Закончилось все странно, быстро и нелепо. Как всегда заканчиваются затянувшиеся, ничего кроме усталости не вызывающие вещи вроде бездарно поставленной пьесы. Людендорф, отозванный адъютантом, просто вышел на минуту в телеграфную комнату, а когда вернулся, все уже было кончено, хотя мы этого и не знали. Но что-то мелькнуло в его невыразительных глазах, когда он обвел нас взглядом.

— Господа…

Голос его треснул, как холостой ружейный выстрел в безветренную погоду.

Мы встрепенулись. Не люди, а какие-то сонные стервятники. Бессонная ночь, проведенная в кабинете, сделала нас раздраженными и медлительными. Но мы уже знали, что скажет нам Людендорф. Чувствовали истончившейся за последние дни печенкой.

— Господа, — повторил он тихо, и тут же, мгновенно решившись, как с ним это бывало, сделавшись спокойным и сосредоточенным, быстро произнес, — Кайзер подписал отречение от престола.

Никто не закричал, никто не вскочил со своего места. В наступившей тишине, душной и едкой от выкуренных за ночь папирос, я услышал только два голоса.

— Давно пора, — буркнул гросс-лебенсмейстер Хандлозер, — Комедия слишком затянулась.

— От которого из престолов? — спросил гросс-люфтмейстер Келлер.

От него как раз можно было этого ожидать. Выскочка, педант.

— От обоих, — сухо сказал Людендорф[1]. Откашлялся, словно собирался что-то добавить, но ничего не добавил, подошел к столу и стал перекладывать бумаги без всякого смысла. Единственный человек в окружении магильеров, он, должно быть, впервые ощущал себя столь скованно.

— Где он находится? — спросил я.

— Поезд Его Величества пересек границу Нидерландов этим днем, на рассвете. Он в безопасности.

Рюдигер фон дер Гольц, гросс-фойрмейстер, рассмеялся неприятным скрипучим смехом.

— Отрадно знать. Текст отречения уже оглашен?

— Да, — сказал Людендорф, — Его Величество освободил от присяги всех офицеров и магильеров.

— А мы?

Глупый вопрос. Взглянув друг другу в глаза — шестеро человек в запертой комнате — мы и так знали ответ. Он витал между нами с самого начала, но только Гольц решился задать его вслух. Впрочем, для меня этот вопрос уже не имел значения.

— Его Величество кайзер Вильгельм Второй освобождает все магильерские Ордены от своих обязанностей, а их гроссмейстеров от личной клятвы. Магильерский совет при Генеральном штабе с этого момента также считается распущенным.

Это означало, что нас больше нет.

— А магильеры?

— Их больше не существует.

Вот так все и закончилось. И хоть мы знали, что закончится все именно так, в этом самом кабинете, в обрамлении грязных ноябрьских сумерек, решающее известие оставило нас почти равнодушными. Не было ни проклятий, ни отчаянья. Комедия слишком затянулась, Хандлозер был прав, и вот теперь она подошла к концу. Но зрители слишком устали, и актерам едва ли сорвать апплодисмент.

— Это ужасно, — сказал Кройц приглушенно. Самый старый из нас, почтенный гросс-штейнмейстер, чьи седины всегда казались мне вкраплениями мраморной породы в гранит, он единственный попытался хоть как-то отобразить чувства, — Но я рад, что кайзер в безопасности. Если бы социалисты его настигли… Будьте уверены, господа, его участь была бы решена. Палачи Эберта[2] не стали бы с ним церемониться. Он метит в новые Робеспьеры.

— Им хватит еды, — сказал я резко, — Подумайте лучше о нас. Кто мы теперь? Гроссмейстеры несуществующих Орденов? Опоры пустого трона?

— Мы магильеры, Витцель, — сказал Кройц с деланным достоинством, от которого меня передернуло, — Неужели этого мало?

— Вы слышали Людендорфа. Магильеров больше не существует. Значит, и нас больше не существует. Вы ведь знаете, что это означает?

Он знал. Мы все знали.

Возможно, оттого и оказались сейчас здесь. Страх согнал нас вместе, как зверей. Возможно, когда-то мы выглядели грозными и сильными зверьми. Но страх изменил нас. Теперь мы просто псы, забившиеся в подвал при звуках бомбежки, скулим и прячем покрытые свалявшейся шерстью бока. Гадостное зрелище, но без него нельзя.

Я ведь и сам здесь почему-то оказался. Как гросс-люфтмейстер Келлер, молодой, но с дергающимся, как у старика, взглядом. Как гросс-штейнмейстер Кройц, бессмысленно крутящий гербовую пуговицу дрожащими тонкими пальцами. Как гросс-фойрмейстер Гольц, с отвращением глядящий на зажатую в кулаке папиросу. Как Хандлозер, который выглядит неопрятным стариканом даже в выглаженном магильерском мундире. Как Линдеман, проклятая чумная крыса Линдеман, гросс-тоттмейстер Его Императорского Величества, главный его могильщик.

Я ведь мог не поехать. Какой смысл являться на совещание Магильерского совета при Генеральном штабе, когда война уже закончилась? Обсуждать, как превратить озверевшие орды вчерашних пехотинцев в стройные шеренги и продолжить наступление на Париж? Смешно. Может, как обеспечить снабжение снарядами разложенные падальщиками-социалистами части? Как запустить мертвые заводы? Здесь бесполезны силы магильеров. Даже если мне подчинится весь мировой океан, я не смогу затушить гудящее пламя, выбравшееся на поверхность. И никто из нас не сможет.

Страна тронута трупным окоченением, она мертва, как слуги Линдемана, ее нервы потеряли чувствительность, а члены теперь неуправляемы. Что мы делаем здесь, в окружении смердящих некрозных тканей? Неужели нельзя обойтись без этого отвратительного последнего ритуала?

От накатившей тоски сжало холодной рукой сердце. Мог ведь не ехать. Послать к чертовой матери посыльного Людендорфа или сказаться больным. Всем плевать. А потом… План был подготовлен загодя. Я всегда все планировал загодя, как морские баталии, даже мысленный список действий составил. Бумаги из сейфа уже приведены в порядок, только убрать их, да спрятать ключ. Сейф откроют, конечно. Может, бумаги даже сожгут на площади, как обычно бывает при бунтах, да и все равно, если честно. Нет там ничего ценного, лишь стопка полнящихся жалкой и суетливой чепухой листов. Даже лучше, если сожгут.

Жена и дочь в надежном месте. Молодец, хоть что-то успел. Там до них не дотянутся. Это главное. Отпустить прислугу и личную охрану из вассермейстеров, это тоже уже решено. Только древнегерманские варвары считали, что путешествовать на тот свет лучше свитой. Меня же одиночество не тяготит. А потом… Все уже спланировано. Загодя подготовлена бутылочка хорошего вина, в кобуре лежит заряженный пистолет. Никаких записок напоследок — пошлость. Все обстоятельно и спокойно, как подобает если не магильеру, то мужчине.

Но ничего этого я не сделал. Вызвал личный автомобиль и поехал на совещание уже не существующего Совета. Зачем? Теперь уже и сам не знаю. Может, тело просто подчинилось рефлексу. А может, это страх вышвырнул меня из дома, из моего несбывшегося смертного ложа, в общество других трясущихся стариков. Страх сгоняет в кучу всех зверей. В обществе себе подобных им кажется, что страха можно не замечать.

Тревожный быстрый стук в дверь рассыпал мои мысли. В кабинет вошел молодой лейтенант, кажется, начальник охраны штаба. Торопливо козырнул сидящим за столом магильерам и повернулся всем корпусом к Людендорфу:

— Господин генерал! Ситуация на улице ухудшается.

— Должно быть, собирается дождь, — легкомысленно улыбнулся гросс-фойрмейстер Гольц. Мы знали, какой ценой ему далась эта улыбка.

— Докладывайте, лейтенант! — отрывисто приказал Людендорф.

Кайзеровская косточка. Раритет. Наследие ушедшей минуту назад эпохи. Все еще делает вид, будто погоны и звания что-то значат. Губы у него упрямо стиснуты и, кажется, не дрожат. Впрочем, что с него взять? Он-то, может, и выкарабкается. Он всего лишь заместитель начальника штаба, даже не магильер. И в армии его, кажется, любят. По крайней мере, не вышвырнут из окна на мостовую, как мешок с тряпьем, когда все начнется.

В том, что начнется все очень скоро, я не сомневался.

— Все больше людей собирается вокруг здания. По моим оценкам, не менее тысячи, и это не считая окрестных улиц. Много дезертировавших солдат, и есть вооруженные. Кричат, разжигают костры. Выковыривают брусчатку. От завода подошли рабочие-социалисты.

Людендорф даже не изменился в лице. За это я его уважал.

— Спасибо, лейтенант. Вы свободны.

Но тот, побледнев от собственной дерзости, остался стоять на месте.

— Господин генерал…

— Что вам?

— У меня внизу два отделения при двух пулеметах.

Голос молодого лейтенанта прозвучал как мольба. Людендорф — каменный старик — взглянул на него презрительно, как на запаниковавшего при первом артналете мальчишку.

— Вы свободны, — веско повторил он, — Будьте любезны обеспечивать охрану здания вплоть до дальнейших распоряжений. Все провокации пресекать. На стрельбу отвечать, но в меру.

Лейтенант щелкнул каблуками и вышел. Людендорф молча смотрел ему вслед.

— Еще есть шанс, господа, — сказал он, повернувшись к столу, — Два пулемета это, конечно, ерунда, но если собраться сейчас, есть возможность прорваться. Я не откажу вам в помощи, сделаю все, что смогу.

— Прорваться? — гросс-фойрмейстер Гольц уже не скрывал насмешки, — И куда же нам следует прорываться? Может, на вокзал?

Кто-то мрачно хохотнул. О том, что люди Эберта взяли вокзал еще вчера, знали все присутствующие. Торопились схватить кайзера, но не успели. Вокзал теперь мертв и оцеплен. Там ходят непонятные люди в штатском с винтовками, спрашивают у всех документы, а себя называют бойцами какого-то совета.

— На вокзал, предположим, смысла нет, а вот вырваться из города…

Людендорф замолчал, досадливо дернул плечом. Из города не вырваться, он и сам это знает. Даже с двумя ротами, не то что горсткой тощих мальчишек в форме при двух пулеметах. Годом бы ранее… Я почувствовал, как скапливается в желудке едкий сок. Годом ранее я бы поднял части вассермейстеров и превратил этот уличный горланящий сброд в кровавый кисель, прилипший к стенам домов. В жижу под ногами. Годом ранее все было другим. И мы были другие.

— Внизу у нас адъютанты и свиты, — прикинул Кройц, приглаживая седеющие волосы, первая уступка сдающему позиции хладнокровию, — Все не так уж скверно, по-моему. Это почти две дюжины магильеров. Хватит, чтобы продержаться до утра.

— До утра! — рыкнул Хандлозер, — Какого еще утра, Отто? Ты что думаешь, там сидят школьники? Что они побьют окна в штабе и разойдутся? Или, может, растворятся с рассветом, как призраки? Они собрались здесь, чтобы сожрать нас с потрохами! И две дюжины балбесов в мундирах ничем тебе не помогут, потому что к тому моменту, как эту дверь вынесут, их попросту разорвут на части и передавят ногами. И останутся от них только окровавленные тряпки на пороге!

Удивительно, но из всех присутствующих Зигфрид Хандлозер менее всего похож на врача. В нем нет ни капли тактичности, он нарочно груб, напорист и вечно сердит, как стареющий бульдог со скверным нравом. А ведь он — гросс-лебенсмейстер, единственный, к слову, среди нас генерал-полковник. С другой стороны, кто из нас похож на свою стихию? Едва ли я сейчас кажусь безмятежным, как море. Разве что фон дер Гольц, гросс-фойрмейстер. Он похож на беспокойно скачущий язычок пламени. Я заметил, что Гольц постоянно потирает ладони друг о друга. Интересно, зачем? Какой-то особый фойрмейстерский жест? Или это нервное?

— Отрекся кайзер или нет, неважно! — громко сказал гросс-штейнмейстер Кройц, — Мы еще не отреклись. Даже если бы хотели бы, это не в нашей власти. От магильерского дара не отрекаются. Вы ведь не думаете, что я позволю этим кухаркиным детям просто ворваться сюда и передушить нас, как цыплят? Мы магильеры. У нас есть сила духа. Надо лишь продержаться, пока не подойдет помощь. Они увидят, что слуги кайзера стоят насмерть, не боясь угроз и не отступая ни на шаг. Это произведет впечатление на сатанинское отродье! Еще как произведет. Они бросятся врассыпную, сообразив, на кого подняли свои грязные руки. И уже завтра будут молить, чтобы Ордены не гневались на них за все эти костры, всю эту мерзость…

Гросс-штейнмейстер Кройц говорил уверенно, еще не подозревая, что его собственное тело изменило ему. Что нижняя челюсть самым явственным образом подрагивает, а колени дрожат. Удивительно. Когда он появлялся на заседании Совета, печатая шаг тяжелой, как у Статуи Командора, поступью, мне казалось, что стоит ему ударить посильнее ногой, и мраморный пол попросту лопнет, как фарфоровая тарелка. Он и в самом деле мог бы сделать подобное. Я видел, как он щелчком пальцев на выездной инспекции смял бетонный французский блиндаж, так, точно это была жестяная коробочка из-под конфет. Но его тело более не было каменным, оно сдалось. Теперь гросс-штейнмейстер Кройц был сделан не из тяжелого гранита, а из липкой глины. И мне сделалось неприятно, когда он положил свою необычно мягкую подрагивающую ладонь на мое плечо. Сейчас он не расколол бы и черепка.

Я сбросил его руку и шагнул к окну, делая вид, что меня интересует происходящее на улицах и не слушая более сердитого рыка гросс- лебенсмейстера Хандлозера.

Там происходило черт знает что. Днем собравшиеся вокруг здания штаба люди походили на разбросанные хлебные крошки, только суетливые, ни минуты не пребывающие в неподвижности. Тревожные, беспокойные крошки. Они вьюгой вились вокруг здания, подчиняясь невидимому ветру, собирались в группки, то более крупные, то помельче, рассыпались и вновь собирались. Я не видел их лиц, но мне казалось, что все они неотрывно глядят на меня, и в такие моменты дурнота подкатывала к горлу, а тело делалось слабым, наполнялось тяжелой и мутной жижей, как от грязного растаявшего снега, что обычно остается на половой тряпке в прихожей.

Над толпой реяли плакаты на серой бумаге и неряшливо написанные транспаранты с корявыми буквами. Несколько я, то ли от скуки, то ли бравируя собственной выдержкой, прочел. «К-ровавой своре кайзера не уйти от ответа!»«Приговор палачам из Киля!» «Мертвецы не прощают!». Кажется, меня заметили. Толпа засвистела, заулюлюкала, зазвенела вразнобой сотнями голосов. Потом полетели булыжники.

Сразу два или три ударили в стену здания этажом ниже, тревожно и гадко зазвенело выбитое стекло. Из толпы выпорхнуло еще несколько быстро приближающихся точек. Одна из них явственно стала отклоняться в сторону, зато другая устремилась прямо ко мне, на глазах делаясь отчетливее. Она бы непременно проломила стекло в кабинете для совещаний Совета, а может, и размозжила бы мою отупевшую от бессонницы голову, если бы вдруг не замерла неподвижно на некотором удалении.

— Витцель! — раздраженно бросил гросс-люфтмейстер Келлер с такой гримасой, словно у него внезапно разболелся зуб, — Извольте держаться подальше от окна. Пару булыжников я, конечно, перехвачу, но не уповайте на меня, когда оттуда полетят пули! Или вам не терпится пополнить свиту нашего обер-могильщика?..

Я поспешно отошел от окна. Келлер прав. Совершенно ни к чему изображать подсадную утку.

— Возможно, это было бы не самым плохим развитием событий, — усмехнулся я, — В нынешней Германии, кажется, мертвецом быть проще, чем живым. Хотя и они, я слышал, в последнее время изъявляют недовольство. Кажется, даже бунтуют. Там внизу, случайно, нет мертвецов?

— Нет, — сказал Линдеман, — Пока нет.

Гросс-тоттмейстер заговорил впервые за долгое время. Не из надменности, он был молчалив по своей природе. Не знаю, правда или нет, но говорят, что могильщики — самые молчаливые люди на свете. Если так, гросс-тоттмейстеру Георгу Линдеману следовало бы быть немым. Он был могильщиком миллионов.

Упоминание мертвецов разозлило гросс-фойрмейстера Гольца, все еще вертящего свою папиросу. Забавная деталь — он, способный превратить в огромный костер целое здание, никогда не подкуривал папирос, используя свой магильерский дар. Считая подобные жесты рисовкой, он всегда держал при себе старомодную серебряную зажигалку.

— Очень ободряюще, господин смертоед! Очень замечательно! Если бы мы были осаждены ордой гниющих мертвецов в мундирах, ситуацию можно было бы назвать действительно неприятной, а?

— Мертвецы недовольны, — сказал на это гросс-тоттмейстер, — С этим нельзя спорить. Но они находятся в полном подчинении моих тоттмейстеров. И бунтовать не способны, как не могут бунтовать пальцы против руки.

— Поразительно обнадеживающие сведения! Значит, ваше некрозное воинство пока еще удерживается на поводке? Удивительно, господа. Единственное в этой стране, что подчиняется хоть какому-то порядку, уже кишит могильными червями. Удивительно, честное слово!

— Можно вернуть человека из мертвых и без привязки его воли к воле поднявшего его тоттмейстера, — пожал плечами Линдеман, — С точки зрения нашего Ордена это не представляется чем-то сложным, даже напротив. Но традиции Чумного Легиона и воля кайзера не допускают существования свободных, подчиненных лишь самим себе, мертвецов. Так что нет. Мертвецы не будут бунтовать, пока находятся в распоряжении моих тоттмейстеров.

Линдеману, несомненно, скоро поставят памятники на всех главных площадях французских и британских городов. Его вклад в разгром Германии трудно преуменьшить. Однако не завидую скульпторам в таком случае, им придется несладко. Потому что во внешности Линдемана, несмотря на весь тоттмейстерский ореол, нет ничего зловещего или даже примечательного. Он — маленький сутулый человечек с бритой головой, молчаливый и склонный к нервному тику. А послушать его прозвища!.. Пожиратель. Кладбищенский Генерал. Чумная Гиена Кайзера. И такое неказистое воплощение. Многие будут разочарованы, когда тысячи каменных, медных и чугунных Линдеманов увидят свет.

Гольц отшвырнул зажигалку.

— Да! Только свободных мертвецов нам пока не доставало! Мало нам было облаченных в мундиры покойников, марширующих по вашему щелчку. А так бы нас штурмовали уже разлагающиеся солдаты! Жаждущие разорвать на части всех живых — за то, что приговорили честно выполнивших свою задачу мертвецов вновь идти на фронт. За то, что раскопали могилы и отправили их вместо себя жрать осколки! Траншейное мясо!..

— Рюдигер! — Людендорф поднял руку, призывая гросс-фойрмейстера к спокойствию.

Гросс-тоттмейстер Линдеман, ничуть не смущенный, поднял голову и сказал, медленно, разделяя слова:

— Мое траншейное мясо, господин Гольц, год назад спасло всю Германию, когда все мы стояли на пороге поражения, самого страшного в нашей истории. Насколько я помню, ваши фойрмейстерские части не оправдали возложенного на них доверия. Германию, как и много лет назад, спас Чумной Легион. Мы переломили ход войны и одержали несколько значительных побед.

— От ваших побед разит могильной гнилью!

— От всех побед пахнет одинаково, — возразил гросс-тоттмейстер невозмутимо, — Вопрос в том, к чему вы принюхиваетесь. Но едва ли вы будете отрицать, что именно мертвецы спасли Германию год назад, в восемнадцатом. Они сдержали атакующие британские и французские части, когда обескровленная армия уже не способна была удержать позиций. Мы разбили противника рядом блестящих контратак, полностью лишив его стратегической инициативы, и сами перешли в наступление. Победа при Марне обезглавила армию Клемансо, открыв дорогу на Париж. Британские части неорганизованно отступают к Ла-Маншу. Русская армия давно оставила попытки к сопротивлению и совершенно разложена. Американцы, уже собиравшиеся вступить в войну, так и не решились показаться из-за океана. Вот то, что дало вам траншейное мясо. Оно принесло вам победу в тот момент, когда вы готовились к поражению. И если вы находите, что от нее пахнет могильной гнилью, советую вам представить, чем пахло бы поражение.

— Победа!.. — Гольц хватил кулаком по столу, хрустнули разложенные карты, давно ставшие бесполезным украшением кабинета, — Ваша победа и стала нашим поражением, глупец! Ваши мертвецы сотворили то, чего не могли бы сделать британцы и французы. Они уничтожили волю немецкого народа, ту самую, что поддерживала его даже в самые мрачные моменты нашей истории! Воля мертва — так же, как и ваши бравые солдаты, Линдеман! Мы могли бы уйти в историю гордыми и несломленными проигравшими. Но тщетно. Теперь мы перепачканы вашей проклятой победой! Да так, что вовек не отмыться. Запах гангренозной победы теперь от нас неотделим!

— Господа! — Людендорф повысил голос. Совсем незначительно, но этого было довольно. Наверно, таким голосом можно было остановить изготовившийся к штыковой атаке батальон, — Хватит. Нет смысла спорить о том, что не может быть изменено или обращено вспять. На формирование мертвецких частей была воля кайзера. Но кайзера более нет и…

На улице щелкнуло вразнобой несколько выстрелов. Кажется, револьверы. Возможно, охрана штаба отгоняет не в меру настойчивых социалистов. Подумалось о том, что внизу, должно быть, сейчас куда более беспокойно. Там нет уютного кабинета и теплого света ламп, там стоят навытяжку мальчишки в серой форме, а вокруг них ворчит и пузырится толпа. Утробно ворчащая, рокочущая, набирающаяся собственной злой силой. Может, дело в подсознании, но я ощущал ее океаном. Колеблющимся, предштормовым, собирающим в своих недрах тяжелые волны, которые вот-вот ударят в мол, размалывая его. Я хорошо знал, на что способна стихия воды. Все-таки я был гросс-вассермейстером, а это что-то да значит. Жаль, что при всем этом я не мог остановить ледяные реки пота, катящиеся по собственной спине.

Мне вдруг вспомнилось детство, проведенное в Бюзуме[3]. Мягкая и ласковая морская волна, бьющая в грудь, детский смех, привкус соленой воды во рту. И семилетний сопляк Карл Эрнст Витцель, барахтающийся на мелководье. Радующийся своей новоприобретенной способности образовывать на поверхности воды пенные водовороты. Тогда еще не знающий, что бывают и другие волны. Проламывающие бортовую броню эсминцев и превращающие в розовую накипь на палубе орудийные расчеты. Или как эта, что набирает силу и вот-вот сотрет с лица земли и штаб, и спрятавшихся в нем глупцов.

Выстрелы подействовали гнетуще на всех. Кройц постарел на глазах, даже смотреть неприятно. Хандлозер бормотал под нос ругательства, отстраненно и даже без злости, как бормочут обычно перед атакой молитву, не концентрируясь на смысле, механически проговаривая слова.

Захотелось взвыть. От собственной беспомощности, от липкого стыда, от чувства безмерной опустошенности. Мы глядели друг на друга затравленно, как приговоренные к смерти висельники, и взгляды взаимно отталкивались, встречая друг друга. Мы знали, отчего находимся здесь, и знали, что последует. Знание это разделялось на две половинки, одну тяжелую, наполненную безнадежным пониманием, другую зыбкую, неуверенную, мятущуюся, полную трусливых надежд.

Жертвоприношение.

Кайзера нет и, конечно, уже никогда не будет. Он в Нидерландах, в безопасности, вместе с семьей. Министры разбежались еще раньше, а кто не успел, уже украсил своими мозгами стену в тупике возле городского полицайпрезидиума. Офицеры частично перешли на сторону социалистов, частично болтаются на столбах. «Берлинская люстра» — так это называют сейчас. Пришло время магильеров, белой кости империи. Дойдет дело и до костей, раз обглодано мясо, непременно дойдет. Вопрос был лишь в том, когда.

Келлер, педант и выскочка, вдруг напрягся, глаза закатились. Судя по всему, принял «мыслетелеграмму» по своему воздушному каналу. Обычно для этого у него был адъютант, но тут, видимо, что-то особой важности.

— Какие новости? — спросил я, через силу раздвигая немеющие губы в улыбке, — Социалисты приносят нам извинения и покорнейше просят присоединиться к ним, приняв чины революционных товарищей магильеров?

Но Келлер был не склонен шутить. Обычно подтянутый, молодцеватый, ясноглазый, он оплывал на глазах. Словно из него выходил весь воздух, оставляя бесцветную оболочку.

— Казармы, — только и сказал он.

— Что такое с казармами?

— Они осадили казармы Ордена под городом. Там двести курсантов-люфтмейстеров. У них нет даже винтовок. Двести вчерашних гимназистов, не способных и ветер поднять. Зажали их, как щенят, собираются громить «магильерское отродье». Их там передавят всех к чертям… Угрожают жечь живьем. Я поеду.

— Сидите! — буркнул я зло, — Поздно.

— Поеду.

Келлер резко поднялся, судорожно оправил портупею. Глаза заблестели лихорадочным болезненным блеском, как у тифозного.

— Вы до них даже не доберетесь, Альфред. Перехватят по пути. Город в их руках. А если и доберетесь, что толку?

— Не знаю. Не мешайте мне. Свяжусь с вами, если доберусь до казарм.

— Конечно, Келлер, обязательно свяжитесь с нами, — Кройц отвел глаза, — Немедленно доложите.

— Конечно. Господа!..

Келлер вытянулся, дрожащий и бледный. Он уже принял свою судьбу. Оказался смелее нас.

— Да хранит вас Бог, Альфред, — сказал на прощание за всех нас Людендорф.

Людендорф — мудрый старик. В нём нет и крупицы магильерского дара, но он первым понял, к чему идет. Еще вчера разогнал всех — штабных офицеров, армейских инспекторов, телеграфистов, машинисток, всю обслугу. Оставил только взвод охраны. И сам остался.

Келлер вышел, прямой как спица. Несколькими минутами позже на улице начался переполох. Выстрелы затрещали, теперь уже перемежающиеся гулкими винтовочными хлопками, кто-то пронзительно закричал, застучал размеренно и жутко пулемет. Я хотел сказать что-то оптимистическое, но не смог, лишь беспомощно улыбнулся.

— Зря он поехал, — с досадой сказал Гольц, и разломал пополам свою так и не подожженную папиросу, — И сам не доедет, и нас погубит. Он даже из города не выберется. Вздернут на первом же фонаре. Мальчишка.

Стекла в кабинете тревожно загудели — по улицам, окружающим штаб, вдруг пронесся порыв резкого ветра, злого даже по ноябрьским меркам. Где-то посыпалось из рамы разбитое стекло, затрещала крыша. На улице закричали десятки голосов, и голоса эти слились в единую мутную волну, проникнутую ужасом и ненавистью. Судя по всему, вступила в бой свита Келлера. Я не знал, что они делали. Пытались ли удержать воздушным потоком прущих на них обезумевших людей или принялись уже бить на поражение, заставляя головы лопаться от чудовищного давления. Можно было подойти к окну, чтоб взглянуть, что творится снаружи, но я не смог. Прирос к своему креслу. Ледяные реки на моей спине чертили под кителем причудливую карту.

Что-то взорвалось под окнами, возможно, ручная граната. От ее грохота тревожно заныли внутренности. Выстрелы стучали уже не переставая. С улиц били винтовки, им сердито, короткими очередями, отвечал пулемет. За выстрелами нельзя было разобрать криков. На моих глазах пуля ударила в верхний край рамы и оставила глубокую борозду на потолке, непоправимо испортив изящную узорчатую лепнину. Вниз, на заваленный картами стол, посыпалась невесомая алебастровая пыль.

— По окнам бьют, — тихо сказал Людендорф, — К окнам не подходите.

— Теперь уж все, — отозвался Гольц, тоже тихо, подавленно, — Началось.

— Господа, слушайте… Постойте.

Гросс-штейнмейстер Кройц потирал колени, взгляд прыгал по лицам, точно пытаясь что-то нащупать.

— Что?

— Это ведь безумие, глупость… — забормотал Кройц голосом то сердитым, то жалобным, — Бессмыслица. Они не станут нас казнить, конечно. Они социалисты, но они же разумные люди. Мы не в ответе за кайзера и его идейки. Ведь так? Мы, в сущности, сами были заложниками его воли! За это не полагается казнь. Да, я понимаю, новое время, новые порядки, я даже готов согласиться… Мы…. Мы все понимаем, с чем пришлось столкнуться немецкому народу. Надо выйти на улицу. Смело, не как пленники, а как офицеры, гроссмейстеры. Пусть арестуют. Конечно же, сразу арестуют, но это пустяк, это, в сущности, даже ерунда, что арестуют. Посадят в какой-нибудь замок лет на десять… Новой власти не нужны бессмысленные жертвы.

Все отводили от него взгляд. Это было жалко. Даже омерзительно. Взгляд Кройца все метался от одного магильера к другому, но нигде не мог найти опоры. И это отражалось в голосе.

— Мы всего лишь служили своей стране! Они это прекрасно понимают. Да, есть враги, у всех нас есть враги, но мы никогда…

Наконец не выдержал даже Хандлозер.

— Заткнитесь! — бросил он с искренним презрением, — Бога ради, заткнитесь, Отто!

Хандлозер походил на старого сердитого бульдога. Ни капли элегантности, ни грамма аристократизма, лишь тяжелая, ходящая из стороны в сторону челюсть да тронутые желтизной глаза, сердито глядящие из-под неряшливых клочковатых бровей. Говорят, он оперировал еще при Железном Канцлере. Вполне возможно. У него всегда был сварливый нрав старого фельдфебеля, не соответствующий его чину и положению.

Часом ранее этого бы хватило. Но теперь Кройц уже не принадлежал себе. Он принадлежал страху.

— Мы должны пойти под суд! — воскликнул он, — Это будет справедливо! Я согласен! Но они не могут нас линчевать. Это нелепо. Я полагаю, мы должны дождаться делегации и объявить наши ус…

— Никто не будет нас судить, — сказал я.

Кройц поднял на меня по-стариковски влажный взгляд.

— Мы не преступники! Мы магильеры. Солдаты Германии.

— Значит, полагаете, мы достойны снисхождения?

— Да. Конечно. Возможно, не все из нас. Некоторые, конечно же, должны понести… Я имею в виду, возможно, кто-то из нас…

Линдеман молча улыбнулся. От улыбки Главного Могильщика кайзера у меня по позвоночнику прошел холодок, хотя ничего пугающего в ней не было. Просто усталая улыбка маленького, ничем не примечательного, человека. Но я на миг ощутил себя в тени огромной могильной плиты.

— Спасибо, — тихо сказал гросс-тоттмейстер Линдеман, — Я польщен.

Кройц смутился, насколько это было возможно в его состоянии.

— Простите, Георг, я совсем не имел в виду, что…

— Все в порядке. Я не рассчитывал на снисхождение, когда формировал мертвецкие части. Не рассчитываю и сейчас. Меня не простит ни одна власть, какая бы ни установилась. Я это сознаю.

— Линдеману лучше не даваться им живым, — резко сказал Гольц, — И он сам это понимает, уж поверьте. С ним могут сотворить что-то ужасное. Нам же, полагаю, придется полегче. Нас попросту растерзает толпа. Разорвет в клочья, как тряпье. И вышвырнет наши обезображенные тела на улицу. Может, еще пару дней будет таскать их по городу. Тоже незавидная участь, конечно. Не так представляешь себе смерть, верно? Видится что-то красивое, возвышенное… Пороховой дым, плывущий над полями… Фландрия… Эх, черт.

За окном разорвалось еще несколько гранат. Кто-то с истошными воплями катался по мостовой, и кричал отвратительно долго, выматывая нервы, точно нарочно. Кажется, я расслышал несколько отрывистых лейтенантских команд. Толпа немного отползла от здания, но я знал, что это лишь сиюминутное колебание. Бывает, что тяжелая волна замирает на миг, прежде чем обрушить свою многотонную ярость на мол. Это был как раз такой момент. Волны, если родились, уже не отступают. Они не могут вернуться обратно в море.

Опять вспомнился Бюзум — к чему бы это? Чистая детская радость. Соленые хлопья воды на руках. Как давно это было! Тогда, кажется, магильеры еще носили старого образца синие мундиры с огромными саблями на боку… С тех пор море больше не казалось мне мягким и игривым. Оно стало моим оружием. Я учился использовать его силу, а теперь, какая ирония, сам качаюсь беспомощным обломком на рокочущей человеческой волне. И вот-вот меня утянет, переломав кости, на непроглядную глубину…

— Тоттмейстеры сами заслужили свою участь! — крикнул Кройц, — Не стану их жалеть!

Некрасивое лицо Гольца потемнело.

— А сами претендуете на жалость?

— Мы — магильеры, мы не имеем отношения к грязным делам тоттмейстеров!

— Киль. Восемнадцатый год. Потом Вильгельмсхафен. И Дрезден.

Плечи Кройца поникли. Глина раскисала на глазах.

— Это был бунт, — едва слышно сказал он, — Мы действовали по приказу кайзера.

— Расскажете это революционному суду, — с издевкой бросил гросс-фойрмейстер Гольц, — Про то, что у кайзера не оставалось надежных частей, чтоб подавить народные выступления. И что он был вынужден обратиться к своим верным псам. К опоре трона. Расскажете, как ваши штейнмейстеры дробили камнями ноги протестующим, и разбивали головы. Как мои фойрмейстеры превращали их в факела, как… Ладно, оставим. Мы, все здесь присутствующие, знаем, что пощады нам не будет. Верные псы охраняют даже пустой трон. Нет, никакого суда, исключено. Могут перейти на сторону мятежников даже штабные генералы… Не обижайтесь, Эрих, я не про вас, вы всегда были честным солдатом. Но не магильеры. Мы не просто опора империи, мы ее суть. Кость.

Хандлозер сдержанно кивнул.

— Чтобы перестроить тело, кость придется сломать. Все просто. На месте Эберта я поступил бы также. Он социалист и подонок, но все делает верно. Сначала переломает кости, а после уже станет наращивать на них новое мясо.

Кройц уставился на него слепым ненавидящим взглядом.

— Мерзавец! — взвизгнул он, — Чувствуешь себя в безопасности? Хочешь выйти сухим из воды? Конечно, ты же лебенсмейстер! Не карал мятежников, не поднимал трупы! Думаешь, нас вздернут, а тебе все сойдет с рук? Что тебя эта мразь не поставит к стенке? Не посмеет поднять руку на благородного врачевателя? На наших плечах захотел?..

Я думал, что Хандлозер взорвется, а то и пустит в ход свои тяжелые крестьянские кулаки. О его суровом нраве в Ордене Лебенсмейстеров ходили легенды. Но ничего подобного не произошло. Гросс-лебенсмейстер взглянул на коллегу с выражением явственного отвращения на лице. И, кажется, с примесью жалости.

— Дурак, — сказал он на удивление спокойно, — Ты даже не представляешь, какими проектами мы занимались последние двадцать лет. «Нойманн». «Энгель». «Анстерблич». Да когда они поднимут эти дела, даже дети захотят разорвать меня собственными руками! Я ничем не лучше вас, господа. И судьба и меня та же. А ты дурак, Отто.

Вновь затрещали выстрелы. Одна из пуль угодила в переплет оконной рамы и вытряхнула стекла на ковер россыпью сверкающих елочных украшений. Другая со скрежетом сорвала водосточную трубу с карниза. И опять кто-то закричал, кажется, женщина. Пулемет все бил и бил, но теперь его стрельба казалась нервной, неуверенной. Может ли быть такое, что даже железная машина преисполнилась фатализма?..

На лестнице загрохотали подкованные сапоги. От этого звука оборвались внутренности, запульсировал кишечник. Страшный, тревожный звук, от которого хочется скорчиться. Но это был лейтенант из охраны.

— Господин генерал!..

Он был без каски, с солдатским карабином в руках, ко лбу прилипли мокрые волосы.

— Докладывайте.

— Едва удерживаем вход, — выдохнул лейтенант, мгновенно твердея под генеральским взглядом, — Потерял пятерых за последние полчаса. К социалистам стягиваются дезертиры с оружием. Один пулемет заклинило, второго хватит на полчаса боя. У меня мало людей. Не выдержим.

Людендорф все понял мгновенно. На его невыразительном лице не дернулась ни одна мышца.

— Сейчас разберемся, лейтенант, — спокойно сказал он, и повернулся к нам, — Господа магильеры, на этом я, как представитель Генерального штаба, совещание Совета объявляю закрытым. Вплоть до… дальнейших распоряжений. Если вы не возражаете, я спущусь вниз. Там от меня сейчас больше проку. Храни вас Бог.

И, ничего более не говоря, вышел вместе с лейтенантом. Я слышал, как он спросил на лестнице:

— У вас ведь найдется еще один карабин?..

Но что ответил лейтенант, я уже не слышал. На улице вновь началась лихорадочная пальба, и вновь устало, с частыми передышками, застучал пулемет. Толпа скрежетала тысячей чужих злых голосов.

Кройц поднялся на непослушных ногах, от поступи которых когда-то содрогался мраморный пол. Он был сер, как пороховая гарь, губы подрагивали.

— Я… выйду в телеграфную комнату, — пробормотал он, поймав мой взгляд, хотя я не собирался ничего спрашивать, — Возможно, есть новости от двадцать четвертой штейнмейстерской роты. Их прижали под Бабельбергом, уже сутки нет никаких новостей… Если позволите.

— Конечно, — сказал Гольц с непонятным выражением на лице, — Идите, Отто.

Кройц оправил мундир и удалился в телеграфную комнату, прикрыв за собой дверь.

Несколько минут мы молчали. Хандлозер безразлично глядел в окно, Гольц нервно прохаживался, а Линдеман сидел в своем кресле, ни разу не переменив позы. Наконец в телеграфной что-то негромко хлопнуло — точно бутылка шампанского в руках неумелого гимназиста, слишком быстро потянувшего пробку. Мы переглянулись.

— Хоть на это у него хватило ума, — грубовато сказал Хандлозер, отворачиваясь, — Не такой уж и дурак, оказывается.

— Через какое-то время и я вынужден буду вас покинуть, господа, — сказал тихо, в своей обычной серьезной манере, Линдеман, — Надеюсь, вы войдете в мое положение. Не хочу, чтобы меня здесь застали.

Чудовище, которым пугали детей, при одном упоминании имени которого бледнели французские гренадеры, печально улыбнулось.

— Все в порядке, Георг, — сказал я, — Мы понимаем. Если нужна будет помощь…

— Нет, благодарю. Справлюсь сам. Не самая хитрая штука.

Он не рисовался, он в самом деле был спокоен и говорил о вещах самых очевидных, естественных и давно решенных. И он был совершенно прав. Что бы ни сотворили с нами эбертовские псы, для Главного Могильщика они бы придумали нечто несоизмеримо худшее.

— Как это глупо, — вдруг сказал я, поддавшись какому-то внутреннему порыву, — Я понимаю, отчего это жестоко. Иначе и быть не может. Но как глупо! Они ведь идут по пути большевиков, полностью его копируют! Сперва они объявят всех магильеров прислужниками сановных палачей и узурпаторами народа, запретят Ордены и торжественно казнят тех, кто первым попался под руку. Потом опьянение революцией пройдет, а останется мучительное похмелье. Это неизбежно. И выяснится, что без магильеров государство, что бы ни было изображено на его гербе, существовать не способно. Что оно стремительно катится в адскую бездну. Ладно еще обезглавленная армия, мгновенно утратившая свой основной ударный потенциал. Война уже проиграна. Точнее, мы выиграли ее против самих себя. Но индустриальный потенциал! Сельское хозяйство! Медицина! Те самые фабрики, за которые они так радеют! Неужели им в самом деле кажется, что без магильерского сословия им удастся удержать все это? Существует ли человек, который точнее фойрмейстера определит точку плавления металла в домне? Сколько тысяч километров телеграфного кабеля потребуется, если они вздумают отказаться от услуг люфтмейстеров? И что станется с ирригационной системой без нас, вассермейстеров? Все это глупость, кромешная человеческая самонадеянная глупость… Их глупость обидна мне больше всего!

— Им придется переболеть этой глупостью, — сказал Гольц жестко, тщетно шаря рукой в поисках зажигалки, — И течение болезни будет проходить именно так. Сперва аресты и расстрелы. Запрет магильерства и выдворение из страны всех подозреваемых в нем. Торжественные процессы по делу Орденов, конечно. Общественное презрение, гневные статьи, фиглярские пасквили в газетах. А потом — голод, инфляция, парализованная промышленность, новые бунты. Рано или поздно они придут к тому же, к чему пришли большевики. Мир без магильеров — крайне плохая и неуютная штука, как его ни называй и как ни апеллируй к всеобщему равенству. И мы начнем возвращаться. Те, кто уцелел в траншеях и миновал виселицу, кто не бежал и не наложил на себя руки. Сперва возвращение будет осторожным, медленным, с великим множеством условностей и оговорок. Но даже Троцкий в конце концов вынужден был сдаться. В Красную Армию уже вербуют бывших имперских магильеров, только теперь они именуются всякими чинами и специалистами. Значит, пройдем этот путь и мы.

— Переболеть глупостью, — Хандлозер кивнул большой тяжелой головой, — И ненавистью. На это могут уйти десятилетия, но в конце концов это болезни не смертельные. Со временем мы перестанем ассоциироваться с бесконечными войнами, с аристократией, со смертью. Как знать, может когда-нибудь проклятый маятник качнется и в другую сторону?..

— Нас объявят святыми? — криво усмехнулся Гольц. В этот краткий миг он казался почти красивым, несмотря на эту усмешку.

— В святые не примут. Мучениками. Когда-нибудь Германия избавится от этого морока, от этого массового помрачения, и все вернется на круги своя. Без нас уже, конечно. А жаль. Было бы любопытно взглянуть…

Пулемет, огрызавшийся короткими очередями, застучал без остановок, кроя беглым огнем невидимые цели. По контрасту с захлебывавшей от ненависти толпой он казался равнодушным автоматом, выполняющим свою работу. Но даже в его металлическом голосе мне послышалось что-то паническое, что-то почти человеческое.

А потом пулемет замолк. И мы все переглянулись, поняв, что это означает. Понимание это мгновенно отравило нас, исказив лица. Гольц вскочил на ноги, как всполошенная птица, Хандлозер подобрался. С первого этажа донеслась ожесточенная стрельба, и теперь невозможно было разобрать, кто стреляет и из чего. Затрещало дерево, взорвалось еще несколько гранат. Задрожал тяжелой дрожью мраморный пол под ногами.

И все закончилось. Я вдруг понял это в полной мере, мгновенно, жутко, в единый миг. Изнутри опалило кислотой, внутренности задергались, как у умирающей жабы, растянутой под микроскопом на предметном столе.

Все закончилось, понял я. Закончилась эпоха, закончились магильеры, закончились мы сами. И я, Карл Эрнст Витцель, гросс-вассермейстер, тоже закончусь. И ужасная жажда жизни, запоздавшая, трусливая, таившаяся все это время где-то под мертвой тяжестью предрешенности, затопила меня изнутри, затрепыхалась в муках. Ужасно вдруг захотелось жить. До чертиков, до дрожи в пальцах с искусанными ногтями.

Быстрее всех справился Линдеман. Ничего не говоря, неспешно и спокойно, он расстегнул кобуру. Я думал, он скажет что-то, но гросс-тоттмейстер ничего не сказал. Он сосредоточенно упер ствол пистолета под узкий подбородок.

Хлопнуло, из головы Линдмана мгновенно вырос ярко-красный цветок, рассыпавшийся в воздухе, а тело, зашатавшись, осело кулем на пол. Странно, но после смерти Главный Могильщик выглядел растерянным и удивленным, совсем не таким, как при жизни.

— Может, и мы?.. — усмехнулся Хандлозер, щелкая костяшками пальцев.

— Ну уж нет, — процедил сквозь зубы Гольц, глаза его сверкнули злостью и в то же время непонятной радостью, — Много им чести будет.

— Вам проще, — Хандлозер достал собственный пистолет, старый и потертый, не идущий к блестящей кобуре.

— Не спорю. Может, успеете наградить кого-нибудь из них опухолью…

С улицы донеслись крики, ликующие, звенящие, победные. Я успел заметить, как над ближайшим к зданию фонарем взлетает в сумерках тело в обрывках грязно-серой формы. Может быть, недавний лейтенант. В сумерках лица не разглядеть. К тому же, показалось, что и не осталось на нем никакого лица…

— Спокойно, господа, — обронил Гольц ледяным голосом, — Мы покажем этому сброду, как умирают магильеры. Мы…

По лестнице застучали подошвы, бесцеремонно, торопливо, зло. Крики незнакомых голосов наполнили кабинет, мгновенно ставший чужим. Не было никакой нужды выламывать дверь, она была не заперта. Но толпа ударила в нее, мгновенно выбив створки, хлынула внутрь с яростностью воды, проникающей в пробоину тонущего корабля. Мгновенно запах табака оказался вымещен прочими запахами — пороха, улицы, какой-то едкой дряни. Здесь были люди в солдатском сукне и гражданской одежде, молодые, старые, окровавленные и полные ненависти. В мою душу, казалось, одновременно заглянуло миллион черных от ярости глаз.

«Они не посмеют, — зазвенела, вытесняя дыхание, мысль, — Никак невозможно…»

Мы ведь магильеры. Пусть уже не опора трона. И не белая кость. Но мы веками олицетворяли все то, чем жила империя. Не эта завшивленная дрянь. А мы. Мы символизировали Германию. Может, мы и были мерзавцами. Но мы хорошо умели это делать.

— Именем трибунала… — выдохнул тот, кто был впереди, еще задыхаясь от быстрого подъема и накатившей пьянящей радости.

Хандлозер выстрелил ему в грудь, тот попятился и повалился под ноги напиравших сзади. Ответным выстрелом гросс-лебенсмейстеру перебило руку, еще несколько пуль угодили в живот. На его мундире, непоправимо испортив хорошее сукно, вперемешку с орденами возникли рваные отверстия.

Гольц закричал. Он протянул к толпе растопыренные пальцы, смешной и нелепый жест, как в какой-нибудь детской игре. На протяжении одного удара сердца ничего не происходило, а потом в кабинете полыхнуло пламя. Те, кто стоял ближе всех, мгновенно превратились в коптящие факелы, трубно ревущие подобно раненым животным. В нос ударило смрадом паленой шерсти и паленого мяса — жуткий, чудовищный запах. Кто-то направил на Гольца пистолет, но тот взорвался прямо в руке у стрелка, превратив его лицо в дымящуюся, с черно-красной бахромой, рану. Кто-то попытался подскочить к Гольцу сбоку, сжимая длинный тесак, но гросс-фойрмейстер быстро повернулся к нему — и удар пламени впечатал человека в стену, окутав полыхающими крыльями портьер, превратив в воющую, сросшуюся с камнем и текущую жидким огнем массу. Кто-то, нечленораздельно завывая, бросился в окно — и вылетел в ночь в облаке стеклянных осколков и шлейфах оранжевого пламени. С улиц заголосили — то ли испуганно, то ли восторженно.

— Вот вам социализм! — закричал Гольц безумным голосом, пламя танцевало в его глазах, — Вот вам виселицы! Вот кайзер!.. Берите! Все берите! Забыли, что такое магильер, шакалы?

Я знал, что жить ему осталось недолго. Подобно дикому зверю, толпа, испуганная огнем, отшатнулась, но не бросилась в бегство. С лестницы в кабинет пробирались все новые и новые люди. Все перепачканные, взлохмаченные, иные с палками или обломками кирпича в руках. Пламя бушевало подобно бичу. Оно с шипением опоясывало их, рвало тела, поднимая в воздух горящие клочья одежды, но оно бессильно было побороть другую стихию. Еще более слепую, злую и беспощадную.

— Режь магильеров! — завыл кто-то.

Я видел, как упал лицом вниз Хандлозер, седая грива которого превратилась в окровавленную тряпку — кто-то размозжил ему голову ружейным прикладом. Гольц медленно пятился, продолжая выбрасывать из пустых рук стрелы яростного пламени. Кабинет заволокло удушливым дымом, трещала обуглившаяся мебель.

— Витцель! — закричал Гольц, не видя меня, — Бейте! Дайте этим мерзавцам!

Я поднял руки. От страха они едва повиновались мне.

Обломок камня угодил Гольцу в подбородок, но не сбил с ног. Гросс-фойрмейстер пошатнулся, сплюнул сквозь кровавую кашу осколки зубов, и превратил еще двоих или троих в черную угольную взвесь, метелью крутящуюся в комнате.

— Витцель!

Сосредоточиться было тяжело. Все, что составляло мою суть, все мысли, страхи, чувства, обратилось миллионом парящих в воде песчинок, поднятых с потревоженного морского дна. Но у меня получилось. В конце концов, я был гросс-вассермейстером, а это кое-что да значит.

Я поднял трясущиеся руки, стиснул зубы и…

Гольц на мгновение замер. Сквозь шипение и гул пламени донесся новый звук, похожий на низкое бульканье. Из уха Гольца вдруг показался ярко-алый потек, похожий на длинный змеиный язык, лизнувший его шею. А потом, с оглушительным всплеском, гросс-фойрмейстер Гольц лопнул, превратившись в рваный мундир, валяющийся на полу, алую взвесь и слизкие, еще исторгающие пар, комья, прилипшие к мебели и стенам.

Толпа замерла. При всей своей необоримой силе, стихии требовалось время, чтоб осознать очевидное. Стихии несопоставимо более древней и могущественной, чем пламя или вода. И совершенно неподконтрольной, неуправляемой, дикой.

— Товарищи! — закричал я чужим голосом, хриплым и ломким, и поспешно поднял руки, — Свобода! Мир!

Толпа, ворча, подступала ко мне. Обожженная, еще чадящая дымом, оскалившаяся тысячью острых ухмылок. В этой толпе я отчего-то не мог различить ни одного лица. Сплошь покатые лбы, челюсти и мутные провалы глаз. Горевшие тела, усеявшие кабинет, даже не тушили. Переступали через них, не обращая внимания на едкий запах сожженной плоти. И молча двигались ко мне.

— Долой кайзеровскую клику! — закричал я, отступая под нажимом этой стихии, — Да здравствуют национал-социалисты! Победа! Конец братоубийству!

Я едва не споткнулся о тело Линдемана. Он лежал, безучастный, растерянный, уже совсем не страшный и не таинственный. На миг это показалось мне даже обидным. Он, молчаливый могильщик, кажется, знал больше меня об этой человеческой стихии. Но обида мгновенно прошла. Из толпы ко мне потянулись руки. Грязные, кривые, похожие на крючья. И в тысячах глаз я увидел одно и то же выражение.

— Товарищи! — воскликнул я, теряя дыхание, обмякая, тая, — Я за революцию! Что же вы, това…

Волна навалилась на меня, подминая под себя, ревущая, давящая, огромная. Я успел ощутить толчок в грудь сродни тому, что я испытал в Бюзуме, смешливый мальчишка, с упоением наблюдающий за тем, как море неохотно подчиняется его воле.

Но эта волна была другая. Я успел ощутить, как со спичечным треском ломается моя рука, как кто-то с визгом пытается схватить меня за волосы, как десятки рук впиваются в шею, плечи, живот, пах. Боли не было, но в этот краткий миг, пока я еще видел свет, это показалось мне незначительным.

А потом волна накрыла меня с головой и увлекла в непроглядную и темную глубину.

[1] Кайзер Вильгельм II фактически владел двумя коронами, являясь императором Германской Империи и королем Пруссии.

[2] Фридрих Эберт — глава социал-демократической партии Германии и один из революционных лидеров.

[3] Бюзум — один из морских курортов Германии на берегу Балтийского моря.