлюхтер», Бад-Доберан. Но Мартин не знал, кто именно ему оттуда звонит. Старый добрый приятель Кронберг или двое других приятелей — с сообщением о том, что предыдущий приятель надежно прикопан в ближайшем лесу. Интересно, какими были их кодовые слова? Едва ли Мартину сообщили про фарфоровый заварочный чайник… Наверно, что-то другое. Мартин всегда славился вкусом и отличным чувством юмора. Наверно, Шпильхе сказал бы что-то вроде «Здесь стало гораздо суше». Или что-нибудь в этом роде. Какая-нибудь замаскированная шутка, понятная только своим.

— Привет, Мартин.

— Ах, это ты… — Мартин издал короткий смешок, — Господи, зачем же звонить с рассветом? Еще нет и двух часов!

— Ну, я подумал, что добрые новости не рассердят тебя, даже если разбудят.

— Добрые новости всегда уместны, старик. По крайней мере, я надеюсь, что твои — действительно добрые. Что у тебя?

— Скоро уезжаю, — сказал Кронберг, разглядывая собственные пальцы, — Устал от моря. Хотя встреча эта была мне полезна. Вспомнил молодость.

— Совершенно правильно! — одобрил Мартин, — Хватит прохлаждаться, время подумать о других. Знал бы ты, что тут творится у нас в городе… Содом и Гоморра! Коммунисты, кажется, совсем выжили из ума и только и ждут того, кто как следует вправит им мозги. Ну а старик Гинденбург… Кажется, он окончательно выжил из ума и уже не в силах сдержать весь этот балаган. Приедешь, я тебе расскажу пару классных анекдотов на эту тему. Знаешь, этот новый, про Гинденбурга и Радека в бане?.. Наши ребята недавно придумали. Услышишь, живот надорвешь, уверяю.

Болтовня Мартина выглядела естественной, даже благодушной. Кронберг вслушивался в нее, отчасти из-за того, что испытывал смесь отвращения с любопытством — разглагольствуя о делах в Берлине, Мартин прекрасно понимал, что общается с мертвецом, чей путь до могилы измеряется в считанных часах. Но была и другая причина. Он хотел услышать кое-что особенное. По счастью, телефонная станция в «Виндфлюхтере» была превосходной, а оборудование — самого новейшего образца, так что Кронбергу казалось, будто он слышит шорох шелковых рукавов на халате Мартина.

— Кстати, забыл сказать. Везу тебе особенный подарок, дружище, — сказал Кронберг в горько пахнущую пластиком трубку, — Фарфоровый чайничек. Помнится, ты любишь такие.

Мартин сделал небольшую паузу, ответил не сразу. И когда он ответил, Кронбергу показалось, что голос фойрмейстера стал осторожнее.

— О, благодарю покорно. Буду рад подарку. Наверно, сложно было достать?

— Ерунда. Для старого друга такую мелочь раздобыть труда не представляет. Честно говоря, в какой-то момент я подумал, что ты останешься без подарка. Слишком… Слишком уж много людей за ним охотилось. Но я все устроил.

— Это просто замечательно, дружище. Жду не дождусь вновь тебя увидеть! — кажется, Мартин на том конце провода потер руки. Но это был не тот звук, которого ждал Кронберг.

— Есть еще кое-что, что тебе стоит услышать, Мартин, — сказал он негромко.

— Да? — под впечатлением от хорошей новости Мартин был немного возбужден, а может, давали себя знать алкоголь или морфий, — Валяй!

— В одном из номеров этой гостиницы сейчас лежат два трупа. Один из них лопнул, у другого — кислота вместо крови. Они…

— Господи, не по телефону! — зашипел Мартин, — Что там…

— Замолчи и слушай! Веришь ли, эти ребята выглядят так, словно над ними поработал вассермейстер. По крайней мере, такое впечатление сложится у любого, кто их осмотрит. Для этого даже не потребуется полицейский. А еще через пару часов из воды выловят утонувшего Штрассера. И тогда даже полный болван сообразит, что в «Виндфлюхтере» работал вассермейстер. Очень злой вассермейстер, который убил людей, и среди них — одного важного партийного работника.

Мартин был так потрясен, что не находил в себе сил перебить Кронберга, лишь бессильно бормотал что-то и чертыхался. Слишком размяк на тыловой работе. Слишком давно убивал собственноручно. Стал слишком самонадеян и толст. Под такими почти всегда проваливается лед.

— Знаешь, что здесь начнется вскоре? — вкрадчиво спросил Кронберг, — Здесь начнется настоящий ад. Репортеры всех газет устремятся в Хайлигендам, и их здесь будет больше, чем сезонных постояльцев. Прибудет полиция и, конечно, тайная полиция Гинденбурга. Эти ребята обожают налетать на горячие блюда. Наверняка прибудет кто-то из Рейхстага и еще пара номенклатурных ищеек рангом пониже. Они начнут копать здесь так, что скоро сроют все пляжи до основания, Мартин. И знаешь, что? Кажется, в номере я случайно оставил свой партийный значок. Обо мне можешь не беспокоиться, уже через пять минут меня здесь не будет, но вот у вас, пожалуй, могут быть неприятности. Эти две новости будут соседствовать во всех газетах — «Безумный садист-вассермейстер уничтожает людей на морском курорте в Хайлигендаме» и «Член одной известной и уважаемой политической партии таинственным образом исчез после бойни в Хайлигендаме». Как думаешь, они о чем-то догадаются?..

Мартин в Берлине хрипел от ярости, в точности как умирающий Шпильхе. Его ярость была обжигающей, она только сейчас вызрела до нужного градуса, и Кронберг порадовался тому, что не находится в берлинском гнезде Мартина. Пожалуй, он сгорел бы мгновенно, а плоть стекла бы с костей. Ярость фойрмейстера — опасная штука и не лучшая игрушка. Но что такое огонь против бескрайнего моря и способен ли он поджечь его?..

— Не сердись, Мартин, — сказал Кронберг в трубку, — Лучше готовься к тому, что вам в Берлине скоро станет жарко. По-настоящему жарко. Кто-то свяжет убийцу-вассермейстера и уважаемую политическую партию. Кто-то копнет достаточно глубоко, чтобы сообразить — вокруг этой партии нелепые смерти происходят не в первый раз. А еще кто-то прищемит вам хвост так, что ты будешь вспоминать фландрийские окопы девятнадцатого как райское местечко!..

— Гнида! — выдохнул наконец Мартин, гнева в его голосе было столько, что Кронбергу показалось, будто телефонная трубка начинает плавиться, — Ты мертвец, Кронберг! Тебя порежут на столько частей, что ни один тоттмейстер в республике не сможет тебя поднять! Мразь! Предатель! Падаль! Мы с тобой поговорим еще, Кронберг, мы с тобой славно поговорим!.. Я буду сжигать тебя неделю подряд! Твои кости будут постепенно превращаться в пепел! Ты сойдешь с ума от боли, и будешь гореть, гореть, гореть!..

Кронберг слушал с улыбкой на лице, поглядывая на миловидную телефонистку и кивая ей время от времени. Телефонистка смущалась и делала вид, что изучает справочник. Ни один человек не может долго изливать ярость без того, чтоб у него пересохло в горле. Взбешенный Мартин рычал в трубку добрую минуту, прежде чем ему пришлось сделать небольшую паузу, и Кронберг услышал тот звук, которого он ждал с самого начала. Очень далекий звук, но и очень знакомый.

Негромкое звяканье потревоженного стекла, едва слышимое, но явственное. Вслед за ним послышался резкий хрип. Так иногда хрипит телефонный динамик. Или захлебывающийся человек, чья носоглотка заполняется жидкостью. Хрип был негромким и непродолжительным, а вслед за ним была лишь тишина. Телефонная трубка молчала.

Кронберг мысленно досчитал до двадцати, прежде чем сказать в микрофон:

— Алло! Мартин! Алло! Я тебя не слышу! С тобой все в порядке?..

Из трубки раздавался лишь шелест помех, похожий на ласку морских волн. Кронберг повесил трубку на место.

— Разъединилось, кажется, — сказал он телефонистке, — Нет, ничего. Я перезвоню вечером.

Когда он вышел из «Виндфлюхтера», холодный морской воздух едва не сорвал с него шляпу, но Кронберг все равно улыбался.

Море встретило его с неприязнью. Неспокойное с самого утра, к полудню оно ощетинилось острыми волнами и ритмично било берег своими пенными штыками, вымещая на нем зарожденную в ледяных глубинах ярость. Не настоящий шторм, но демонстрация силы. Кронберг кивнул морю, как старому приятелю, который находится не в духе.

Он подошел к обрыву маленького, отгороженного сыпучими оползнями, пляжа, и сразу увидел Франца. Тот замер у самой воды, насмехаясь над волнами. Он стоял в прибрежной полосе, нарочно выставив вперед ногу в блестящем ботинке, но стоило очередной волне устремится вперед, проворно отскакивал назад, оставляя ее без добычи, и заливисто смеялся. Как забавно, подумалось Кронбергу, теперь они поменялись местами. Один ведет диалог с морем, а другой за ним наблюдает.

Мальчишку надо было убрать, он знал это слишком хорошо. Конечно, некоторые карты в этой партии легли совсем иначе, чем это было задумано, но карта Франца в любом случае предназначалась в отбой. Через несколько часов — ему как раз хватит времени доехать до станции и сесть в поезд — в гостинице начнется настоящая паника. Скажем, через три часа. Через четыре весь «Виндфлюхтер» будет наводнен полицией. Тогда же вскроется и таинственная пропажа одного из постояльцев. Через пять-шесть часов его объявят в розыск.

Время дорого, как никогда. Ему нужно время, чтобы добраться до денег и документов, до своих старых тайников, заботливо подготовленных несколькими годами ранее, для пересечения границы. Этого времени мало, оно уходит сквозь пальцы как вода, и даже вассермейстерская сила над этими каплями не властна.

Пока у него еще есть шанс. Пока уляжется переполох, пока вскроется его отсутствие, пока полиция установит личность… У него есть шанс. Пятьдесят на пятьдесят, как он сам определил. Если полиция до него доберется, тогда кончено. До суда ему не дотянуть. Поссориться с несколькими сотнями могущественных магильеров — это гарантированный способ повесить самому себе камень на шею. Он сгорит у себя в камере, или захлебнется кофе, или на него обрушится перекрытие… Старые коллеги не станут церемониться, слишком уж большую угрозу он для них представляет. А их методы он знал как никто другой.

У него есть шанс ускользнуть, если он будет действовать быстро и решительно. И еще — если не будет мальчишки. Мальчишка — это та самая веревка, которой камень крепится к шее. Через мальчишку на него выйдут куда быстрее. Он расколется мгновенно, глупо думать, что девятилетний мальчуган способен выдержать допрос тайной полиции, а допрашивать будут без снисхождения. Мальчишка знает немногое, лишь то, что он сам рассказал ему в минуту слабости, но этого хватит.

Он знает, на каком корабле служил Кронберг. Чтобы узнать его прошлое имя, полиции потребуется телефонный аппарат и десять минут времени. Потом станет еще хуже. Они вскроют все его контакты, старые и новые. Сослуживцев, приятелей, старых знакомых. Мальчишка лучше всех прочих обитателей «Виндфлюхтера» знает его лицо — не успеет поезд дойти до Берлина, как каждый полицейский на железнодорожной станции будет знать приметы беглого вассермейстера. Шансы добраться до тайника и пересечь границу становятся просто ничтожными. Не больше шансов, чем каплей воды затушить костер.

Кронберг молча наблюдал за тем, как Франц играет с морем. Как подсовывает сердито клокочущему морю наживку и в последний миг отскакивает в сторону, хохоча над древним глупым чудищем, что пытается его сцапать. У детей есть талант — не испытывать страха перед тем, что по-настоящему страшно. Франц не представляет титанического объема моря, не представляет силы его волн, не представляет, сколько мертвецов лежит на его дне. Он просто забавляется, наслаждаясь своей ловкостью. Точно так же он, наверно, забавляется, переставляя на столе оловянных солдатиков. Война для него — тоже забава, в которой нет ни боли, ни страха.

Кронберг протянул руку по направлению к Францу. Одно движение пальцами. Короткое, едва ощутимое. Спустя мгновенье перемену в простирающемся пляже уже сложно будет обнаружить. Та же ломанная линия волн, те же осыпи — только нет маленькой фигурки, прыгающей у водораздела. Совсем небольшое, крошечное, изменение. Его не заметит мир, но оно спасет жизнь ему, вассермейстеру Кронбергу. Очень простая сделка. Одна маленькая смерть за одну уставшую жизнь.

«Давай, — зашипел мысленно Кронберг, пальцы плясали хаотическим хороводом, — Хватит играть в праведность! Ты убивал людей, которых не знал, убивал, может быть, хороших людей, у которых были семьи, и были дети. Тебя это никогда не останавливало. Ты убил сотни безусых мальчишек на тех английских эсминцах, и это никогда тебя не тревожило. Тряпка! Давай же…»

Франц взвизгнул, когда очередная волна неожиданно резво цапнула его за щиколотку. Отскочил, отряхиваясь, сердито бросил морю что-то и погрозил маленьким кулачком. Он совершенно его не боялся. Не сознавал его силы. Как не боялся господина вассермейстера, показывавшего забавные фокусы с водяными струями.

Кронберг опустил руку. Ему захотелось рассмеяться, но ставшие твердыми от холодного дыхания моря губы не были способны даже на улыбку. Он отвернулся от пляжа и некоторое время смотрел вверх, на петлявшую между холмов тропинку. Эта тропинка вела к «Виндфлюхтеру», к станции, к Берлину, к жизни. Чтобы выжить, он должен двигаться по ней, и прямо сейчас. Закончить свои дела на морском берегу — и сделать первый шаг.

С другой стороны, ему ли, вассермейстеру, подчиняться дорогам и направлениям? В его власти — бесконечное пространство моря, в котором нет троп и дорог. Можно выбрать любое направление по компасу и двигаться по нему, не встречая никаких преград. Тысячи невидимых дорог, миллионы направлений. Кронберг улыбнулся — на этот раз губы все же сложились в улыбку — и стал спускаться на пляж.

Он был одет не подходящим образом, в туфли сразу набился сырой песок, ветер задрал полы пиджака, но он не обращал на это внимания. Он видел только море.

Франц его заметил, когда до рокочущей пенной полосы прибоя оставалось всего несколько шагов.

— Господин вассермейстер! — воскликнул он с восторгом, — Я знал, что вы придете.

— И я пришел, Франц, — сказал Кронберг, — Мама не отругает тебя, если ты промочишь ноги?

Франц замотал головой.

— Не отругает. Господин вассермейстер, а сегодня вы фокус покажете?

Кронберг подмигнул ему.

— Покажу. Только смотри внимательно. Это сложный фокус, и проделать его могу только я. Гляди.

Он медленно стащил туфли, мокрый и холодный морской песок приятно облепил стопы. Кронберг потрогал носком ноги море — как купальщик, собирающийся нырнуть. Но нырять не стал. Он вынес ногу вперед и аккуратно опустил ее — прямо в клокочущие волны. И она в них не провалилась. Он перенес на нее вес тела, и опустил на морскую поверхность вторую ногу. Море держало его, хоть и заставляло немного шататься. Но он быстро привык удерживать равновесие.

Франц восхищенно закричал, но клекот волн помешал Кронбергу различить слова. Он обернулся и помахал Францу рукой:

— Вот это настоящий фокус! Смотри внимательно!

Потом он пошел вперед и больше уже не оборачивался. Переставлял одну ногу за другой, и каждый следующий шаг был увереннее предыдущего. Он шагал по морю, вздымающему тысячи пенных зубов, ворчащему, как большой, но добродушный зверь, грохочущему. Здесь не было троп, поэтому он просто шел вперед, к зубчатой линии горизонта.

Идти было легко. Как только он сделал первый шаг, то почувствовал удивительное спокойствие — и еще то чувство единения с огромным морским организмом, которое в последний раз испытал на палубе «Регенсбурга». Огромный древний зверь, которого человек никогда не приручит, вглядывался в Кронберга, в крошечную букашку на своей спине, и что-то одобрительно бормотал.

— Привет, — сказал Кронберг морю, опустив руку, чтоб на ходу потрепать сердитую колючую волну, коснувшуюся его колена, — Ну как тут у тебя дела? Скучало?

Море ответило ему на своем языке, которого Кронберг не знал. Но по тону понял — все-таки скучало.

И он двинулся дальше, к горизонту.

[1] Бад-Доберан — город на севере Германии, побережье Балтийского моря. Хайлигендам — его район, представляющий собой один из старейших морских курортов.

[2] Грегор Штрассер (нем. Gregor Strasser; 31 мая 1892 — 30 июня 1934), в нашей реальности — один из основателей и лидеров НСДАП, убитый во время «ночи длинных ножей» из-за расхождений по политическим вопросам с Гитлером, Гиммлером и Герингом.

[3] Арон Львович Шейнман (5 января 1886— 22 мая 1944) — советский государственный деятель, в 1928-м г. Бежавший в Германию.

[4] Сражение в Гельголандской бухте (28 августа 1914 года) — морское сражение между британским и германским флотом, в ходе которого германский потерпел поражение.

[5] Ютландское сражение (битва при Скагерраке; 31 мая — 1 июня 1916) — крупнейшее морское сражение Первой мировой войны между немецким и британским флотами. Произошло в Северном море возле датского полуострова Ютландия, в Скагерракском проливе.