Деревня встретила Клауса сухо и неприветливо. Не как соскучившаяся родная душа, ждавшая его возвращения четыре года. Скорее, как сердитая и сильно постаревшая женщина, которую он бросил на произвол судьбы. Теперь она со старческой желчностью наблюдала за тем, как ее блудный сын озирается, опершись на суковатую палку, как бестолково крутит головой, пытаясь понять, что же тут переменилось.

Переменилось многое. Пропала ивовая рощица у пруда, в которой он школьником любил пропадать по несколько часов кряду. То ли посекло снарядами, то ли сами жители порубили на дрова. Сам пруд выглядел темным и заболоченным и походил больше на большую грязную лужу. Нечего и думать было удить на его берегу пескарей на ивовую уду. Впрочем, какие уж тут пескари…

Да и дома, обозначившиеся в сером рассветном воздухе, претерпели изменения, хоть Клаус сразу и не смог разобрать, какие. Дома как дома, все знакомы, как родинки на собственной руке. Но проходя между них, он ощущал какую-то чужеродность, досадное несоответствие. То ли они и верно как-то незримо изменились, то ли он сам, Клаус, стал другим. Четыре года, а?..

Наконец он понял, что его смутило. Дома, хоть и оставшиеся на прежних местах, обрели те признаки, которые обычно обретают обедневшие и опустившиеся люди. Давно не подновленная краска, рассохшиеся калитки, отсутствие стекол, заросшие сорняком дорожки. Все осталось на прежнем месте, но все изменилось. Деревня, которая снилась Клаусу в горячечных снах на передовой, деревня, мыслями о которой он забивал страх перед воющими гаубицами и треском пулеметных очередей, постарела и как-то осунулась, что лишь подчеркивалось тревожным рассветным свечением.

Клаус постоял немного на околице, чувствуя себя неловко, как на чужом пороге. Он шел от станции всю ночь и теперь едва держался на ногах. Большое и сильное прежде тело, способное когда-то приподнять двухгодовалую лошадь, ныло и жаловалось. Ужасно саднил засевший повыше колена осколок и каждый шаг давался немалым трудом. Когда-то Клаус считался первым здоровяком в своей деревне. Теперь он чувствовал себя немощным, как дряхлый старик. Четыре года на западном фронте сделают развалину даже из пышущего здоровьем парня. Клаус зачем-то нагнулся и подобрал с земли камень. Повертел машинально в руке, покатал на ладони. Прищурился, разглядывая его. Затем щелчком отправил камень в заросли бурьяна. И зашагал, опираясь на свой импровизированный костыль. Он хотел увидеть знакомые очертания своего дома и в полной мере осознать то, что разум отказывался признавать. Что война окончена, а он дома.

Через два или три двора залаяла собака, встревоженная странным рассветным гостем. Из дома, охая и глухо ругаясь, выбралась какая-то фигура и двинулась к забору, проверять, кого принесло в такой час. По бесформенной бороде и сутулости Клаус узнал Феликса, старого кровельщика. Феликс ругал бесстыжую собаку, вздумавшую поднять тревогу посреди ночи, погоду, Господа Бога и весь окружающий мир. Клаус улыбнулся. Некоторые вещи изменить не под силу даже войне.

— Доброго утра, Феликс! — крикнул он через забор.

Кровельщик встрепенулся, как старая птица, испуганно дернулся, но вспомнил, видимо, голос.

— Клаус! — воскликнул он хрипло, даже руками всплеснув от неожиданности, — Вот это дело! Клаус! Вот же оно как… Ну ты подумай. Собственной персоной!

— Во плоти, как видишь.

— Вот это радость в наших палестинах! — забормотал Феликс, щурясь, чтобы рассмотреть собеседника, — Никак Господь Бог наконец проверил дальний ящик с корреспонденцией… С фронта, значит?

— А то откуда же.

— Отвоевался?

— Похоже на то. Третьего дня получил документы, сразу на поезд… Ну и вот.

Клаус не знал, что еще сказать. А старый Феликс, кажется, не знал, что еще спросить.

— Вовремя ты вернулся, Клаус. Нам сейчас штейнмейстеры позарез нужны. А тут наш магильер домой вернулся, то-то радости будет…

Клаус без всякой цели покрутил в руках посох.

— К сожалению, я больше не занимаюсь магильерством, — сказал он, — Хватит с меня этих штучек. Ухожу на покой.

— Это как это? — заволновался Феликс, щуря свои беспокойные выцветшие глаза, — Это как так? Со службы, что ли, уходишь?

Клаус шутливо козырнул ему, как какому-нибудь офицеру:

— Так точно. Бросаю кайзеровскую службу. Кладу шапку на полку, знаете ли.

— Но ты же штейнмейстер, Клаус?

— Ну не по гроб жизни же мне лычки носить? Был штейнмейстер Его Величества кайзера сорок первого инженерного батальона, а стал просто Клаус. Такой вот фокус, понимаешь.

Феликс выглядел смятенным, на Клауса смотрел недоверчиво, точно пытаясь определить, не пытаются ли с ним, старым уважаемым кровельщиком, сыграть какую-то глупую шутку.

— Странные времена настали, — наконец сказал он, — Отродясь не слышал, чтоб кто-то магильерскую службу бросал по собственной воле.

— К чему она мне? Присягали мы кайзеру, а где кайзер сейчас, сам черт не разберет. Войну мы профукали. Что ж мне теперь, греметь шпорами на парадах? К чему? Так что я демобилизовался, забрал документы, да и махнул домой. Лучше тут жить, чем штейнмейстерскую лямку тянуть. Буду себе хозяйство вести, работать, воздухом чистым дышать, да как-нибудь и протяну без магильерских чинов. Вот так я думаю.

Феликс покачал головой.

— Ну Бог с ней, со службой. Главное, чтоб человек добрый был, а что за мундир на нем, неважно. Но ведь ремесло свое штейнмейстерское не бросишь? У нас тут половину домов, знаешь ли, смело. Чинить надо, печи класть, колодцы чистить, канавы копать… Работы невпроворот.

— И ремесло бросаю, — сказал Клаус и заметил в глазах Феликса настоящий испуг, сверкнувший, как линзы артиллерийского наблюдателя из-под маскировочной сети, — Закончилось мое ремесло. Как шеврон снял, так себе и приказ — отныне никаких магильерских приемов. Заживу, как человек. Даже кирпичика магильерством не подниму. Разве что руками. Рукам доверия больше.

— Вот же выдумал! — не сдержался Феликс, глядя на Клауса то испуганно, то сердито, а то и вовсе с каким-то непонятным выражением, — Ну как же это так? Чем тебе от магильерства плохо? Это же сила, дар… Не каждому дано валуны одним взглядом тягать! Не каждому, Клаус!

— Ну раз не каждому, так и я, пожалуй, перебьюсь.

— Подумал бы ты, пока не поздно. Ведь какая силища в тебе была! Вся деревня сбегалась смотреть, как ты огромными валунами жонглируешь, как простыми кеглями. А как ты рвы копал!.. Пальцами щелкнешь, нахмуришься, и только земля сама собой во все стороны летит… А как землетрясение в двенадцатом году остановил!..

Клаус положил свою тяжелую ладонь на его хрупкое плечо.

— Хватит с меня этих фокусов, Феликс. Насмотрелся. Руки у меня, слава Богу, не оторвало, голова на месте, довольно и этого. А кто при руках и голове себе в жизни места не найдет, у того и верно камень вместо мозга. Кстати, что там мой дом? Чинить, небось, пора?

— Твой дом… — Феликс смущенно опустил глаза, — Извини, Клаус. Забыл сказать. Как увидел тебя, так все из головы высыпалось, как стружка из ящика… Дом…

— Что с ним?

— Под снаряд он попал. А может, бомбу. Черт разберет. Весной минувшего года, как раз снег сошел… Француз и про нашу деревню вспомнил. Прятались по погребам или в лес бежали, а уж сколько скотины осколками перебило… У Зебельца враз — две коровы…

— А дом? — напомнил Клаус, мрачнея. Что-то черное вползло в душу, зашевелилось там, закололо. Будто какая-то змеиная гадина заползла на крыльцо.

— Говорю же, накрыло его. Я так думаю, не случайно. Самый большой дом в деревне, сплошь камень, немудрено приметить. Наверняка француз решил, что там склад или какой-нибудь еще важный объект. Ну и врезал, для верности…

— Сильно ему досталось?

— Да, по правде, изрядно. Снесло, считай, под корешок. Странно, что под землю не провалился…

— Ясно, — сказал Клаус, вновь поднимая потрепанный вещмешок на плечо, — Ну, я гляну, что к чему. Может, не так все и плохо. Что сломалось, всегда починить можно.

— Так-то оно так, — согласился Феликс с сомнением, — Только не думаю я, что без твоих магильерских ухваток что-то сделать можно. Столько камня битого, считай, все с начала строить…

— Разберемся. Бывай, Феликс. Пойду я к себе.

Клаус миновал почту, поднялся вверх по улочке, повернул возле скобяной лавки. Привычный маршрут, который помнили его ноги. Даже осколок повыше колена перестал как будто досаждать, только царапал тихонько под кожей.

Клаус помнил свой дом в мелочах, мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Неудивительно, ведь каждый его камень был любовно вставлен им самим, еще в те времена, когда золотое галунное шитье господ магильеров вызывало лишь восторг окружающих. Когда не все подозревали, что дар штейнмейстера управлять мертвым камнем можно использовать не только для возведения домов.

Дом был большой, двухэтажный, очень просторный. Как и все штейнмейстеры, Клаус даже в юности отличался массивным телосложением, и дом клал соответственный, под стать себе. Без узких мест и низких потолков, с широкими светлыми окнами, с массивными лестницами и просторным погребом. Клаус ничего не знал об архитектуре, но каждый штейнмейстер едва ли не от рождения способен соорудить дом. Для этого надо лишь чувствовать камень, его вес, структуру и внутреннее строение. Умение складывать дома дается штейнмейстерам так же легко, как фойрмейстерам — умение показывать огненные фокусы с разлетающимися во все стороны языками пламени.

У дома была пристройка, в которой Клаус держал разнообразный инструмент. На заднем дворе он соорудил навес, даровавший даже в летний зной прохладу, ведь ничто кроме камня не может сохранять холод так долго. Был у дома и мезонин, выдающийся из средней части крыши подобно башенке средневекового замка. Там Клаус когда-то хотел оборудовать кабинет, сам не зная, зачем. Письма он писал редко, да и газет не читал. Если тебе на роду предназначено быть штейнмейстером, едва ли руки, созданные для работы с многотонным весом, привыкнут к бумаге. Но иметь свой собственный кабинет ему всегда хотелось.

Дома Клаус всегда ощущал покой и умиротворение. Он вложил в каменные стены частичку своей души, и частичка эта поселилась тут. Здесь он бывал редко, такова уж судьба всякого магильера, хорошо, если по паре недель в году. Но где бы он ни находился, на учениях или на идеально выложенной брусчатке плаца Ордена Штейнмейстеров в Берлине, мысль о доме всегда грела его. Он знал, что его дом терпеливо стоит и ждет своего хозяина. Что это частичка мира, которая всегда останется неизменной. И он всякий раз напоминал себе об этом, когда очередной артобстрел вспахивал поле, высекая на его поверхности чудовищно извилистые овраги, или срывал в несколько часов целый лес. На передовой, где превращения постоянны и неминуемы, где одни вещи подчас мгновенно превращаются в другие, и даже люди превращаются в вещи, скорчившиеся на полу траншей, неподвижные, учишься ценить то, что остается неизменным.

Клаус любил свой дом, как живого человека. Родители умерли давно, женой он обзавестись так и не успел. Дом был единственным близким ему существом, пусть даже многие считали его состоящим из мертвого камня. Во всяком камне есть сердце, маленькая теплая горошинка в холодной толще. Умение увидеть ее и делает из человека штейнмейстера. Прикасаясь к прочным стенам или поглаживая плиты пола, Клаус ощущал голос дома, мягкий, спокойный и баюкающий.

Дом, который он любил, который построил собственными руками, пропал.

Клаус недоверчиво уставился на то место, где он был, проклиная зыбкое рассветное свечение неба. Какой-то морок, наваждение… Вот приметный поворот улочки, вот старый рассохшийся почтовый ящик, вот захиревшие кусты ежевики, про которую он совсем позабыл. Но где дом?

Клаус отворил калитку, тревожно скрипнувшую ржавой петлей, сделал несколько шагов на негнущихся ногах, и только тогда понял. Что невысокая угловатая громада, торчащая неподалеку и похожая на развалившийся старый зуб, точнее, на его остов, это и есть то, что осталось от дома.

Картина была столь неожиданна и непривычна, что Клаус даже не сразу почувствовал отчаяние. Он замер, оглушенный, возле калитки, и все смотрел на изувеченные остатки дома, не в силах осознать случившееся. Так может замереть пехотинец на полушаге, почувствовав удар пули в грудь. Он видит рваную дыру в своей форме, чувствует, как мертвеют собственные пальцы, как под ногами делается влажно от пролитой крови… Но отчаяние с опозданием добирается до него. Первое что он ощущает, это величайшее изумление. От того, что все-таки случилась та невозможная вещь, в которую он в глубине души никогда не верил. Изумление столь велико, что просто не оставляет места чему-то кроме.

Клаус замер, разглядывая руины, в которые превратился его дом. Беспомощные, жалкие, они ничем не напоминали то, что прежде находилось на их месте. Груды битого камня, разбросанные далеко вокруг чудовищным разрывом. Кусок перекрытия, топорщившийся откуда-то из глубин каменной раны, как обломок кости. Дверная створка, сломанная пополам, лежащая в канаве позади того, что осталось от дома. Глаза Клауса скользили от обломка к обломку, пытаясь вычленить когда-то до боли знакомые силуэты. Россыпь кирпичей на месте колодца. Рваные клочья винограда, который когда-то поднимался по стене. Осколки стекла. Половицы. Перила от лестницы, выглядящие почти целыми.

Дома больше не было. Неведомая сила смяла его и разорвала чудовищными когтями, с легкостью справившись с камнем и деревом. Сила глупая, злая, бессмысленная, ведь никому не мешал этот дом, простоявший тут уже десять лет, ладный, крепкий и красивый. Но сила, пронесшаяся здесь, умела лишь уничтожать. Она, в отличие от штейнмейстера Его Величества, не могла противиться своему предназначению. Она просто выполнила свою работу.

Клаус опустился на остатки кладки, положил руку на изувеченный камень. Ему показалось, что он чувствует чужую боль. Боль большого, сильного, но смертельно раненного тела. Клаус погладил камень, словно это могло приглушить боль.

— Ничего, старичок, — сказал Клаус камню, — Мы с тобой старые вояки, не в таких переделках бывали, верно? Вернешься и ты в строй, дай мне только время. Руки у меня на месте, голова как будто тоже… Выстроим тебя заново, будешь краше, чем прежде.

Клаус раскрыл ладонь и сделал несколько коротких движений пальцами. Пальцы были большими и сильными, под стать телу, но умели двигаться удивительно ловко, едва заметно. Надо только проникнуть сквозь каменную толщу, увидеть теплое зерно, прикоснуться к нему и…

Несколько каменных блоков беззвучно оторвались от земли и воспарили, невесомо покачиваясь, точно сработанные из папье-маше. Клаус некоторое время смотрел на них рассеянно. Потом щелкнул пальцами. Камни попадали с сердитым брюзжанием, только земля во все стороны полетела.

— Но в этот раз мы будем работать иначе, — сказал Клаус вслух, — По старинке. Больше никаких магильерских фокусов, старичок. Теперь все по-честному. По-настоящему, понимаешь?

Он взял в руки большой расколотый камень. Мертвая тяжесть заставила его напрячь мышцы. Осколок в ноге раскалился, стал нестерпимо жечь. Но Клаус заставил себя оттащить этот жалкий обломок на самый угол своего участка. Потом вернулся за следующим. Перенес и его. Взялся за третий. Он не собирался даром терять времени. Про штейнмейстеров по трактирам болтают всякие россказни, но в одном они соответствуют истине. Штейнмейстеры — очень упорные ребята.

Он работал с рассвета, и к полудню уже выбился из сил. Тело отказывалось подчиняться, кости скрипели, как балки, на которые возложили излишнюю тяжесть, мышцы трепетали, охваченные жидким огнем. Когда-то сильное и выносливое, его тело двигалось медленно и неохотно. Ужасно мучила одышка. Под ребрами тяжело билось сердце. По лицу тек липкий пот.

Клаус растаскивал остовы своего дома, сортируя камни и выделяя те из них, что еще можно будет использовать. Таких было мало. Многие превратились в крошево. Разбирая завалы, кашляя от висящей в воздухе пыли, Клаус то и дело находил что-то знакомое, занозой впивающееся в грудь. Осколок настенной лампы. Треснувшая столешница из его кабинета. Сплющенный заварочный чайник. Оконный переплет. Каминные щипцы. Держать эти находки в руках было тяжело. Клаус заставлял себя сосредоточиться на основной работе.

Его опасения сбылись, даже массивный основательный фундамент, который он когда-то старательно заложил, необратимо пострадал, треснул и пошел волнами. Если он хочет восстановить дом, ему придется начать с нуля. Это означало не просто тяжелую работу, ждущую его впереди, это означало неисчислимую прорву работы. Одиночка в силах выстроить деревянный сруб или избу, но не большой каменный дом. Разве что… Клаус усмехнулся, сортируя изувеченные булыжники. Разве что этот человек имел дело с камнем так долго, что и сам почти что сделался камнем.

Возле развалин дома за этот день успели побывать люди со всей деревни. Всякий раз, видя знакомое лицо, Клаус кивал, здоровался, но работы не прекращал. Работы впереди было так много, что необходимость хоть на минуту прервать ее, вызывала у него едва ли не ужас. Тяжело дыша, напрягая тело до звона сухожилий, он тащил один камень за другим с упорством старика Сизифа.

Поначалу его появление произвело немалый шум. Многие торопились поздравить его с прибытием домой, спросить, как ему служилось, что в столице слышно из новостей, и верно ли то, что теперь командовать всем будут французы? Но поддерживать разговор с человеком, который ни на секунду не отрывается от работы, тяжело. Поэтому от него довольно быстро отстали. Некоторые даже не стали близко подходить. Штейнмейстер, ворочающий тяжеленные камни собственными руками, когда мог бы выпростать пальцы и сделать камни легкими и послушными, как игрушечные цепеллины — нормально ли это? Кое-где уже шушукались, пока еще стыдливо, отводя глаза…

Да, четыре года назад парень ушел на войну. Всей деревней провожали, целый праздник закатили… Помните? Золотые галуны на прекрасном сукне, и герб Ордена Штейнмейстеров сверкал на солнце. Вся деревня гордилась Клаусом. Тем, какой он сильный, отважный и красивый. Конечно, хороший штейнмейстер и в деревне без работы не останется, но раз уж кайзер собирается на войну… А теперь, пожалуйста, посмотрите на него. Форма ветхая, рвань какая-то, а не форма. Штейнмейстерского знака вовсе нету, только на том месте, где он был, рваная дырка на рукаве. Нет ни блестящего пикельхельма, ни скрипящей портупеи. И делает он то, что ни одному здравомыслящему магильеру и в голову не придет. Копается руками в земле, вытягивает камни и носит их! Не иначе, контузило его где-то во Фландрии…

После полудня пришел Феликс. Постоял у ограды, жуя губами, поглядел на работу Клауса, тихонько вздохнул.

— Странное ты дело затеял, — пробормотал он, — Что это за выдумки? Ну сколько ты этих камней перетаскаешь, пока спину не сломаешь? Дюжины три? А что потом? Помрешь, как лошадь, под открытым небом?

— Может, и так, — ответил ему Клаус, не отрываясь от работы, хрипло, — Я же сказал, что буду работать. А это настоящая работа. Честная.

— А штейнмейстерская работа что, нечестная?

— Нечестная, Феликс. Кровавая это работа, злая. Как и любая магильерская.

— Вот уже выдумал! Нет, ну среди господ магильеров всякие водятся. Те же смертоеды, чтоб им повылазило, тоттмейстеры которые. С мертвецами водиться — это любому противно. Но прочие-то? Люфтмейстеры ветры направляют, вассермейстеры воду крутят, ваш брат, штейнмейстер, камнем управляет. Что ж тут нечестного, объясни! Ордены ваши магильерские еще сотни лет назад милостиво учреждены были императором и выполняли его высочайшую волю. На войне ли, еще где…

Феликс все бормотал и бормотал себе под нос, сердито поджимая губы. В его глазах Клаус, несомненно, выглядел последним олухом, который по какой-то прихоти валяет сущего дурака. Вместо того, чтоб заняться настоящей работой.

— Можешь думать, что хочешь, а я свое слово уже сказал. Я больше не штейнмейстер, понял? Не желаю быть заодно с этим отродьем. И со всеми господами магильерами. К черту их, вот что! Я теперь сам по себе, никому не слуга и не начальник. И не надо мне Орденов с высочайшим… Небось, не пропаду.

Феликс убрался восвояси, все еще потрясенно покачивая седой головой. Он так и не мог понять, отчего человек, обласканный высшими силами, получивший при рождении дар магильера, столь странным способом закапывает его в землю. Верно говорят старики, после этой безумной войны мир больше никогда не станет таким, как прежде. Безумие распространяется еще быстрее, чем окопные вши, кто знает, что станется дальше, если уж Клаус, всегда бывший разумным и сообразительным…

Были и другие посетители.

Маленький Максимилиан прибежал посмотреть на штейнмейстерские чудеса. Он помнил, как когда-то давно Клаус с улыбкой жонглировал валунами, заставляя их порхать в воздухе, как он одним взглядом раскалывал каменную плиту или щелчком пальцев отрывал целый погреб. Но в этот раз ему пришлось уйти ни с чем.

Клаус больше не показывал штейнмейстерских чудес. Засучив рукава, он носил камни и процесс этот со стороны выглядел бесконечным и скучным, как все дела, которыми заняты обычно взрослые. Укрывшись в кустах ежевики, Максимилиан на всякий случай выждал какое-то время. Вдруг Клаус специально вредничает и, как только останется один, устроит какое-нибудь чудо? Но Клаус не делал ничего подобного, он носил камни. И Максимилиан, разочарованно вздохнув, ушел домой.

Заходил и староста. Наслышанный о чудачествах вернувшегося Клауса, он не стал удивляться. Спрашивал про фронт, поглядывая на него со снисхождением, от которого камни делались в два раза тяжелее, о дальнейших планах, о семье. Клаус отвечал невпопад и без желания.

— Бедный юноша, — сказал под конец староста, сочувствие которого показалось Клаусу таким же фальшивым, как табак в солдатском пайке, — Я представляю, что вам пришлось пережить. Миллионы наших сыновей расстались со своими жизнями, чтобы купить Германии мир. Миллионы!.. Конечно, я знаю, какая сложная нынче обстановка в столице. Но мы сможем пережить это. Мы будем сплочены и дружны, как того требует время испытаний германского народа… Мы сделаны из особого теста!

— Знаете, в чем фокус? — спросил Клаус, отшвыривая очередной булыжник размером со стапятидесятимиллиметровый снаряд, покореженный и неровный, — Я когда-то тоже думал про это самое тесто… Мол, потроха у нас закалены, как сталь, как и говорит кайзер, а дух никогда не будет сломлен!.. А потом на Сомме мой приятель, Стефан, попал под ответный удар английских штейнмейстеров. Мы пытались обрушить их укрепления и сами не заметили, как сделались целью. В нашу траншею скатились два валуна. И, прежде чем кто-то успел пошевелиться, они подскочили и сошлись вместе. Там, где раньше стоял Стефан. Странно, я не помню грохота, будто это произошло беззвучно. Хотя камни всегда грохочут. А помню только, как камни отваливаются друг от друга, а между ними течет что-то яркое и густое, как кисель. И еще лохмотья серой ткани. Удар был столь силен, что его кости превратились в порошок, а пуговицы стали плоскими, как монетки. Под гроб мы позже приспособили снарядный ящик. Так что нет, я с уверенностью могу утверждать, что уж потроха-то у нас всех одинаковы… Что французские, что немецкие. И всякие другие.

— Вы… хорошо себя чувствуете? — пробормотал староста, явственно бледнея.

— Сносно, — ответил Клаус, — Нога немного ноет, и спина трещит. Но я перед работой не пасую.

Проводив старосту взглядом, он посмотрел на небо. Солнце стояло еще высоко. Это значило, что работать предстоит еще долго. Закряхтев, Клаус схватился за очередной камень.

Клаус с удивлением заметил, что работа съедает время с остервенелым аппетитом, вроде того, с которым солдаты набрасываются на горячую похлебку. Он вдруг понял, что перестал отмечать прошедшее время, все дни превратились в размазанные полосы, намотанные друг на друга. Он просыпался, пытаясь не обращать внимания на стоны тела, потом работал, потом ложился спать. Поутру тело было разбито настолько, словно побывало под камнепадом, и все его мышцы, все внутренности и кости были размозжены и перетерты. Поэтому приходилось тратить время, чтоб заставить его двигаться. Для этого требовалось только упорство, а его у Клауса хватало. В сон он проваливался мгновенно, едва лишь забравшись в остатки погреба и прикрывшись тем тряпьем, что составляло его гардероб. Ничего, на фронте иной раз приходилось спать в земляной норе, до половины залитой грязной жижей.

Он работал день за днем, с размеренностью большого коня-тяжеловоза. Сложнее всего было разобрать остов дома. Кое-где камни еще держались вместе, приходилось активно орудовать ломом и молотом. Потом сортировать материал и растаскивать по разным кучам. К облегчению Клауса, выяснилось, что многие камни достаточно неплохо сохранились и могут пригодиться. Он бережно вынимал их из развороченной кладки, баюкал их на руках, как раненных, и относил в сторону. Он не задумывался о том, сколько времени займет у него то, что он задумал. Да и не было времени думать о посторонних вещах. Хорошо еще, удалось одолжить у соседей недостающий инструмент…

Клаус находил брошенные дома, зияющие развороченными дверными проемами и чернеющие обожженными внутренностями. Вытаскивал из них то, что может пригодиться, и тащил к себе. Иногда удавалось найти пару неплохо сохранившихся балок, иногда — никелированную водосточную трубу. Но в первую очередь он собирал материал. Каждый камень он, подняв, придирчиво изучал, ощупывая руками. Старые рефлексы твердили ему — «Вот этого будет достаточно, чтоб проломить лобовую броню английского танка» или «Таким булыжником можно уложить целый пулеметный расчет», но на них, как выяснилось, можно не обращать внимания. Как и на косые взгляды на улицах.

Как и раньше, к дому Клауса приходили люди, но изо дня в день все меньше и меньше. Им всем нужно было одно и то же. Чудо. В деревне было полно поврежденных домов, провалившихся крыш и разбитых колодцев. Штейнмейстер не сидел бы тут без работы и часа. Там поправить кладку, там укрепить перекрытия, тут — выправить ступени… Люди шли к Клаусу и просили помощи. Но он отказывал всем. «Извините, — говорил он, смущенно улыбаясь, — Я больше не штейнмейстер».

— Дурак ты! — корил его Феликс, заходивший время от времени, но все реже, — Неужели ты не понимаешь? Ты нужен им, Клаус. Ты можешь сделать работу, за которую они будут платить. Ты единственный штейнмейстер во всей округе! Черт возьми, что ты тогда будешь завтра есть?

С деньгами все обстояло скверно. Чтобы не умереть с голоду, Клаус стал урывать часы у своей основной работы, чтобы вспахать кому-то огород или подновить изгородь. Заработанных денег ему хватало для того, чтоб худо-бедно питаться, не давая измождению свалить его. Иногда хватало на кружку пива в деревенском трактире, но туда Клаус забредал редко. Слишком уж непозволительная роскошь терять столько времени. Кроме того, на него стали слишком уж откровенно коситься.

«Контуженный, — шептали за его спиной, — Мозги на войне вышибло. Мучается, бедняга, все камни свои катает… Лучше бы уж пуля, в самом деле…»

Работа двигалась вперед, невероятно медленно, но двигалась. Клаус заново переложил фундамент. Получилось не так аккуратно, как раньше, но вполне надежно. Он начал класть стены, используя тот камень, что был в его распоряжении. Стены росли медленно, ужасно медленно, но дом с каждым днем обретал очертания, и Клауса радовало это.

В прошлом ему приходилось много строить. Укрытия, индивидуальные и общие. Казематы, бункеры, капониры. «Лисьи норы», наблюдательные посты, блиндажи обычные и блиндажи офицерские, в три перекрытия. Позиции для артиллерийских орудий и штабы. Эскарпы, противотанковые рвы и ходы сообщений. Штейнмейстер никогда не остается без дела. Но это было другое. Оно не дарило радости. Глядя, как змеятся очерченные колючей проволокой траншеи, сооруженные его штейнмейстерской силой, Клаус не испытывал удовольствия. Другое дело — дом.

Дом рос медленно, как ребенок растет на руках любящего родителя. Он был хрупок и беззащитен, и в то же время по-своему красив.

Собственное здоровье все больше беспокоило Клауса. Иногда ему казалось, что тело медленно превращается в камень, такое оно делалось тяжелое и нечувствительное. Ему приходилось волочь правую ногу во время ходьбы, она уже давно не выпрямлялась. Когда-то он мог оторвать от земли самый тяжелый камень, теперь же ему приходилось поднимать камни меньше, но и при этом кости мучительно скрежетали. Сухожилия, бывшие когда-то прочными, как стальные канаты, обвисли. Мышцы потеряли былую силу. Позвоночник ныл на каждом шагу. Но Клаус заставлял себя продолжать. Еще один камень. Еще один. Еще.

— Ты работаешь так исступленно, словно строишь себе мавзолей, — проворчал как-то раз Феликс, — Посмотри на себя, Клаус. Кожа да кости. Выглядишь так, словно уже мертв.

— Ерунда, — ответил он, тяжело отдуваясь, не выпуская заступа из рук, — Впервые в жизни я делаю то, что мне нравится.

— Но это дом! Это всего лишь дом!

— И что же? А я всего лишь человек.

Спустя два дня у дома появились окна.

На стук за спиной Клаус не обратил внимания. К нему уже несколько недель никто не приходил, он стал привыкать к одиночеству. Наверно, опять кто-то из деревенских явился повторять свои бессмысленные просьбы… Может, позубоскалить или даже швырнуть в него щебенкой, уже не опасаясь, что бывший штейнмейстер в полете перехватит снаряд и отправит его обратно обидчику.

В калитку вновь застучали. В этот раз так громко и требовательно, что Клаус вынужден был выпустить заступ и повернуться на звук. За калиткой стоял человек, и в первую секунду Клаус даже ощутил легкое головокружение. Человек был в гражданской одежде, хорошо скроенной и превосходно сидящей. В их деревне такой не носили. Брюки, пиджак, немного старомодный плащ. Впрочем, даже хороший портной не мог скрыть тканью массивность его кряжистой фигуры. Да и двигался он медленно, тяжело, точно состоял из гранита, обернутого дорогим вельветом.

Призрак из прошлого. Клаус покачнулся, в голове зазвенело, как в пустом котле, которого коснулся брошенный кем-то камешек.

— Клаус?

Он сделал несколько неуверенных шагов навстречу призраку. Не может быть.

— Манфред! Что это ты костюм напялил? Выглядишь, как какой-нибудь адвокатишка…

— Моя новая шкура. А что, смотрится не хуже мундира, пожалуй. Конечно, меньше всякой позолоты, зато аксельбанты не дребезжат, как сбруя на кобыле…

Они обменялись рукопожатием. Столь крепким, что если бы между ладонями оказался камень, искрошился бы в пыль. Мало кто выдержит рукопожатие штейнмейстера.

— А ты, я смотрю, обжился здесь, — Манфред окинул постройку одобрительным взглядом, — Ну и ну. Кстати, с трудом тебя нашел. Жуткая дыра, доложу я тебе, даже говор какой-то чудной тут у вас. Я, собственно, был в гостях у Фридриха, а потом и вспомнил, что ты где-то рядом обретаешься. Решил вот заскочить.

— Какой Фридрих?

— Фридрих «Кремень», — пояснил Манфред, и эта кличка заставила Клауса все вспомнить, — Из второго взвода.

— И как он поживает?

— Удивительное дело. Под Бостонью он один раз обрушил огромный блиндаж прямо на головы французов, помнишь? Ухлопал целый взвод одним махом. А теперь работает архитектором. Показывал мне чертежи церкви… Подумать только. Как меняет людей мирная жизнь!

Возникла неловкая тишина. Клаус пытался вспомнить, какие вопросы следует задавать из вежливости после долгой разлуки, но ничего не вспомнил.

— Сколько мы не виделись? Два года? — спросил он, лишь бы что-то спросить.

— Год. Я валялся с пулей в животе, когда ты вышел на пенсию и вернулся в свой медвежий угол. Ну что ж, пригласишь?

Манфред ничуть не изменился, разве что морщинки вокруг внимательных серых глаз стали резче и выделялись на фоне кожи как трещины в граните. Широкоплечий, как и все штейнмейстеры, он почему-то никогда не выглядел неповоротливым или неуклюжим.

Клаус ощутил смешанное с тревогой любопытство. Штейнмейстер Манфред, его старый приятель из инженерного батальона, всегда был истым горожанином. Запаху пашни и фруктовых деревьев он предпочитал ароматы бензина и табака. Причина, которая заставила бы его направиться в деревню, где так мало камня, а больше земли и конского навоза, должна быть весьма весомой.

— Выглядишь ты неважно, — сказал Манфред, миновав калитку, — Слухи не врали. Похож на жертву тоттмейстера, уже тронутую гниением. И все это… ты построил сам?

— Да, — сказал Клаус с чувством сдержанной гордости, — Семь месяцев работы, представь себе.

— Это… внушает уважение.

Первый этаж был уже закончен. Оконные проемы получились не такими широкими, как прежде, кое-где были заметны неровности, сколы и трещины, но это не имело значения. Клаус любовался домом, как величайшим своим достижением.

— Ни капли магильерства? — спросил Манфред, с немного брезгливым интересом разглядывая постройку.

— Ни капли. Только руки да голова.

— Удивительный памятник человеческому безумству. Я видел, как ты за полчаса строишь бетонный бункер на десятиметровой глубине. Даже не запачкав перчаток пылью.

— Дом — это другое.

Манфред обошел постройку кругом, уважительно похлопал рукой по кладке.

— Настоящее безумие, однако, впечатляющее. Знаешь, про тебя уже ходят легенды. Я, по крайней мере, еще в поезде слышал историю одного про сумасшедшего штейнмейстера. Который отказался от своих способностей и сделался обычным человеком. Не правда ли, похоже на какую-то древнюю сказку? Столь же романтично, сколь и напыщенно.

— Я больше не магильер, Манфред, — сказал Клаус, с некоторым облегчением отряхивая с себя показную доброжелательность, словно каменную пыль с рукавиц, — Зачем пришел-то?

— Да уж не отстаивать цеховую репутацию.

Манфред усмехнулся. Серые глаза смотрели уверенно, почти не мигая. Клаусу на миг показалось, что это не глаза, а два идеально обточенных камня, почти круглых по форме, из серого мрамора. В любом камне дремлет искра, которую несложно разбудить. Но только не в этих серых камнях. Эти могут раздавить любого, и нет в мире силы, которая смогла бы ими повелевать.

Обер-штейнмейстер сорок первого инженерного батальона Манфред Кухер был образцовым офицером, которого часто ставили в пример. Всегда подтянутый, собранный, по-военному лаконичный, в бою он действовал расчетливо и с величайшим хладнокровием. Немаловажное достоинство, когда мир вокруг тебя, кажется, перемалывается в песок, а щебень оглушающее свистит подобно шрапнели. Манфред был талантливым и усердным штейнмейстером, многие говорили, что он далеко пойдет. Было в нем что-то такое, от чего людям в его обществе было неуютно. Но было и то, за что его ценили. Со своими товарищами Манфред Кухер всегда был честен и открыт.

С Клаусом они сдружились еще в марте пятнадцатого года, под Артуа. Гул от артиллерийских орудий стоял такой, словно сотни тысяч стальных демонов, захлебываясь от собственной ярости, грызли землю. Их взводу приказали подготовить траншеи на одном из направлений, где ожидался французский удар. Они сделали это. В несколько часов выкопали в земле глубокие щели, оборудовали блиндажи, бермы и брустверы. Они были специалистами в фортификационном деле, и они были людьми, которым подчиняются земля и камень. А потом оказалось, что французы уже рядом, и что свежеотрытые траншеи надо бросать, потому что заполнить их уже некому. Оставалось отступать, чтоб сохранить собственные головы.

Тяжелая, бесконечная ночь. Они ползли по-пластунски, используя свои силы, чтобы делать землю под собой мягкой и рыхлой. Иногда это помогало. Иногда нет. Несколько штейнмейстеров так и остались лежать в этой земле, раскинув руки и оскалив в посмертной гримасе лица. Французы крыли из пулеметов, земля вокруг прыскала крошечными злыми фонтанами, шипела, пенилась. Они казались себе крошечными муравьями, очутившимися в смертельно-опасной воронке муравьиного льва.

«У нас есть преимущество перед другими магильерами, — сказал в какой-то момент обер-штейнмейстер Манфред Кюхер, — В отличие от них, мы давно уже привыкли к земле…»

Кажется, он сказал это как раз тогда, после отступления из-под Артуа. Клаус помнил, как они вместе ползли сквозь ночь, как от запаха чернозема и пороха жгло горло. Помнил и то, как в боку вдруг разорвался плотный белый комок боли, как изгибается в судороге собственное тело. И как Манфред тащит его, полубессознательного, куда-то в ночь, отплевываясь и ругаясь по-баварски…

— Что значит «больше не магильер»? — спокойно спросил Манфред, — Что ты хочешь этим сказать, Клаус? Не бывает бывших магильеров. Если у тебя есть дар, ты не волен им распоряжаться или от него отказываться.

— Уже отказался. Смотри, — Клаус указал на дом, — Вот и свидетельство. Нет, серьезно, так и есть. Конечно, я не смогу очистить вены от ядовитой магильерской крови, но я смогу запереть ее в себе.

Манфред фыркнул.

— Посмотри на себя, дорогой Клаус. Ты настолько истощен, что не доживешь даже до того момента, когда плод твоей жизни будет закончен. Впрочем, наверняка ты скажешь что-то вроде того, что лучше умереть человеком, чем жить магильером…. Это будет в достаточной мере пафосно, чтоб отвечать моменту.

— Не зубоскаль, пожалуйста. Если ты решил меня в чем-то переубедить, это пустая трата времени. Я уже сказал свое слово.

— Я этого слова еще не слышал, — заметил Манфред, — Но уверен, что надолго оно не затянется. Ты никогда не был силен в ораторском искусстве. Итак — почему? К чему это показное юродство? В чем смысл этих наигранных жестов? Король в изгнании? Добровольный отшельник?

— Мне стало отвратительно все магильерское, — ответил Клаус. Рядом с элегантным Манфредом, облаченный в висящую лохмотьями старую форму, он чувствовал себя дряхлой развалиной, — Я понял, что такое магильеры. Магильеры — это смерть. Разные обличья, но суть…

— Искусство.

— Это искусство рано или поздно встанет на известные нам с тобой рельсы, Манфред. Не при одном кайзере, так при другом. Слишком уж ценное… искусство. Да, я слышал, что сейчас творится в Берлине. Но я с этих рельсов спрыгнул. Извини.

— Магильерство — это дар. Способность подчинять себе материю, — терпеливо и почти мягко сказал Манфред, — Если ты используешь инструмент только для убийства, это не значит, что им нельзя и созидать. Каждый из нас умеет дробить камнями кости, проламывать головы и копать траншеи. Мы мастера осадного и инженерного дела. Но вместе с тем мы способны на множество вещей. Строить дома и мосты, копать шахты и колодцы, искать полезные минералы…

— Если дар может использоваться для войны, это проклятый дар.

— Конечно, — Манфред развел руками, и сделал какой-то неопределенный жест. Не такой, какой он обычно делал, чтоб поднять валун и обрушить его на пулеметное гнездо, — В этом, кажется, есть что-то библейское. Отречение. Очищение. Ты агнец, Клаус. Ты отрекся от своего искусства только лишь ради того, чтоб это искусство кого-то не погубило. В некотором роде это даже красиво.

Клаус мотнул головой. Присутствие Манфреда подавляло его и злило. Это был какой-то другой Манфред. А может, это он был другим. Каким-то другим Клаусом, беспомощным и глупым, стоящим перед многотонным валуном с безоружными руками.

— У нас есть сила, — сказал он, — А тот, у кого сила, всегда будет солдатом. В этой войне или любой другой. Я не хочу.

— Поэтому ты сдался.

— Поэтому я сделал свой выбор.

— Самокастрация. Удел мучеников, — Манфред поморщился, — Опять-таки, в этом есть что-то библейское. Ты — праведник, отрекшийся от проклятого дара, а я, видимо, змей-искуситель.

— Я всегда плохо знал Библию. Но я всегда знал, как строить… дома.

Клаус закашлялся. Оказывается, даже от небольшого монолога можно устать так, что начнут подламываться ноги. Словно перетаскал на спине добрую тонну камней.

Манфред поднялся с камня, на котором сидел, внимательно осмотрел брюки и стряхнул с них пыль. Он не воспользовался для этого своей силой, и Клаус был ему за это даже благодарен.

— Значит, так? Останешься тут? Блестящий штейнмейстер так и будет тягать камни на своем горбу, пока не умрет, всеми забытый, точно старая кляча?

— Называй как хочешь. И закончим разговор на этом. У меня… много работы впереди.

— Извини, не хотел тебе помешать.

— Зачем ты приехал? — спросил Клаус устало.

— Чтобы повидать своего старого боевого товарища, конечно.

— Чепуха. Я слишком хорошо тебя знаю, Манфред. Заканчивай.

Манфред переменился в лице. Он не смутился. Такие, как он, не умеют смущаться, но холодные серые камни на миг утратили свою твердость.

— Ты прав, у меня к тебе есть нечто большее, чем пустой школярский разговор на тему жизни, смерти и библейского предназначения. У меня есть предложение.

— Даже не представляешь, от скольких предложений мне пришлось отказаться в последнее время… — пробормотал Клаус.

— Но я могу помочь тебе.

Один из камней вдруг поднялся в воздух и осторожно попытался приткнуться в кладку из прочих. Он двигался мягко и легко, как невесомая бабочка. Клаус следил за его передвижениями, но когда камень уже готовился занять свое место, оттолкнул его рукой. Камень не стал настаивать. Беззвучно опустился на прежнее место.

— Мне не нужна помощь, Манфред. Выкладывай, что хотел, и хватит на этом.

Бывший обер-штейнмейстер вздохнул. Этот вздох оказался гулким и протяжным, как эхо, блуждающее в утесах.

— Понимаешь ли, сейчас — особенное время… Время, когда делается будущее.

— Теперь уже ты впал в философствующий тон.

— Это не преувеличение. В Берлине сейчас творятся большие дела. Ты давненько отошел от столичной жизни и многого не знаешь.

— Кайзер бежал, страна в руинах, инфляция, голод…

Манфред дернул плечом.

— Да, наш старый дом рухнул. От него остались руины. Как и от твоего. Но на руинах часто поднимается что-то новое. Есть люди, которые хотят построить дом — как ты. Восстановить разрушенное.

Клаус недоверчиво усмехнулся.

— Масоны?

— Нет. «Вольные каменщики» не знают, что такое камень. Другие люди, Клаус. Люди, которые не хотят быть слепым оружием — как и ты. Люди, которые были им, но решили более не исполнять чужих приказов. Оружие поумнело, Клаус. Оно стало мыслить. Как ты.

— Оружие не мыслит.

— Магильеров запретили по всей стране. Но как ты думаешь, сколько из них осталось? Из тех, что не легли в пашни Франции, не сбежали за границу, не раскаялись? Их очень много, Клаус. Ты даже представить себе не можешь, как много. Они хотят возвести на руинах старой Германии что-то новое. Они запрещены, но они не ушли. Они тут. Всегда будут тут. От дара не отрекаются. Даже если он объявлен запретным.

Клаус пожевал губами.

— Значит, ты вербуешь меня? Куда? Партия этого… Дрекслера[1]?

Манфред осклабился.

— Значит, что-то все-таки слышал, агнец?

— Немного. Слышал, он собирает под своим крылом старых фронтовых магильеров. Укрывает их от новых законов, сколачивает, преобразует. Какие-то тайные пароли, квартиры… Манфред, я слишком стар для этого. И, к тому же, мне есть, чем заняться. Перевороты не для меня.

— Перевороты? Оставь их детям. Никаких переворотов, — Манфред приблизился к нему, положил на спину руку, кажущуюся легкой, но способной сокрушить бетонную плиту толщиной в двадцать сантиметров, — Все серьезнее. У них есть власть.

— У вас, — машинально сказал Клаус.

— Что?

— У вас есть власть — ты это хотел сказать.

— Да. У нас. У нас есть политические партии и газеты. Чиновники и судьи. Есть старые боевые товарищи, вроде нас с тобой. Они не хотят прятаться по норам. Они лишь выжидают.

Клаус кисло улыбнулся.

— Чего? Восстановления Ордена Штейнмейстеров? Возвращения права носить красивую синюю форму?

— Не Ордена. Пора выбросить старые игрушки на помойку. Орден — архаизм, глупость… Магильеры объединяются друг с другом. Пламя с водой, камень с воздухом. Жизнь со смертью. Неважно. Этот союз основан на чем-то большем, чем родство банальных стихий.

— Объединяются, чтобы дорваться до власти? Я верно понял?

— Не просто дорваться, — терпеливо поправил Манфред, — Чтобы взять власть, как опасную вещь, как снаряд с неисправным взрывателем, и хранить ее от дураков вроде нынешних. От всех этих безумных социалистов и напыщенных аристократических дураков. И те и другие оказались вредоносными организмами, уничтожающими Германию. Больше никаких социальных фокусов. Нам нужны надежные, проверенные люди. Которые в полной мере хлебнули фландрийской грязи. И не хотят быть больше оружием тех самых дураков и подлецов.

— А хотят быть теми, кто указывает, куда стрелять? — Клаус улыбнулся, но зубы сами собой заскрипели, точно камни, притиснутые друг к другу близящимся обвалом, — И я, значит, из таких людей?

— Да. По крайней мере, мне хочется в это верить. Берлин, Клаус! Поехали со мной в Берлин. Ты найдешь там свое место. Ты не хотел быть оружием, теперь ты будешь самим стрелком. Мундира тебе больше носить не придется. К черту галуны и медали. Хватит и обычного костюма. Ну?

Клаус несколько секунд стоял без движения, позволив гудящим рукам повиснуть вдоль туловища. Мыслей не было, только влажная глинистая каша, чавкающая в черепе.

— Манфред.

— Что? — внимательные серые камни выжидающе прищурились.

— Убирайся отсюда. Проваливай с моей земли и от моего дома. Я не знал, что война так изменила тебя. Что она сделала тебя подлецом. Убирайся, слышишь? Если я еще раз увижу тебя поблизости, клянусь, я проломлю тебе голову…

Голос Манфреда перехватило от злости. Эту злость Клаус знал, научился узнавать, как фронтовик учится разбирать в утробном грохоте канонады шрапнельный свист. Это была опасная злость, злость человека в мундире штейнмейстера, а не в сером костюме. И она вот-вот готова была загрохотать, вырвавшись наружу смертоносным камнепадом.

— Сопляк! — выдохнул Манфред, желваки под кожей надулись и опали, глаза сверкнули, — Ах ты, жалкий слабовольный трус! Значит, будешь сидеть здесь, спрятавшись от всего, как отведавший ремня мальчишка? Будешь строить свой проклятый воздушный замок? Утешаться своей беспомощностью, когда страна нуждается в тебе? Твой дар принадлежит Германии, а ты вознамерился похоронить его в земле?

— Да, — кратко сказал Клаус, чувствуя спиной прохладу каменной стены, возведенной человеческими, его собственными, руками.

— Ты труслив, — сказал бывший обер-штейнмейстер с искренним презрением, — Ты боишься быть оружием и боишься брать в руки оружие. Вместо этого ты прячешься в земляной норе и пытаешься себя уверить в том, что именно это и есть доблесть. Твой символ… Я покажу тебе символ. Символ новой, открывающейся, жизни…

Клаус понял, что сейчас произойдет, лишь тогда, когда раздался едва слышимый треск ткани. Манфред поднял предплечья и выгнул спину, не обращая внимания на расползающиеся швы своего пиджака. Клаус обмер.

— Нет! — крикнул он, — Не вздумай!..

Пальцы штейнмейстера шевельнулись совсем незначительно, но это скупое движение отозвалось в окружающем их мире. Сразу три или четыре булыжника, из тех, что Клаус отложил как безнадежно испорченные, взмыли в воздух и закачались, как деревяшки на поверхности волнующейся воды. Клаус чувствовал невидимые нити, к которым эти булыжники были присоединены. Вибрирующие от волн проходящей по ним энергии.

— Манфред!..

Булыжники устремились вперед. Не в Клауса, а в стену недостроенного дома за его стеной. Захрустел камень, стены зашатались. Каменная пыль хлынула волнами из оконных проемов, застелилась мягко по земле. От чудовищного удара, которым можно было уничтожить блиндаж, дом застонал, одна из стен осела.

— Вот тебе! — рявкнул Манфред, сжимая и разжимая огромные кулаки, — Вот тебе твои проклятые иллюзии! Твоя трусость! Твоя награда!

Новые камни взлетели в воздух. Большие и маленькие, они двигались на невидимых струнах, издавая грозный рокот, когда задевали друг друга. Неисчислимое множество разрушительных снарядов. Послушная и податливая материя, которой так просто манипулировать.

Клаус видел, как стена дома, возведенная им с таким трудом, качается. Одновременное попадание сразу нескольких камней сделало ее неустойчивой. С грохотом в ней возникали все новые и новые отверстия, монолитная прежде кладка уже щерилась десятками неровных дыр. Один из снарядов с хрустом вырвал кусок угла и закрутился по земле. Другой ударил в незаконченный оконный проем, от которого тотчас поползла жирная извилистая трещина.

На глазах Клауса его дом умирал.

От него отлетали камни и целые куски кладки. Ровные стены уродовались, оползали, ссыпались вниз каскадами крошева и пыли. Хруст, лязг и скрежет — симфония камня. Клаус кричал, но сам не знал, что. Глаза запорошило каменной пылью, она же хрустела на зубах. Манфред подхватывал с земли все новые и новые камни. Он бомбардировал дом с неистовой яростью, словно это был английский бункер. Он бил во всю силу, и силы этой было достаточно, чтоб земля под домом гудела и тряслась, как во время землетрясения.

Клаус потянулся к груде бесформенных обломков. И не сразу понял, что потянулся не рукой, а взглядом. В каждом камне спит зерно, которое можно разбудить. Надо лишь, чтоб человек был к этому готов. Клаус представил, как булыжник, к которому он потянулся невидимыми пальцами, мягко поднимается в воздух. Как он короткой белесой молнией мелькает в воздухе — и бьет Манфреда в висок. Как лопается с яичным треском череп, как летят в сторону зубы и сизые комки мозга. Как обезглавленное тело в хорошем костюме, нелепо расставив ноги, медленно валится в клубы пыли, не боясь запачкать дорогую ткань…

Но камень остался лежать без движения.

Простой обломок булыжника, серый, с небольшой трещиной. Клаус тянулся к нему, но тщетно. Он ничего не ощущал. Не было той нити, которая позволяла ему прикоснуться мысленно к камню. Нащупать его сокрытые глубины. Просто камень, бесполезный и холодный, лежащий под ногами.

Клаус отказался от камня. И теперь камень предал его. Не отзывался на зов. Оставался бесстрастно лежать, как и полагается обычному камню.

Дом стонал и умирал под непрекращающимися ударами. Клаус бросился на Манфреда, чтобы своим телом прикрыть то, что осталось. И тут же рухнул, когда каменный осколок ударил его в грудь. Боль липкой черной кляксой растеклась под ребрами. Перед глазами на миг потемнело. Но Клаус кое-как поднялся. Сделал еще один короткий шаг, шатаясь, как пьяный.

— Мало? — Манфред перевел дух, штанины его брюк вновь были испачканы пылью, — Тебе нужна жертвенность? Очищение? Считай, что я принес их тебе. Получай. Может, старая добрая боль напомнит тебе кое-что.

Целая россыпь мелких каменных осколков резанула Клауса, задев плечо и шею. По груди потекло что-то теплое. Защипала рассеченная бровь. В этот раз Клаус не упал, не позволил себе. Говорят, нет никого упрямее штейнмейстеров…

Он нашел силы для еще одного шага.

Сразу несколько камней врезались в него, Клаус взвыл и растянулся на земле. Кажется, он слышал, как лопнула кость, но даже не знал, какая. Боли было так много, что казалось удивительным, как она вся умещается в маленьком человеческом теле…

Клаус закашлялся и вновь попытался встать. Тело не слушалось его, как и камни. Тело медленно плыло в густой солоноватой воде, едва ощущаемое, бесконечно далекое. Перед глазами пульсировали, то и дело сплетаясь, фиолетовые колючие звезды.

Лучше было оставаться без движения, дать сознанию возможность милосердно погаснуть. Любой на его месте так и поступил бы. Едва живое тело просто не вынесет следующего удара. А Манфред будет бить. Он в ярости. Он в бешенстве. Он уничтожит и дом и его жалкого немощного строителя.

Клаус нащупал возле себя обломок булыжника размером с буханку хлеба. И, зарычав от злости, метнул его в Манфреда. Жалкая попытка. Не достигнув цели, обломок замер в воздухе под взглядом серых штейнмейстерских глаз, дрогнул — и молнией метнулся обратно, врезавшись в руку, что его бросила. Рука повисла плетью, как сорванная танковая гусеница.

Клаус все-таки поднялся. Боль плясала в суставах и костях, выворачивала наизнанку внутренности. Но Клаус все равно сделал шаг в сторону Манфреда, над головой которого покачивалась новая порция камней, точно эскадрилья изготовившихся к бою аэропланов. Сейчас один из них метнется беззвучно в сторону Клауса, на лицо упадет легкая тень… А потом — влажный хруст и небытие.

«Прав был старый кровельщик, этот дом станет моим мавзолеем. Я умру среди битого камня», — подумал Клаус, пытаясь нащупать вокруг себя хоть что-то, чем можно отсрочить гибель, но попадался только камень. Бесполезный камень, который отныне не был его оружием. Только символом.

Но он нащупал что-то. Что-то, что не было камнем. И, не задумываясь, сделал тот шаг, который отделял его от Манфреда. Тот шаг, который был обречен с самого начала. Который заставило его сделать извечное упрямство. И ударил тем, что держал в руке. Бездумно, не вложив в удар ни ярости, ни силы.

Манфред отшатнулся. Вокруг него с неба посыпались камни. Большие и маленькие, неровные и хорошо обтесанные, они падали кругом, дробно перестукивая, как огромная россыпь гороха, сброшенная с неведомой высоты.

— Дурак… — пробормотал Манфред, прижимая руку к лицу. Между пальцев текла кровь, с челюсти сорван лоскут кожи, — Жалкий, никчемный дурак…

Клаус замахнулся вновь. В руке у него, как только сейчас понял, был заступ, которым он недавно ковырял землю. Совсем неподходящее оружие для схватки с тем, кто способен двигать горы.

Манфред отнял руку от окровавленного лица и запустил ее под полу пиджака. Вельвет шевельнулся, обнажив кобуру из хорошей кожи и масляный блеск стали. Клаус не делал попытки помешать ему. Он знал, что не успеет. Поэтому он просто стоял и держал в руке заступ. Больше ему ничего и не оставалось.

Манфред вдруг усмехнулся, зло и презрительно, сплюнул кровавым сгустком в каменную пыль. Запахнул пиджак, так и не достав пистолет.

— Ты болван, Клаус, — сказал он, со злостью и отчаяньем. Такое лицо у него было в ту ночь под Артуа, когда они ползли вслепую, а земля вокруг шипела и рвалась вверх бурлящими грязно-серыми гейзерами, — Знаешь, что случается с камнями, которые недостаточно хороши для кладки? Их выбрасывают.

— Уходи, — Клаус махнул заступом в сторону калитки. И больше ничего не добавил.

Манфред ушел. Повернулся и зашагал по дорожке, ни разу не обернувшись. Через полминуты он уже был силуэтом, а через минуту совершенно растворился. Только тогда Клаус выпустил заступ и, тяжело дыша, вернулся к своему дому.

Дома больше не было. На его месте остались бесформенные руины сродни тем, что он нашел после бомбежки. Осыпи каменного крошева и остов фундамента, над которым еще вилась облаками белесая пыль. Кругом валялся битый камень, напоминая кучи раздробленных костей на поле боя.

Несколько минут Клаус молча смотрел, забыв про боль и тянущую тошноту в кишках. Когда ему наконец захотелось что-то сказать, губам пришлось приложить усилие, чтоб разорвать спекшуюся корку крови на лице.

— Ничего, переживем как-нибудь. Переживем, старик. То ли еще было…

Хромая, прижимая к боку поврежденную руку, Клаус доковылял до руин. Охнув от боли, неуклюже подцепил один из испорченных камней. И потащил, на каждом шагу делая перерыв. Он знал, сколько работы ему предстояло, и старался экономить силы.

На ощупь камень почему-то казался теплым.

[1] Антон Дрекслер (13 июня 1884, — 24 февраля 1942) — политический деятель, основатель НСДАП, власть в которой позже была передана Гитлеру.