Обезображенное тело — но еще дышавшее…
еще содрогающееся… еще живущее!
Эдгар Аллан По
Свой пикельхельм Крамер нес в руке, не обращая внимания на редкий грохот снарядов. Человек, проведший на фронте столько времени, сколько провел он, без труда мог различить в грохоте канонады те опасные нотки, которые сами заставляют тело броситься в укрытие. Крамер даже улыбался, словно шел по бульвару в тени деревьев, а не перебирался от одной воронки к другой, иногда перепрыгивая остовы гнилых бревен и остатки проволочных заграждений.
- Хорошая погода нынче, - сказал он вместо приветствия, - Я уже боялся, что схвачу в этой сырости артрит или траншейную лихорадку.
- Хорошая, - подтвердил Дирк, пожимая протянутую ему ладонь, удивительно теплую, - Только слишком много металла в воздухе. Я слышал, лебенсмейстеры утверждают, что это может плохо сказаться на здоровье.
- Только при передозировке, мой друг. Уверен, в старости мы с вами будем часто ощущать нехватку этого самого металла, грея старые кости у камина. О… простите.
- Ничего страшного, я и сам частенько об этом забываю. С другой стороны, в этом есть и плюсы. Я никогда не буду болеть подагрой или старческим слабоумием.
- Вы оптимист.
- Никогда этого не скрывал. Человек, который из-за одной только смерти становится пессимистом, всегда им и был. Как дела в штабе?
Крамер поморщился.
- Ничего интересного. Стараюсь проводить там поменьше времени. И без того есть, чем заняться. Гоняю своих ребят, натаскиваю новичков. Мне отдали сорок человек в штурмовую команду. Фон Мердер знает, что штурмовики ему крепко пригодятся… Месяца через два, смею надеяться, эта команда будет похожа на полноценный отряд.
- Думаете, у нас есть два месяца?
- Не знаю. Французы наглеют с каждым днем. Разведка докладывает о пополнениях едва ли не каждый день. И еще прибыли танки.
- Много?
- Акустическая разведка говорит о двух «Сен-Шамонах» и минимум шести «Рено». Видимо, наши французские друзья решили, что здесь пролегает Линия Гинденбурга[1].
- Они сейчас тоже следят за нами. И как только убедятся, что гнала их отсюда собственная трусость, а не сорок тысяч сверкающих крупповских штыков, потребуют реванша. Вы же знаете этих французов, они настойчивы, как окопные блохи и всегда пытаются взять свое. Если где появились, уже не выведешь, если не спалишь все подчистую.
- Фон Мердер, кажется, считает, что сможет удержаться.
- Дорогой Генрих, здесь сам Сатана с адским воинством не сможет удержаться, когда на наши головы полетят снаряды тяжелых гаубиц, - убежденно сказал Дирк, глядя, как лейтенант, дурачась, подкидывает свой пикельхельм, - В нашей ситуации даже самый убежденный оптимист начнет готовить план отступления.
- У нас нет рубежа для отступления. Если французы прорвут здесь фронт, остановить их будет чертовски сложно. У Генерального штаба нет достаточно ресурсов, чтобы выделить силы для фланговых контрударов в попытке стабилизировать фронт. Сейчас все смотрят на юг, юг решает все…
Они укрылись в неглубокой старой траншее, оставшейся здесь, вероятно, еще с прошлогодних боев. Сейчас уже никто не смог бы сказать, кто ее выкопал. Но Дирку хватало того, что она укрывала их от шальных осколков, изредка гудевших над землей.
- Вы нашли? – спросил он кратко, как только они оба очутились в укрытии.
Крамер ответил не сразу – несколько секунд вертел в руках свой шлем, вытирая с него невидимую грязь.
- Да, - сказал он наконец, - Нашел.
Судя по его тону, он нашел не то, что надеялся.
Дирк молча ждал, и лейтенанту пришлось продолжить.
- Три километра к юго-востоку от ваших траншей. Там остатки старых укреплений в бывшей роще. Мы нашли его там.
- В каком он состоянии?
- В… плохом. В достаточно плохом, чтоб первый человек, нашедший его, лишился чувств, словно девчонка. Они накинули вашему мертвецу веревку на шею. Подобрались в темноте. Я их сам когда-то этому учил. Лучший способ снять французского часового, подобраться поближе – и бечевку на шею… Рывок, голосовые связки в спазме, дыхания не хватает… И можно тащить куда угодно или удавить на месте.
- Ромберг не кричал. Его бы услышали. А ведь мертвеца невозможно задушить.
- Они сразу перерезали ему глотку, - негромко сказал лейтенант Крамер, глядя в поле. В лучах заходящего солнца, алых, как артериальная кровь, поле выглядело огромной изувеченной тушей, истерзанной глубокими и длинными ямами. Кое-где из этой туши торчали оборванные жилы колючей проволоки и поднимались изломанные кости, бывшие когда-то бревнами перекрытий. Большая тяжелая мертвая туша, на которой еще возятся упрямые насекомые, - Потом они оттащили его подальше. Один нес крест, у другого была веревка и топор, еще трое несли ножи. Не знаю, где они отрубили ему конечности. Из мертвецов не течет кровь, на земле нет следов… Я не спрашивал о деталях. И без того муторно было. Но они признались, почти сразу. Кажется, не особо и собирались скрывать. Когда их привели ко мне, они выглядели…
- Удовлетворенными?
- Простите?
- Они выглядели удовлетворенными, не так ли? Как люди, которые выполнили сложную работу и ощущают удовлетворение?
- Да. Наверно, именно так. На меня что-то нашло… там, - Крамер стыдливо покачал головой, - Я накричал на них. Зол был, как черт. Кричал им, что это их фронтовой товарищ, их сослуживец… Что это подло, отвратительно, мерзко. Мне кажется, они этого не поняли, Дирк. Они просто слушали меня, потупившись, словно я бранил их за испорченный бинокль или грязную форму. И выглядели… да, удовлетворенными.
- Вам повезло, что они ничего не сказали.
- Они сказали.
- Что? – спросил Дирк без интереса.
- Когда я назвал их безмозглыми кровожадными идиотами, каждый из которых куда более жалок и бесчестен, чем любой мертвец… Один из них вспыхнул и назвал меня… Назвал меня мертвяколюбом. Который водится с мертвецами и тоттмейстерами, и сам уже, наверно, пованивает…
Дирк покачал головой.
- Зря вы это, лейтенант. Я предупреждал. Люди такого не понимают и не любят. Только себе навредите.
- Я двинул ему в зубы. Кажется, сломал челюсть. Ужасно неловко получилось. Лейтенант - и распускает руки, как какой-нибудь ефрейтор… Впрочем, едва ли это способно навредить моей репутации. Она и так подмочена, как складские сухари. Я приказал отправить всех пятерых на гауптвахту, в ожидании полевого трибунала. Но пробыли они там недолго.
- Фон Мердер?
- Да. Слух дошел до старика, и он распорядился немедленно выпустить их. Потому, что самое большее, в чем можно их обвинить – в порче армейского имущества в незначительных размерах…
- Понятно, - сказал Дирк негромко, - Я не сомневался в этом. Жаль Ромберга, всегда был хорошим солдатом. Не такую смерть он заслужил. Я думал, у него впереди еще полгода, если не больше…
- В некотором роде он… кхм… еще… жив, - лейтенант Крамер сражался с каждым словом, покидавшим его рот, точно то упиралось изо всех сил и не хотело выбираться наружу, - То есть… Они отрубили ему голову. И все остальное тоже отрубили. И прибили кольями к дереву. Даже французы не позволяли себе подобного. Но мне кажется, он еще… частично жив. Глаза иногда моргают, как будто. И губы шевелятся… Я распорядился на всякий случай не хоронить его. Я… кхм… Понимаю, это дело Ордена. Возможно, существуют специальные обряды или…
- Спасибо, лейтенант. Спасибо, Генрих. Об остальном позаботится мейстер. Он поможет Ромбергу вернуться к Госпоже.
- Он… умрет?
- Его долг Чумному Легиону будет закрыт.
- Полагаю, для него это лучшее из возможного.
- Да. Еще раз спасибо. Немногие решились бы на помощь Чумному Легиону. Особенно в столь сложном деле.
- Ерунда, - буркнул Крамер, поднимаясь, - Я ничего не сделал. Даже не смог наказать виновных.
- Поверьте, на вашем месте мало кому пришло бы это в голову. Я благодарен вам от имени нас всех. С этого дня мы введем режим предельной осторожности. Патрули, система часовых, замаскированные ловушки…
- Могу подкинуть вам пару десятков пехотных мин.
- Чтоб оберст фон Мердер потом обвинил Чумной Легион в том, что мы калечим немецких солдат? Увольте. Не хотелось бы кончить как Лемм. Не забивайте голову. Я попрошу Тихого Маркуса, чтоб он несколько дней покараулил на подходах. Он любит такую работу. Следующие незваные гости, решившие поквитаться с поруганными тоттмейстерами мертвецами, будут заикаться до конца своих дней.
Лейтенант Крамер рассеянно скрутил самокрутку с рыхлым влажным табаком, больше напоминающим грубую древесную стружку, покрутил в гибких пальцах, разминая.
- Вот ведь дело… Кажется, я понимаю, почему люди боятся смерти, но не понимаю, отчего они так ненавидят мертвецов.
- Мы ее слуги, лейтенант. А слугам часто приходится расплачиваться за хозяина. Или за хозяйку.
- Но почему они не видят то, что вижу я?
- Потому что вы, по меркам обычных людей, уже нездоровы, - ответил Дирк, - Подорванная войной психика, или как это значится в фельдшерских бумажках… Нормальный человек не может испытывать симпатии или сочувствия к мертвецу. Это противоестественно.
Крамер невесело усмехнулся.
- Всегда это подозревал. Интересно, какой бы из меня вышел мертвец?
- Хорошо, что мы этого никогда не узнаем.
- Не думаете, что я способен написать прошение в Чумной Легион?
Дирка передернуло.
- Если вы выкинете что-то подобное, я, несмотря на нашу дружбу, выпорю вас ремнем, свяжу и отправлю в дом для душевнобольных.
- Не беспокойтесь, я еще недостаточно выжил из ума, - Крамер выпустил изо рта грязно-серый клуб табачного дыма, - Хотя иногда задумываюсь о том, как смерть может менять людей.
- Не советую вам спрашивать об этом кого-нибудь из «Висельников». К тому же, после того, что случилось с Ромбергом, сомневаюсь, что они будут хорошо настроены по отношению к вам.
- Я видел нашего Гюнтера, - вдруг сказал Крамер, - Видел здесь. Как это нелепо, ведь я даже не знал, что он написал прошение. Последний раз я видел его во время штурма, когда французы набросились на него и всадили нож под ребра. Меня тогда уже повалили, и я ничем не мог помочь ему. Видел, как угасал его взгляд. Как остывающая спираль накаливания в лампочке. Видел, как из него выходит жизнь. Черт возьми, в этом не было ничего нового для меня. Я сам убил почти три десятка французов… А потом я увидел Гюнтера в серой форме Чумного Легиона. Он выглядел… Пустым. Посмотрел мне в глаза и мне показалось, что никакого Гюнтера и нет, а есть лишь что-то, похитившее его тело и укрывшееся в нем… Когда я окликнул его, он вздрогнул, спрыгнул в траншею и пропал. Как будто не мог находиться передо мной в таком обличье. Как если бы стыдился себя.
Дирк подумал, что стоит подбодрить Крамера, но подходящих слов не нашлось – словно ощупал подсумки и не нашел там ни одной обоймы.
- Ваш Гюнтер хороший солдат, - только и смог сказать он.
- Хороший мертвец, вы хотели сказать.
- И это тоже.
- Ваша Госпожа – циничная хозяйка, Дирк… Она швыряет нам объедки своего пиршества. Вряд ли я когда-нибудь увижу вновь старину Гюнтера. Таким, каким он прежде был.
- Если вы собираетесь целый вечер болтать о смерти, вам нужен священник, - проворчал Дирк, - А я всего лишь фронтовой унтер. И философия моя относительно жизни и смерти не очень сложна, поэтому едва ли я смогу быть достойным собеседником. Скажите-ка вот что, который час?
- Четверть восьмого, - сказал Крамер, вытащив из защитного чехла свой брегет.
- Хорошо. Помнится, вы в свое время выразили желание посетить наш клуб?
- Клуб мертвых унтер-офицеров?
- Он самый. Дело в том, что мы находимся неподалеку от него. Он располагается в старом блиндаже между моим взводом и третьим. Полкилометра отсюда. У вас есть возможность почувствовать себя персонажем Эдгара Алана По, лейтенант. Побывать на пирушке мертвецов. Как вам эта затея?
- Было бы любопытно. Но…
- Нет, ваше присутствие никому не помешает. Поверьте, мертвецы – самый безразличный народ на свете. И самый терпеливый.
- А ваш взвод не останется без присмотра?
- С теми новостями, которые у меня есть, лучше бы мне подольше не возвращаться. К тому же сегодня вечером никакой нужды во мне нет. Буду только путаться у всех под ногами и давить на нервы. Сейчас и так все на взводе, как пистолеты со взведенными курками. Ну а мейстеру сейчас до нас и дела нет. Лучше уж в клуб.
- Тогда ведите… - лейтенант негромко фыркнул, - Вергилий!
Блиндаж, который унтер-офицеры роты называли «клубом», мало чем отличался от всех прочих сооружений такого типа. Снаружи он выделялся разве что более качественной маскировкой, несвойственной старому убежищу – кто-то потратил много времени, чтоб обсыпать землей заглубленное почти на всю свою высоту сооружение, изготовить маскировочные сети и запастись достаточно большим запасом прошлогодней травы. Охраны у блиндажа не было – здесь, в глубоком тылу, среди разбросанных отрядов роты, вероятность появления противника была ничтожно мала. Тем не менее, Дирк машинально подмечал каждую деталь, подходя к месту: как известно, сумерки с их неверным обманчивым светом – лучший друг лазутчика.
- Вряд ли это похоже на привычный вам офицерский клуб, - сказал Дирк немного извиняющимся тоном, - Здесь нет ни патефона, ни радио, ни даже курительной комнаты или журнальных подшивок. Мы совершенно неприхотливы и спартанская обстановка вполне отвечает нашей природе.
- Я командир штурмовой команды, дорогой Дирк, - Крамер только усмехнулся, - Это значит, что я регулярно ползаю по нечистотам, грязи, крысиному дерьму и содержимому чьих-то животов. Так что отсутствие роскоши едва ли меня смутит.
- Ну, роскоши здесь меньше, чем в чумном бараке, можете быть спокойны.
Внутри было сухо – насколько вообще может быть сухо в блиндаже – горело несколько керосиновых ламп, распространявших приятный запах, немного резкий, но успокаивающий. Раньше здесь, вероятно, квартировал кто-то из офицеров не очень высокого ранга. Одна комната, но достаточно просторная. По крайней мере, пара столов и несколько самодельных коек оставляли достаточно свободного пространства, чтоб можно было легко передвигаться. Сразу было видно, что кто-то пытался обжить это неприветливое помещение, сложенное, по всей видимости, руками тех, кого уже не было в живых. На стене висело несколько журнальных репродукций – «Больная девочка» Мунка, какая-то смазанная акварель, изображающая старую церквушку, и натюрморт, всякий раз раздражавший Дирка грушей неестественно розового оттенка, похожей на кусок твердой пластмассы.
За столом для домино сидели двое, зажав в пальцах неровно вырезанные костяшки. На звук открывшейся двери повернулись оба.
- Добрый вечер, господа, - поздоровался Дирк, - Не помешаем?
- Не помешаете, - отозвался Йонер, откладывая свои костяшки, - О, еще и с гостем. Добро пожаловать, господин… э-э-э… лейтенант.
Крамер шагнул было вперед, собираясь протянуть руку, но Дирк незаметно дернул его за ремень, и лейтенант остановил свой порыв. Деятельный Ланг уже поднялся, по своему обыкновению оправляя китель, подтягивая ремень, проверяя кобуру, придерживая стол – кажется, он делал это все одновременно.
- Пехота? Редкие гости. Заходите, - сказал он, изучая Крамера без всякого стеснения, - Визит, полагаю, неслужебный?
- Ничуть не служебный, - ответил Крамер вежливо, - Даже совсем напротив. Как вы понимаете, оберст фон Мердер не стал бы обсуждать никакие дела с кем-либо кроме тоттмейстера Бергера. Да и я не его полномочный посол.
- Тогда чувствуйте себя как дома, лейтенант. Если вам, конечно, не претит общество трех мертвецов в подземном склепе, а так называемый дом не наводит на пугающие мысли.
- Моими трудами у вашей Госпожи и так довольно слуг. Так что меня сложно испугать мертвецом.
- А этот парень мне уже нравится! – рассмеялся Ланг, - Дирк, в кои-то веки ты нашел хорошего приятеля. Присоединяйтесь, господин лейтенант. У нас здесь нет ни вина, ни еды. Разве что партейку в домино?
- Может быть, позже.
- Где Крейцер? – осведомился Дирк, - Я думал, он здесь частый гость.
- Так и есть. Полчаса назад ушел к мейстеру. Может, узнает что-то новое. Признаться, у меня от этой проклятой чесотки скоро мигрень сделается.
Дирку не требовалось пояснений, что за чесотку имеет в виду Ланг. Он и сам это ощущал. Чувство тревоги, свербевшее с утра, на некоторое время притихло, но с наступлением сумерек вернулось. Оно зудело под кожей, как множество плотоядных жуков, мешая сосредоточиться. Что бы ни вызывало тревогу тоттмейстера Бергера, за день оно никуда не делось. Теперь оно стало даже плотнее и реальнее, чем прежде. Не просто предчувствие, а шершавая ледяная тень, поселившаяся внутри. Несмотря на нарочито беззаботный тон Ланга, Дирк понял, что и здесь атмосфера достаточно тяжела, лишь приход неожиданного гостя немного разбавил ее.
- Присаживайтесь, - кивнул оставшийся сидеть Йонер. Он тоже выглядел уставшим, хоть это было ему несвойственно, - Славно, что вы зашли.
- Лейтенант изъявил желание посетить наш клуб, - сказал Дирк, - Поэтому я взял на себя смелость устроить ему небольшую экскурсию.
- Это пожалуйста. Гостей мы любим и привечаем. Тех гостей, которые приходят с приглашением, а не тех, что шныряют по ночам…
Крамер смутился, хоть в его сторону никто и не смотрел.
- Лейтенант не из тех, что шныряет по ночам, - заверил Йонера Дирк, - Мы с ним знакомы еще со времен штурма.
- Штурм… Иногда кажется, что это было полгода назад. А ведь и месяца не прошло. Многих потеряли, лейтенант?
- Достаточно.
- А к нам в часть желающих перевестись не нашлось?
Но Крамер достаточно хорошо владел собой, чтобы обойтись лишь легкой улыбкой.
- Нет, господин унтер. К вам отчего-то не просятся. Говорят, скучно у вас, и в увольнение не пускают.
Теперь усмехнулся и Йонер, насторожившийся было при виде нежданного гостя.
- Ну, дайте время… Говорят, на столе у кайзера указ уже лежит. Подпишут его – и добро пожаловать в Чумной Легион. Кем бы ты ни жил, как бы ни помер, что б не писал при жизни, одно дело, помер – примеряй новую форму.
- Сплетни, - отозвался Ланг, - Всегда одинаковые. Их распускают те, кто на ножах с тоттмейстерами. Вот и пугают почем зря.
- Сплетни или нет, а дело пахнет падалью, Кристоф. Новости с юга одна хуже другой. Вторую королевскую Саксонскую сильно потрепали, едва не угодила в окружение. Спасло только то, что французишки так сильно уверены в победе, что не спешат смыкать на нашей шее свои нечищеные зубы. Бригада Лютвица уже неделю сидит под таким плотным огнем, что снаряды падают чаще, чем капли во время дождя. От авиации остался пшик. Тех немногих истребителей, что остались, не хватает даже, чтоб прикрывать тылы. И не надо быть великим стратегом, чтоб понимать, что это значит.
- Это значит, что мы опять врежем им по зубам, вот что, - сказал Ланг беззаботно, но голос сфальшивил, звякнул тяжелым металлом, как пустая снарядная гильза, - Даже если провалится весеннее наступление. В сущности, это не такая уж и серьезная потеря. Слишком наспех его готовили, слишком много пустых надежд возлагали… Признаемся, шанс смахнуть со стола Фландрию в этом году опять стал призрачен, как аэростат на предельной высоте. Но это ерунда. Не самая большая неудача. Все опять будет как в восемнадцатом, господа скептики. Стоит им только сунуться в Германию, как мы контрударом…
- Наступление было фикцией, - медленно сказал Йонер, постукивая по столу костяшкой от домино, - И ты-то уж должен иметь об этом представление, дорогой стратег, - У нас нет резерва для полноценной наступательной кампании. И томми с пуалю об этом прекрасно осведомлены, смею тебя заверить. И не спешат они по одной простой причине. Не хотят мешать нам самим сломать себе шею.
Ланг фыркнул.
- Подобное брюзжание я слышал еще в шестнадцатом году.
- Тогда могу тебя поздравить, ты слышишь его в последний раз. Потому что двадцатого года уже не будет. По крайней мере, не для нас. А Германия… Говорят, с ней Бог. Надеюсь, он понимает что-то в стратегическом управлении и логистике.
- Кажется, вы настроены не очень-то оптимистично, - сказал Крамер с осторожностью человека, который еще не освоился в новой компании, но старательно пытается это сделать.
- Мальчик мой… - мертвый сапер тяжело вздохнул, - Я отдал этой армии двадцать лет своей жизни. А потом какой-то французишко спустил курок и разворотил мне печень куском свинца. Отчего мне быть оптимистом? И с некоторых пор я стараюсь не вникать в хитрости стратегической расстановки. Особенно в те моменты, когда в газетах начинают писать про победу, которую уже можно ощутить в воздухе. Особенно тогда.
- Вы говорили про ресурсы...
- Ресурсы… Их у нас нет. Все это весеннее наступление, все крики о том, что Фландрия, подобно сочному плоду, готова упасть нам в шляпу, все это – одна большая и достаточно мерзкая авантюра. Нет никакого наступления. Кайзеровские генералы собрали тех несчастных, что еще могут переставлять ноги, даже тех, у кого нет их полного комплекта, и бросили вперед. Оперативные резервы ставки настолько ничтожны, что их не хватает даже для того, чтоб штопать мелкие разрывы фронта. Какое уж тут развитие наступления на оперативном просторе… Это смешно. Фикция, фарс.
- Значит, по-вашему, наступление бессмысленно? - осведомился Крамер, немного холодно.
Но Йонер лишь отмахнулся.
- Я слишком часто видел, как человек, получив пулю в живот, сворачивается и начинает грызть землю. И не всегда разбираю, когда в этом есть смысл, а когда нет. Но я говорю вам, что это наступление – не более чем авантюра. И об этом, конечно, знают в ставке. Знают, просто… иначе уже не могут.
- Если ресурсы настолько истощены, как вы пытаетесь представить, ни один штаб в здравом рассудке не затевал бы наступательной кампании, тем более, на таком протяженном фронте, как здесь, во Фландрии.
- Верно. Любая армия, получив такую трепку, как мы в восемнадцатом году, сочла бы за лучшее отступить, сдав все, что невозможно удержать. Спрятаться за укрепления и не высовывать наружу носа! Проще говоря, отойти туда, где все начиналось. Снова дать сапогам понюхать родной грязи, как говорится. Но вместо этого мы снова здесь. В полутысяче километров от того места, где должны были бы быть.
- Значит…
- А то и значит, - Йонер отбросил костяшку, и та с треском полетела по столу, - Нет никакого наступления. Томми еще в феврале планировали грандиозное наступление. Последнее. То, которое должно было нас смести и гнать до самого Берлина. Сдержать его мы бы не смогли.
- Год назад сдержали. Когда французы уже стучались в дверь кайзеру.
- В восемнадцатом году мы отпихнули их от этой двери. Потому, что появились мертвецы. Наспех сколоченные роты Чумного Легиона контратаковали зарвавшихся томми и врезались клиньями между наступающих порядков. Зубы мертвеца цапнули неосторожно протянутую руку. И Антанте пришлось эту руку быстро отдернуть… Может, оставив в пасти пару пальцев, - Йонер ухмыльнулся, - Сейчас у нас нет этого резерва. Все мертвецы до последнего воюют, и следующее наступление они просто не смогли бы сдержать, как кусок несвежего мяса не может сдержать винтовочную пулю. Уже понимаете, лейтенант?
- Признаться, не очень. И чем больше об этом думаю, тем меньше стремлюсь понимать.
Йонер одобрительно кивнул.
- Вы, живые, всегда медленно соображаете. Не в укор вам. Просто физиология. Слишком горячая кровь мешает думать. Когда в штабе кайзера узнали про готовящееся зимнее наступление Антанты, они быстро поняли бесплодность обороны. И вместо подготовки оборонительных рубежей начали спешно готовить ту самоубийственную атаку, которую вы называете весенней наступательной кампанией. Увидев наши приготовления, томми и французишки опешили и, решив не лезть в ад раньше положенного, изменили планы. Время играет на их стороне. Их заводы работают, их порты ежедневно получают грузы из Соединенных Американских Штатов. Новенькие танки, аэропланы, огнеметы, гранаты, минометы, все это течет сплошной рекой. И еще – тысячи свежих мальчишек, которые рвутся обезглавить затаившегося в норе хищного германского зверя.
- Понимаю, к чему вы клоните. Упреждение союзников в наступлении было финтом? Попыткой заставить их на время потерять стратегическую инициативу, сковать во Фландрии?
- А недурной парень, - хмыкнул Йонер, подмигнув молчавшему Дирку, - По крайней мере, умнее тех олухов, которые гуляют в свите оберста и похожи на свору комнатных собачонок, - Да, именно так все и происходит, лейтенант. Нет никакого победоносного наступления. И то, что наши ударные части завязли, не пройдя и сотни километров, тоже говорит об этом. Вся эта авантюра – лишь попытка потянуть время. И мы тянем его, пока там, на юге, перемалывают остатки наших боеспособных частей.
- Бессмысленно, - возразил Крамер без должной уверенности в голосе, - Чего ради тянуть время?
- А теперь вспомни, с чего мы начали этот разговор.
- М-ммм… Указ кайзера, кажется. Но какое…
Крамер замер, не закончив фразы. Лицо его затвердело в спазме какой-то новой эмоции, и Дирку на мгновенье показалось, что это распространяется по его лицу трупный паралич, таким оно стало бледным и безжизненным.
- Мертвецы… - пробормотал лейтенант сипло, - Вы хотите сказать, что кайзер собирается отменить прошения в Чумной Легион, и тоттмейстеры смогут забирать себе всех мертвецов без разбора?
- Да, - кратко ответил Йонер, - Это и есть наш последний резерв. Тот, который должен спасти Германию. В очередной раз. В ожидании этого резерва мы сидим здесь, а на юге хоронят мальчишек в воронках от снарядов. Все просто, господа. Это как электрическая цепь, которая замыкает минное поле. Простое понимание этого фа…
- Хватит его слушать, - вставил Ланг, успевший уже несколько раз обойти стол, - Старик Отто обожает пугать людей. В каждом деле он видит подвох, а в каждой недосказанности – обман. Вот и сейчас он охотно верит самым черным слухам. Кайзер никогда не подпишет ничего подобного, он еще не выжил из ума. Его подданные едва не взбунтовались, когда Орден вывел Чумной Легион на войну, а уж если тоттмейстеры начнут шнырять где ни попадя, поднимая мертвецов без разбора, война закончится на следующий же день, а евреи и коммунисты враз поднимут над Берлином свои тряпки!
- Кайзер – олух! – Йонер с неожиданной злостью треснул ладонью по столу. Доски жалобно хрустнули. Несмотря на кажущуюся легкость усилия, этот удар мог сломать человека пополам, - Ваш кайзер тоже боится мертвецов, и из-за своего страха потерял много времени!
- Тише, Отто, - Дирк похлопал его по плечу, - Умственные способности кайзера обсуждать не обязательно. Ты и так за один вечер наговорил достаточно, чтоб тебя упекли за социалистические воззвания.
- Я никогда не был социалистом! – возмутился бывший сапер.
- Ну разумеется! – Дирк шутливо погрозил ему пальцем, - Тогда отчего ты всунул Херцогу ту книжонку? Даже ее одной было бы достаточно, чтоб обвинить тебя в анти-германских настроениях, пораженчестве и распространении подрывной литературы.
- Какая еще книжонка?
- Не знаю, стихи какие-то. Про Чумной Легион. Как там… Сейчас…
Слова вспомнились неожиданно легко, выплыли из небытия и замаячили перед глазами, как лица мертвецов на военных фотографиях:
И когда из могилы он выкопан был,
То доктор его осмотрел:
Ну, что ж, он прекрасно себя сохранил –
Для ратных пригоден дел…
Йонер кивнул, точно встретив старого знакомого:
- Бертольд Брехт, «Легенда о мертвом солдате». Рассказать дальше?
И, не ожидая ответа, с энтузиазмом продолжил с того места, где прервался Дирк:
И взяли тут же солдата с собой,
А ночь была – благодать.
И если б не каска, то над головой
Он звёзды б мог созерцать.
И влили в него они водки штоф –
В его разложившийся труп.
И проститутку приставили, чтоб
Стал мир ему снова люб.
А так как был трупный запах силён,
Поп впереди шагал,
Будто в экстазе, кадилом он,
Махал, чтобы тот не вонял.
А музыканты с чиндрара
Играли весёлый марш.
И ноги выбрасывал солдат от бедра,
Выпрыгивая из гамаш.
Под руку с ним в тот торжественный час
Два санитара шли:
Что ж, ведь того чтоб упал он в грязь
Они допустить не могли.
Размалевали его мундир
В чёрно-бело-красный флаг,
Чтобы дерьмо, что текло из дыр
Вдруг не увидел враг.
Один господин шагал впереди
С видом героя – он
Рад был бы в жертву себя принести,
Ведь немец тому научён…
В отличии от Херцога, Йонер умел читать стихи, и любил. Его мощный и глубокий голос, созданный, казалось, лишь для команд и окликов, вибрировал, как струны невиданного инструмента, и даже без всякого выражения пробирал слушателей до самых костей.
- Хватит, - сказал Дирк через силу, - Хватит, Отто. Ты уже наговорил на полевой трибунал. И твой приятель Брехт тоже.
- Кому какое дело, что читают мертвецы? – беззаботно отмахнулся Йонер.
- Мейстеру – никакого. Ему нужны солдаты, а не поэты или политические трибуны. Но если слухи поползут выше… Представь, как взбеленится фон Мердер, услышав нечто подобное. Он такого терпеть не станет. И кое-кто может позавидовать Лемму.
- Это безобидная сатира, а не политический памфлет против кайзера!
- Твоя сатира может стать нам той еще костью в горле. Все эти идеи… Есть мертвецы, которые относятся к ним крайне серьезно. И мне кажется, что их становится все больше. Сегодня я выявил двоих только в четвертом отделении Мерца. Сколько их во взводе, не хочется и думать.
- Фридхофисты?
- Что? – не понял Дирк.
- Фридхофисты, - спокойно пояснил Йонер, - Про фридхофизм не слышал?
- Нет. Но иронию оценить могу[2]. Что-то вроде новомодных социалистов, только ратующих за равенство мертвецов?
- Кажется, идею ты уже ухватил.
- Это было несложно. Всякое учение прежде всего пропагандирует равенство и справедливость. И всякое по-разному трактует, кому эти равенство и справедливость полагаются прежде всех прочих.
- Тогда фридхофизм для тебя будет не нов. Фридхофисты добиваются равенства мертвецов с остальными людьми. Чтоб их признали полноправными гражданами страны с особым статусом, а не армейским имуществом с инвентарными номерами.
- Это невозможно. Душами мертвецов распоряжается тоттмейстер. О каком равноправии можно говорить?..
- Не спеши, дружище Дирк, - улыбка Йонера отдавала затаенной горечью, как старое вино, - Мысль не стоит на месте. Сегодня мы утюжим друг друга танками, а совсем недавно еще бряцали мушкетами. То же самое и с магильерами. В эпоху наполеоновских войн, каких-нибудь сто лет назад, тоттмейстеры и вовсе не способны были сохранять разум своим подопечным. Просто подымали их бездумные и бессознательные тела, управляли простейшей моторикой да копались в памяти. А теперь посмотри на нас!..
- Значит, думаешь, что когда-нибудь мертвецы станут свободны от чужой воли?
- Кто знает? Если это и случится, то не на нашей памяти. И слава Богу.
- Необычная точка зрения – для мертвеца, - усмехнулся и Ланг.
- Но объяснимая. В нашей истории и без того существовало множество разделений, каждое из которых рано или поздно становилось причиной кровопролитных боев. Богатые и бедные. Патриции и плебеи. Роялисты и мятежники. Католики и гугеноты. Белые и черные. Не хочу дожить до времен, когда мертвые будут объявлять войну живым.
- А они будут?
- Будут, - Йонер отвернулся, - Конечно, будут…
Дирк хотел возразить, но был перебит чьими-то гулкими шагами.
- Вот и Крейцер, - заметил Ланг, - Теперь вся компания в сборе.
Это действительно был Крейцер. Он молча спустился в блиндаж, ни на кого не глядя, похожий, как обычно, на большую сердитую птицу. Сходство это усугублялось тяжелым черным плащом, подчеркивающим его массивную и грубую фигуру бывшего кавалериста траурным цветом.
- Дьявольская погода… - буркнул Крейцер устало, одергивая тяжелый от влаги плащ, - С темнотой опять пришла сырость. Я буквально чувствую, как у меня гниют кости. Если мы просидим в этих траншеях еще неделю, мой взвод расклеится окончательно. Хм. Я смотрю, у нас пополнение? Живая кровь?
- Это лейтенант Крамер из двести четырнадцатого, - пояснил Дирк и, так как Крейцер не счел нужным обменяться с Крамером рукопожатием, добавил, - Мой гость.
- Живые ходят в гости к мертвецам? Он не спутал наш клуб с кладбищем? С другой стороны, немудрено. Компания одна и та же, только на кладбище немного веселее и гораздо тише.
- Хватит брюзжать, - вздохнул Йонер, единственный из унтер-офицеров, бывший на короткой ноге с командиром третьего взвода, - У нас и так настроение не праздничное. Что-то узнал?
- Узнал. Мейстер меня и видеть не захотел. Сидит в трансе. Зейдель говорит, к ночи еще хуже стало. Что-то вокруг нас, господа, крутится скверное… Он пытается понять, что это и откуда. Я на всякий случай поставил два отделения под ружье. Если уж у мейстера предчувствие…
Лицом Крейцер был чем-то похож на Вернера Крауса[3], хоть это сходство и было подпорчено широким уродливым швом, испещренным стежками серой нитки, прошедшим через половину лба и правую щеку – старый след русской пики. Вот и теперь Дирк подумал, что все это похоже на новомодную киноленту с экспрессионистскими декорациями. И сидящие в тесном кругу мертвецы в мундирах, и неверный свет керосиновых ламп, и даже эти проклятые груши неестественно розового цвета…
«Этот блиндаж – наше убежище, - вдруг подумалось ему без всякой причины, - И мы прячемся в нем, только не от снарядов, а от другого, более страшного. Мы прячемся от самих себя, от понимания своей новой природы и своего места в мире. Как рядовой Гюнтер, мы пытаемся уверить себя, что мертвы лишь наши тела, а дух все еще принадлежит живым. Поэтому мы собираемся здесь, изображая веселье и застольные разговоры, поэтому посмеиваемся друг над другом и пытаемся играть роль самих себя – прежних, живых. Даже мы не можем полностью осознать то, что с нами случилось, оттого и прячемся, и тянем эти глупейшие роли… Надо попросить Йонера снять со стены эти дурацкие груши!».
- Какие-нибудь новости из большого мира? – спросил он вслух, чтоб разогнать давящее ощущение абсурдности происходящего.
- Немного. Я перекинулся парой слов с Морри. Ему хорошо живется при телеграфе, всегда в курсе последних новостей… А вести сегодня тоже паршивые, господа унтер-офицеры, - глаза Крейцера из-под кустистых бровей окатили присутствующих липким холодком, точно подготавливая к тому, что еще не было сказано, - Мы потеряли «Гебен».
- Линейный крейсер «Гебен»? – вскинулся Крамер.
- Ваш гость с живой кровью интересуется флотом? – иронично осведомился Крейцер.
- Не сомневайтесь, - ответил лейтенант сухо, - Что с «Гебеном»? Это превосходный корабль, один из лучших дредноутов, когда-либо бороздивших моря. Больше двадцати тысяч тонн водоизмещения! Неужели русские береговые батареи…
- Батареи тут не при чем, - отрезал Крейцер, гася свой холодный взгляд, - Его погубили не снаряды.
- Торпеда?..
- Магильеры, господин лейтенант. «Гебен» слишком сильно мозолил глаза англичанам, которые сами хотели хозяйничать в Эгейском море. За ним снарядили целую охоту из небольшой флотилии кораблей, укомплектованных лучшими английскими вассермейстерами Адмиралтейства Его Величества. Два дня назад «Гебен» прижали у острова Имброс, что возле залива Сарос. Пара эсминцев навязала ему бой, а подоспевшие корабли с вассермейстерами пустили на дно в считанные минуты.
- Вы хотите сказать, что какие-то английские магильеры так легко уничтожили гордость германского флота? – Крамер даже кулаки стиснул от переполнявших его чувств. Дирк посочувствовал ему. Горячая кровь часто приносит своему обладателю самые сильные, но далеко не всегда приятные ощущения. То чувство бессилия, тревоги и злости, которое испытывал сейчас Крамер, когда-то было знакомо и ему самому. Но сейчас оно значило для Дирка не больше, чем знакомый пейзаж или картина. Оно было навеки отделено от него.
- Вы, наверно, в силу молодости не знаете, что это такое – вассермейстеры, - снисходительно заметил Крейцер, вновь становясь похожим на большую печальную черную птицу, нахохлившуюся в углу, - Это не то же самое, что торпеды и пушки. Это гораздо более страшная штука. Представьте только, как море, покорное их воле, выпростает из своих глубин огромные бичи-щупальца, которые хлещут корабль, срезая с него куски обшивки и орудийные башни. Как они бросают в него облака водяной пыли, и капли, разогнанные до невероятной скорости, скашивают всех, находящихся на палубе подобно шрапнели. Прошло время галеонов, господин лейтенант, когда вассермейстеры только и годны были устроить нужное течение или воспрепятствовать воде поступать в пробоину. Сейчас у них на вооружении совсем другие штучки. Неудивительно, что «Гебен» затонул почти сразу.
-Металл против чар, - пробормотал Крамер, - Опять то же самое…
- Верно. Металл неизменно проигрывает. Вассермейстеры на эсминцах сковали «Гебен», сделали так, что тот не мог сдвинуться с места даже при работающих на полный ход машинах. Что-то с плотностью поверхностного натяжения, я не специалист… Потом подошли остальные и закончили дело. Спаслось человек двадцать.
- Какие мерзавцы… Боже, какие мерзавцы…
- Англичане, - Крейцер пожал своими большими покатыми плечами, - Они вспоминают про честь и добродетель только тогда, когда пахнет их собственной паленой шкурой. В остальном они лицемернее и злее бандитов с большой дороги.
- Это не просто потеря корабля, - заметил Йонер, - Это нечто большее, если вы понимаете. «Гебена» больше нет. «Бреслау» подорвался на мине полгода назад. «Блюхер», покалеченный у Доггер-Банки, все еще не вернулся в строй, «Гейзенау» почти сгорел после атаки итальянских фойрмейстеров-диверсантов на субмаринах… Мы теряем внутренние моря, господа. Скоро оставшиеся в строю корабли не смогут даже выйти в море. Нас просто-напросто прижмут, не давая высунуть и носа.
- Значит, тем быстрее это закончится, - сказал Крейцер безразличным тоном, - Я всегда считал, что это дело несколько затянулось. Моим костям нужен покой, а они все никак не могут добраться до мягкой земли.
- Вам все равно, чем кончится война? – спросил Крамер с вызовом.
«Живой, - подумал о нем Дирк, почему-то с гордостью, - Вот кто на самом деле жив. Не то, что мы, старые циничные покойники, годные только ворчать да злорадно считать дни до конца войны. У него не просто горячая кровь в венах, у него и душа живая. А наши, сморщенные, старые, постепенно разлагаются, ведь мертвое тело – лучшая могила для души…»
Но унтер-офицер Крейцер только усмехнулся этим словам. Возможно, подумал о чем-то своем.
- У мертвецов не бывает родины.
- А чувство долга бывает?
- Не заговаривайте о долге с тем, кто выполняет его дважды, господин лейтенант! И не делайте вид, что жалуете нашего брата мертвеца. Все эти визиты, заступничество, братание… Хотите понять мертвецов? У нас здесь найдется химический карандаш и клочок бумаги. Напишите прошение о посмертном зачислении в Чумной Легион. А? На это не требуется много сил или времени. Чиркнуть по бумаге – и готово. Вот тогда вы станете ближе к нам. И я с удовольствием поговорю с вами про долг…
- Хватит, - Йонер раздраженно щелкнул пальцами, - Хватит чесать клювы, господа стервятники! Кажется, я уже сочувствую фридхофистам… Подумать только, общество, состоящее из живых и мертвецов. Сколько же ругани будет, сколько вечных споров и бесконечных укоров друг другу…
- Пока что мы в неравных условиях, - сказал Ланг, только и ждавший возможности вступить в разговор, - Редкий мертвец живет более пары лет. Это значит, мертвецов никогда не изберут в правительство – слишком уж часто будут мелькать тогда лица в президиуме. Вот если тоттмейстеры научатся сохранять трупы дольше… Хотя бы лет десять-пятнадцать. А там… Кто знает, может, настанет такой момент, когда срок жизни мертвеца и вовсе будет неограничен. Представляете такое?
- Вполне. Но не очень охотно, ведь это станет концом человечества и, пожалуй, даже более страшным, чем оно заслуживает.
- Что же в этом плохого, Отто? Бесконечно живущий мертвец – это, в сущности, отлично. Он не потребляет пищу, не спит, не теряет сил, не нуждается в деньгах или работе. Мертвецы смогут посвящать себя выбранному делу без остатка, и необязательно это будет военное искусство. Подумай сам, сколь много мог бы изваять Микеланджело, если бы его не прибрала капризная старуха с косой! А чем разродился бы Вагнер, если бы прожил не скудно отмеренное ему судьбой, а в десять раз больше?.. Великие умы человечества получили бы возможность бесконечно развиваться, а значит, дарить остальным плоды своих трудов. Исчезнут все родовые распри и споры вокруг наследования престола – всякий король сможет занимать его вечно, не боясь того, что его венценосный последователь уничтожит все, созданное им.
Йонер лишь грустно улыбнулся. Мертвый сапер рефлекторно перебирал в руке костяшки домино, каждая из которых казалась маленькой копией могильной плиты.
- Красиво, как в глянцевой детской книжке. Но реальность преподнесет совсем другую картину. Тоттмейстеров не так уж много, на всю Германию наберется едва ли полтысячи. А значит, плата за их услуги будет весьма высока. Ведь никто не станет поднимать твое мертвое тело бесплатно, раз нет надобности в Чумном Легионе и мертвой армии. Вы представляете, какая торговля душами начнется? Первыми посмертное существование обеспечат себе члены влиятельных семей, промышленники, банкиры и прочий люд. Некоторые наверняка обзаведутся и личными тоттмейстерами, а то и целым штатом. В остальном же ничего радостного нас не ожидает. Города и страны наполнятся мертвецами и превратятся в некрополи. Да, мертвец ничего не ест и ему не нужен отдых. Но ни одна казна не в состоянии выплачивать пенсии вечно-живым покойникам. Мертвецу не обязательно работать, а это ведет за собой возникновение тысяч и тысяч трутней, бесполезных в обществе особей, которые не приносят государству никакой выгоды, не платят налогов и не обеспечивают других. Сколько бездельников, лодырей, трусов, бандитов, мародеров и клеветников пришлось на одного Микеланджело? Сколько подлецов, убийц, ростовщиков и предателей надо, чтоб уравновесить Вагнера? Социальное неравенство вечно, и даже линия, разделяющая жизнь и смерть, бледна на его фоне.
- Допустим, - тряхнул головой Ланг, не спешивший быстро оставить позиции, - Пусть право жить после смерти будет сперва роскошью. Но когда-то роскошью был водопровод или, например, электрическое освещение. Общество развивается, и Орден Тоттмейстеров тоже. Возможно, когда-нибудь он сможет обеспечить каждому желающему свободный пропуск из чертогов Госпожи.
- Это будет замечательно! – саркастично заметил Йонер, - Но представь, к чему это приведет, мой дорогой и наивный романтик. Человечество попросту вымрет, приятель. И чем быстрее, тем лучше, потому что оно будет являть собой достаточно мерзкое зрелище. Живые постепенно исчезнут, пропадут, как ископаемые обязьяно-люди. Всякий будет спешить умереть в расцвете сил, чтобы оставаться таким и в смерти. У кого-то будут дети, у кого-то нет. Мертвецы же, как тебе известно, не способны к зачатию или деторождению. Мы стерильны, как мраморные ангелы на кладбище. И нас будет становиться все больше. Ведь не так уж много найдется тех, для кого вечная жизнь станет мукой. Человек – злое и жадное существо, господа, и смерть его нисколько не красит. Через полсотни лет мертвецы будут безраздельно править в городах, планомерно выживая людей отовсюду, может, даже без злого умысла. Портной, способный трудиться неделями напролет, обходясь без сна, всегда окажется в выгоде по сравнению с живым коллегой. Художник, которому не нужна еда, посвятит себя созданию шедевров, не размениваясь на дешевые копии для пропитания. Люди по сравнению с нами окажутся бесполезны и ущербны. А значит, они тоже поспешат умереть пораньше. Города будущего – это живые склепы, набитые миллионами покойников. Постепенно, за десятки и сотни лет, угаснут даже следы былых чувств, а плоть, какими чарами ее не укрепляй, всегда бренна. Улицы будут завалены мертвыми калеками, с безмолвием жаб взирающими в небо. В какой-то момент на всей планете не останется ни одного человека с живой кровью в жилах, но этого никто даже не заметит…
Дирк поморщился. Йонеру удалось впечатлить не только эмоционального Крамера, но и мертвецов.
- Жаль, что мы не доживем до всего описанного. Ты бы мог выйти на пенсию и посвятить себя писательскому ремеслу. Испить свой глоток славы, пока мертвые писатели еще не стали чем-то обыденным и приевшимся.
- Ерунда. Жизнь гораздо увлекательнее и интереснее всего того, о чем пишут в книгах. Был у меня, например, во втором взводе один ефрейтор, Хидлер. Толковый парень, хоть и со своими бесами в голове. Рисовал, кстати, отлично. Где-то под Ла Монтенем в восемнадцатом попал под химическую атаку, хлебнул газа и помер дня через два, отмучавшись.Ожог легких – и человека мучительнорвет собственной плотью. Сами знаете, как бывает. То ли Альфред его звали, то ли Алоиз… Не помню, как звали. Он был из патриотов, хотя сам, кажется, австриец. Ну, знаете, все норовил речь завести про великую судьбу Германии, про евреев-предателей, бьющих нам в спину, и все в этом духе. Есть такая порода беспокойная. Ну да мы не в том положении, чтоб выбирать. Поставил его командиром отделения. Какое-то время все нормально шло, хотя, известно, поначалу всегда сложно привыкнуть. Но он справлялся, и отлично. Образцовый мертвец, можно сказать. Только потом у него окончательно в голове смешалось все, то ли сам себя распалил, то ли статей социалистических начитался. В общем, возомнил он, что Орден Тоттмейстеров состоит из евреев, ими же и управляется. И действует не в интересах Германской Империи, а им вопреки, то есть намеренно разлагает боеспособные части. Я пару раз пытался с ним поговорить, да пустое. Такие люди уж если что-то придумали, хоть кулаком по голове лупи – не передумают.
- Бунтующий мертвец? – спросил Крамер с искренним интересом, - Любопытно.
- В Чумном Легионе никто не бунтует. Мейстер на подобные чудачества смотрел сквозь пальцы, ведь если отсеивать каждого, у кого рассудок хромает, можно вовсе без солдат остаться. Винтовку в руках держит, значит, годен. Попробовал ефрейтор несколько раз против воли мейстера идти, без всякого результата, понятно. Когда мейстер приказывает, тут никто не выбирает, подчиняться или нет. Ноги сами несут. Так что не побунтуешь особо. Так что решил он демобилизоваться из Чумного Легиона. Единственным возможным способом, сложив голову на поле боя. С тех пор это у него какой-то идеей фикс стало.
- Мертвец-самоубийца?
- Именно. Стал искать вторую смерть, и проявил в этом недюжинное упорство. Чуть где опасность – он там первый. Он и раньше не из трусливых был, но тут уж превзошел сам себя, очень уж ему не терпелось из-под тоттмейстерских лап уйти. Упрямый был мертвец… Один раз закрыл своим телом амбразуру пулеметную. Но если радовался, что теперь магильеры отпустят его душу, то зря – Брюннер из него два десятка пуль вытащил, ни одна не задела мозга или позвоночника. Неплохая удача, а?
- Не спорю.
- Дважды он собою закрывал упавшую гранату. И тут ему не повезло: один раз отсыревшая попалась, другой – просто тряхнуло хорошенько, так, что у него остатки потрохов перемешались. Но все равно на ногах. Как-то во время штурма в одиночку на взвод англичан бросился. Рассчитывал, что уж тут-то ему точно конец придет. Но не учел того, что томми сами не любители с мертвецами сражаться – побросали оружие и разбежались кто куда.
- Почему ему было просто не застрелиться? – поинтересовался Крамер, - Просто и надежно.
- Нет, господин лейтенант. Если б каждый мертвец мог так легко своей судьбой распорядиться, у нас бы вечный некомплект был. Всякая мысль мертвеца становится известна его тоттмейстеру, это же вы знаете?
- Наслышан немного.
- Но к некоторым мыслям что-то вроде колокольчика привязано. Только она у тебя появится, а у мейстера уже звоночек. Я образно, конечно… Да и не можем мы так просто пистолет к виску приставить. Вот глядите.
Йонер вытащил из кобуры свой «парабеллум», тускло блеснувший маслом, и поднял стволом вверх. Крамер зачарованно наблюдал за тем, как дульный срез приближается к седому виску мертвеца. В какой-то момент ствол замер, точно уткнувшись в невидимую преграду. Йонер улыбнулся.
- Вот видите. Направить ствол и спустить курок уже не в моих силах.
Крейцер пробормотал что-то о цирковых номерах, но его никто не слушал. Йонер опустил пистолет обратно в кобуру и продолжил, как ни в чем не бывало:
- Поэтому среди мертвецов обычно нет самоубийц. Но ефрейтор настойчиво продолжал искать выход. Он был упорен, как все фанатики. Но всякий раз ему совершенно невероятным образом дьявольски везло. Он выходил из любой мясорубки, в которой могло перекрутить половину его взвода, и даже если получал какие-то повреждения, Брюннер моментально возвращал его в строй. В жизни не видел более упорного мертвеца. И более невезучего. При переправе через Сомму он пытался утонуть. Словно не знал, что мертвецы не дышат. Пришлось вытаскивать его, мокрого и злого, веревками. Под конец он намеренно завел свое отделение на минное поле. Двоих мертвецов пришлось после этого списать – оторвало ноги. Сам ефрейтор, конечно, как обычно вышел сухим, его даже не зацепило. Но чашу терпения мейстера это переполнило. И он пообещал, что если Хидлер выкинет еще хоть один подобный номер, его участи не позавидуют даже ветхозаветные мученики. Ефрейтор держался месяц. Но я был уверен, что он сорвется. Слишком уж сильна была его ненависть к Ордену. И, конечно, он сорвался. И как… Во время построения на плацу попытался метнуть гранату в самого тоттмейстера Бергера. Самоубийственный трюк, но он в каком-то смысле достиг цели. Не в том смысле, что ему удалось хотя бы поцарапать тоттмейстера, но в том, что взбешенный мейстер наконец дал ему то, чего тот добивался столько времени. Но надо заметить, что демобилизация из Чумного Легиона далась ефрейтору дорогой ценой.
- Я слышал про «ночных глашатаев».
- Похвально, - Йонер скупо улыбнулся, - Интересуетесь историей тоттмейстеров, лейтенант?
- Нет. Не очень. Просто читал. В прошлом эта практика была распространена в больших городах. Тело преступника после того, как палач заканчивал работу, поднимал специальный тоттмейстер и заставлял в течение нескольких недель бродить ночами по улицам, рассказывая вслух свою незавидную историю и свой приговор.
Йонер щелкнул желтым ногтем по костяшке домино, отчего она зашаталась и упала плашмя. Некоторое время он зачем-то внимательно глядел на нее, как если бы она была упавшим в атаке солдатом, а каждая точка на ее поверхности – пулевым отверстием.
- Ну, тоттмейстер Бергер не столь старомоден… Он просто заставил упрямого ефрейтора похоронить самого себя.
У Крамера непроизвольно дернулись губы:
- Простите?
- В самом прямом смысле. Подчиняясь его приказам, ефрейтор сам выкопал свою будущую могилу, сам вытесал доски для гроба. Сам собрал гроб и забрался в него. Нам оставалось только засыпать яму. «У тебя впереди еще много времени, - сказал Бергер, стоя над гробом, - Я позабочусь об этом. И лучше бы тебе потратить его с пользой. Например, ты можешь вспоминать свои ошибки и раскаиваться в них».
- Он похоронил человека заживо?
- Мертвеца. Это не одно и то же.
- Это чудовищно! – сказал Крамер с чувством, - Он же продолжал чувствовать!
- И чувствовал еще года пол, если не больше. У него и в самом деле было много времени.
- Ваш тоттмейстер – безумный садист!
- Он лишь воздал по заслугам. Просто… со свойственным ему юмором.
- И вы называете это юмором?
- Юмор тоже бывает профессиональным, как шутки гробокопателей.
- Вы так спокойно об этом говорите, что мне не по себе. Этот ваш Бергер, судя по всему, отъявленный психопат.
- Не обижайте нашего мейстера, - усмехнулся из своего угла Крейцер, - Ведь в каждом из нас есть его часть. В некотором смысле слова, он действительно нам как отец. Впрочем, вам не понять. Вы, люди с живой кровью, всегда были слишком трусливы и склонны к драматизму. Смерть для вас – это пафос, а мертвецы – страх.
- Боюсь, этого я никогда не смогу понять.
- А я думаю, что вы понимаете это лучше всех живых людей, которые здесь находятся. Иначе не ходили бы в гости к мертвецам.
- Любопытство свойственно и живым.
- Последним проявлением истинно-человеческого любопытства была попытка ваших пехотинцев из двести четырнадцатого полка вскрыть одного из моих мертвецов, чтоб узнать, что находится внутри. А вы другой, лейтенант. Мне кажется, из вас получился бы хороший мертвец.
- Не уверен в этом.
- Если вам случится умереть с прошением в кармане, приходите ко мне во взвод. Мне отчаянно не хватает толковых офицеров. Каждое следующее пополнение глупее предыдущего. Один из последних мертвецов, после того, как немного освоился, попытался узнать у меня, каким образом правильно полагается есть сердце поверженного врага. «Попробуй вилку, - сказал я ему, - В любом случае Вряд ли кто-то обидится, если ты нарушишь этикет». Оказалось, этот бедняга считал, что мертвецам положено питаться свежими человечьими сердцами. И был очень удивлен открывшейся ему правдой.
- А у меня был один парень, который шарахался от чеснока, - хмыкнул Ланг, - Стоило унюхать где-то запах, места себе не находил.
- Но ведь чеснок, кажется, считается средством против вампиров?
- Вероятно, он плохо разбирался в теме и решил не рисковать. Не могу его осуждать за это, вокруг Чумного Легиона царит столько слухов, что подчас даже образованные люди городят чепуху. Говорят, после удачного дебюта Чумного Легиона, французское министерство наладило выпуск серебряных пуль, так как кто-то из светил физиологии постановил, что те причиняют нам ужасные мучения, - Ланг покачал головой, - Надо думать, кто-то крепко нагрел на этом руки… Столько-то серебра…
- Хорошо, что никто не додумался поливать вас с аэропланов святой водой.
- Этого не было, лгать не буду. А вот листовками с текстом молитвы на латыни нас один раз забрасывали. Но, вероятно, французские борцы с нежитью немного угомонились после того, как все их листовки мы извели на самокрутки.
Крамер рассмеялся.
- Неизвестное всегда порождает слухи.
- Тогда можете представить, сколько слухов царит вокруг самих тоттмейстеров… Впрочем, не могу утверждать, что все они безосновательны. Такой уж народ тоттмейстеры. Время от времени они выкидывают что-нибудь этакое, из-за чего окружающие то приходят в ужас, то перестают что-либо понимать. Но пугаются чаще.
- Я уже понял про характерное чувство юмора.
- Ну, не всегда оно носит настолько зловещий оттенок, как в случае с Хидлером. Хотя бы… Дирк, вы рассказывали своему приятелю про случай с Кельнером?
- Он имеет в виду Карла Кельнера[4], - пояснил спокойно Дирк, - Один из известнейших тоттмейстеров прошлого века. Прославился тем, что даже в своей среде слыл… экстравагантным господином.
- Не припомню, чтоб слышал о нем.
- Неудивительно. Его работы не изучают в школах и университетах, - заметил Ланг, - А человек был интереснейший. Взять хотя бы тот случай с его женой… Видите ли, какой-то не в меру галантный молодой офицер позволил себе более вольные выражения, чем принято применять по отношению к замужней даме... Да, Кельнер был женат, достаточно редкое явление для тоттмейстера. И он не стал вызывать обидчика на дуэль. Он просто сделал так, что над тем офицером до конца его дней носилась стая без конца гадящих мертвых птиц. Можете представить, в каком положении тот очутился. Даже в ясный летний день он был вынужден выходить из дому с зонтом, и то их приходилось менять ежедневно. Разумеется, он быстро стал объектом всеобщих насмешек. Про продолжение карьеры, конечно, не могло быть и речи, бедняга запил и помер где-то в глуши. И, говорят, еще радовался тому, что легко отделался.
- По крайней мере, в находчивости этому Кельнеру не откажешь.
- Легко объяснимо. Он был не из армейских тоттмейстеров, из штатских. Мейстеры вроде Бергера такими шутками не развлекаются.
- То есть существуют тоттмейстеры, не связанные с армией и Чумным Легионом? – уточнил Крамер с искренним любопытством.
Мертвецы дружно рассмеялись, даже Дирк не удержался. Озадаченный вид лейтенанта Крамера говорил о том, что тот и в самом деле сбит с толку.
- Вот они, ваши слухи… - проворчал наконец Йонер, - Если тоттмейстер, так непременно на поле боя. Нет, молодой человек, далеко не все тоттмейстеры служат в Чумном Легионе, по крайней мере, в мирное время. Им хватает работы даже когда молчат пушки. Тоттмейстеры, как странно бы вам это ни показалось, участвуют в развитии науки и культуры, иногда самым неожиданным образом. Вам доводилось читать «Голема»?
- Да, в университете.
- Его автор, Майринк, был из тоттмейстеров. Слишком слабый дар, для того, чтоб совершить переворот в науки или тоттмейстерской теории, но его хватило, чтоб завоевать литературную известность. Согласитесь, вряд ли кто-то способен описать воскрешение мертвеца так детально и красочно, если не сам тоттмейстер.
- Но в книге, если не ошибаюсь, фигурировал голем…
- Всего лишь иносказание. Или, думаете, критики приняли бы роман от тоттмейстера?.. Или взять Иоганна Карла Фридриха Цёлльнера. Всерьез увлекался астрономией и для наблюдения за небом сконструировал большой и сложный аппарат под названием «Мертвый глаз». Да, он состоял из множества зрительных органов мертвых людей, животных и птиц, и давал широкий видимый спектр наблюдения, который неподвластен человеческим органам зрения. Сделал множество научных открытий относительно небесных тел и Солнца. Или, к примеру, Франц Карл Ахард. Внес неоценимый вклад в химию и биологию, препарируя мертвых животных. С людьми, к слову, не работал, считал это безнравственным вмешательством в дела Божьи. Эрнст Аль, тоже из Ордена, избравший для себя несвойственную стезю ихтиолога. Благодаря его усилиям, по остаткам ископаемых рыб, не существующих уже несколько тысяч лет, были восстановлены особенности их строения и обитания. Генрих фон Мальтцан, бесстрашный путешественник и этнограф, покоривший Африку. В его отряде было всего двое живых людей, он сам и помощник. Все остальные были поднятыми им мертвецами, благодаря силе и упорству которых он сделал свои открытия и благополучно вернулся домой. Или, может, вам знакомо имя Генриха Киперта? Первоклассный географ своего времени. Именно ему принадлежит идея использовать стаи мертвых птиц с определенным расположением для получения четких панорамных снимков местности. Или вот, не угодно ли, Фридрих Ляйбольд. Изучал воздействие тогдашних лекарств на человеческий организм, используя для этого мертвецов, подробно описывавших свои ощущения, составил полезнейшие труды – и это в то время, когда врачи годны были лишь для кровопускания!
- Хватит, - Крамер поднял руки в шутливом жесте, - Я сдаюсь. И раскаиваюсь в своих поспешных словах.
- То-то же. А ведь были и другие профессии, в которых Орден немало преуспел. Тоттмейстеры были посмертными дознавателями, узнававшими у мертвеца приметы его убийц. Они были борцами с эпидемиями, в том числе и чумными – когда поднимали тысячи зараженных мертвецов и заставляли их уходить далеко от городов, уничтожая основной источник опасности. Команды мертвецов работали на пожарах, убирая завалы, и при срочном строительстве укреплений, они поднимали из-под воды корабли и плавили металл в раскаленных цехах.
- А были мертвые музыканты? – спросил Крамер.
- Мертвецы переглянулись.
- Франц Кафка, - предложил Йонер, - Правда, виноват, он из писателей.
- Не слышал о таком.
- Умер в семнадцатом году. То есть, впервые умер. Туберкулез. Незадолго перед смертью попросил своего приятеля-тоттмейстера поднять его, если он не успеет дописать свой роман. Тоттмейстер слово сдержал. Писатель написал свой роман, и еще много чего. Иные читатели, не посвященные в курс дела, отмечали какую-то мрачность его повествования, но мрачность не внешнюю, а внутреннюю, если вы понимаете, о чем я. Глаза мертвеца и видят иначе… В конце концов он попросил своего приятеля разорвать договор досрочно. А жаль, многое еще бы мог написать…
- Вам бы все о мрачном, - прервал его Ланг, - А потом удивляетесь тому, как на нас смотрят. Рассказали б лучше что-то забавное. Например, про «вюрцбургский казус», известный также как «Дело мертвецов».
- Кристоф, твои казусы интересны только другим крючкотворам, - скривившись, проворчал Крейцер, - Остальные мало что в них понимают.
- Унтер-офицер Ланг до войны был помощником нотариуса, - пояснил Дирк Крамеру, - Отсюда несколько специфические интересы.
- Я мало что смыслю в юридической науке, - признался Крамер, - Но верю вам в том отношении, что это, должно быть, занятная история.
- Будьте уверены, - Ланг потер руки и сел поудобнее, - Все светила юриспруденции два года ломали копья, пытаясь понять, что же, собственно, произошло. И открыли интереснейший парадокс, ставший своего рода прецедентом в судебном деле. Если вкратце, дело было в Вюрцбурге, лет около тридцати назад, вскоре после той порки, что мы задали Наполену Третьему[5]. Один тоттмейстер, служащий при полицай-президиуме, был по случаю праздника приглашен на званый обед к бургомистру города. Обычно тоттмейстеры – не частые гости на приемах, сами понимаете, но тут был торжественный обед со всем тогдашним шиком. Старая добрая Нижняя Франкония, там умеют гулять, и шампанское до сих пор льется рекой по самому незначительному поводу. Так вот, этот тоттмейстер был приглашен на официальное мероприятие. Ничего, если я не буду называть имен? Все действующие лица уже мертвы, но лучше не беспокоить их души лишний раз. На этом приеме он неожиданно схлестнулся с одним из чиновников, бывшим ротмистром, в свое время славно громившим лягушатников под Седаном. Имени и должности тоже называть не стану. Этот чиновник, старый рубака, был довольно невыдержанного нрава, что часто случается с кавалеристами, - Ланг бросил взгляд в сторону Крейцера, и тот с такой неуклюжестью изобразил безразличие, что вызвал улыбку на лице рассказчика, - К слову, надо сказать, и тоттмейстер и ротмистр прежде служили в одной части, хоть каждый и по своему ведомству. Но сомнительно, чтоб их можно было назвать старыми приятелями, несмотря на разделенные невзгоды военных кампаний. Да и кто по доброй воле согласится водить дружбу с тоттмейстером, как в старину говорили, смертоедом?.. Как бы то ни было, ротмистр, видимо, огорченный тем, что распорядитель званого обеда усадил его рядом с магильером, позволил себе остроту, которая в иной ситуации могла бы быть просто неуклюжей, но в тот момент прозвучала весьма резко. Кажется, что-то о том, доволен ли он поданным айнтопфом[6] или же господа тоттмейстеры предпочитают более пикантные блюда, с душком?..
- Весьма бестактно с его стороны, - кивнул Крамер, - Хоть я и не тоттмейстер, но вполне понимаю негодование этого господина.
- Вряд ли в полной мере. Многие присутствовавшие были неприятно удивлены подобными словами, некоторые даже начали шептаться о дуэли. В те времена стрельба на пистолетах уже считалась излишне кровожадным и архаичным занятием, так что многие предпочитали мензуру, чья популярность как раз набирала обороты. В общем, многочисленные гости не ощущали серьезной опасности, а возможность дуэли приятно щекотала нервы изысканным дамам светского общества, присутствующим за обедом. Но тоттмейстер не собирался картинно швырять белоснежную перчатку. Он молча снес оскорбление, не торопясь доел куриное крылышко, выпил бокал «Сильвонера»… а потом достал из-под полы свой старый армейский «ремингтон», модели пятьдесят восьмого года, приставил к голове остряка-ротмистра и, не целясь, спустил курок.
- Да вы шутите, унтер-офицер Ланг!
Но Ланг лишь невозмутимо покачал головой. Рассказывал он самозабвенно, находя удовольствие в каждом слове и наслаждаясь реакцией слушателей. Впрочем, слушатель у него сейчас был лишь один, все прочие давно слышали эту историю.
- Известнейший случай. Даже описан в некоторых учебниках по юриспруденции.
- Он просто так взял и застрелил человека на званом обеде? У бургомистра? За столом?
- Так же запросто, как открыл бутылку шипучки. И не просто человека, а преданного слугу Отчизны с блестящим военным прошлым, который в настоящем пользовался расположением бургомистра, да и многих других известных людей. И сделал это прямо за столом, не выпустив из другой руки салфетки. Эффект можете себе представить. Мозги несчастного ротмистра разлетелись по всему столу, украсив собой изысканно сервированные блюда. Дамы визжат, офицеры вскакивают, кто-то кричит, бургомистр в обмороке… Тоттмейстера, конечно, тащат в каталажку, чему он даже не сопротивляется. Позволяет забрать оружие и вообще даже за решеткой выглядит вполне довольным судьбой. Этому никто не придал значения – известно, тоттмейстеры все немного безумны…
- Его судили?
- Да. Именно на суде и развернулось все самое интересное. Ему уже прочили петлю, и понятно. Даже Орден не спешил за него заступаться. Тоттмейстеры стоят друг за друга, но, согласитесь, в таком деле вставать на защиту нет резона. Будто и без этого мало мазали Орден Тоттмейстеров дегтем… Но тот тоттмейстер вызвался сам вести свою защиту, чем вызвал снисходительные улыбки мэтров юриспруденции. И первое же заседание суда превратилось в фарс. Тоттмейстер в своей защитной речи сообщил уважаемым судьям и большому количеству присутствующих зрителей, что ровным счетом никого не убивал, а человеческая жизнь для него, слуги Госпожи, свята и неприкосновенна. Конечно, подобная наглость со стороны магильера вызвала море возмущения. Плевки, крики, угрозы… «Вы собственноручно застрелили господина ротмистра, - заявил ему судья, - и тому есть почти сотня свидетелей!». На что тоттмейстер ответил, что это не более, чем недоразумение, суть которого он охотно пояснит присутствующим. И попросил незамедлительно провести хирургическое вскрытие тела ротмистра. К счастью, оно еще лежало на леднике, никем не потревоженное. На следующий день потрясенный фельдшер, бледный как полотно, доложил суду о своем необычном открытии. В груди покойного ротмистра, почти обезглавленного пулей, обнаружилась дыра. Пулевое отверстие, и не рубец, а самая настоящая рана, нанесенная, судя по внешним признакам, не более чем несколько часов назад. Вскрыв покойника, фельдшер нашел ее причину – французскую пулю в грудной клетке. К тому же не современную, а строго образца.
Крамер изумленно выдохнул.
- Постойте, уж не собираетесь ли вы сказать…
Довольно щурившийся Ланг кивнул:
- Вы прозорливы, лейтенант. Именно так все и было. Ротмистр пал еще под Седаном, получив от лягушатников пулю в грудь. Точно в сердце. Так что к моменту описанных событий он был мертв уже года три, мертв совершенно однозначно и, как выражаются у юристов, безапелляционно.
- Но при этом взялся шутить с тоттмейстером? Быть не может! Он, верно, сошел с ума.
- О, тут все не так просто. Дело в том, что между тоттмейстером и ротмистром во времена, когда они были сослуживцами, состоялся уговор. Ротмистр оплачивал карточные счета тоттмейстера, которых у того скопилось излишне много, как для дорожащего своей репутацией офицера. А тот, в свою очередь, обязался поднять тело ротмистра, если тот вдруг скоропостижно скончается на поле боя. Видимо, ротмистр был атеистом и не очень дорожил своей душой, предпочитая подольше не покидать собственного тела. Неожиданное здравомыслие для тех времен. И тоттмейстер выполнил свою часть уговора. Даже в большем объеме, чем требовалось – заставил покойника забыть о собственной смерти и не замечать следа от пули.
Крамер немного растерялся.
- Но… Только ли в пуле дело? А… простите, запах? А принятие пищи?
- О, это ерундовый фокус даже для посредственного магильера прошлого века. С душой, которая находится в вашей власти, можно провернуть и не такую штуку… Так и жил на свете мертвый ротмистр, не подозревая, что давно мертв. Бывал на приемах, пользовался расположением многих известных особ и был вхож в лучшие дома Вюрцбурга. Вкушал, так сказать, прелести жизни, даже не зная, что место ему на кладбище. А если б знал, может, был бы помягче с тоттмейстерами…
- А суд?..
- Суд, как вы понимаете, оказался бессилен перед фактом. «Ipso facto[7]», так сказать. Ротмистр был заранее мертв, а значит, выстрел, расплескавший его мозги по столу и присутствующим, не мог считаться убийством. В соответствии с Уголовным уложением от семидесятого года, мертвецы есть не более, чем собственность, за чью судьбу и поступки несет ответственность воскресившее их лицо. То есть тоттмейстер. Выстрелив в ротмистра, он всего лишь уничтожил принадлежащее ему имущество. Самым безобразным и отвратительным образом, конечно, но все же он был в своем праве. Вот вам и юридический казус. Но самое забавное началось после того, как суду пришлось тоттмейстера оправдать. Вспомнили про все бумаги и депеши, которые подписывал ротмистр. Ведь выходило, что руку к ним приложил мертвец, а значит, они не имеют надлежащей силы! Залихорадило всех тех, кто подавал ротмистру в прошлом руку, привечал в своем доме и благожелательно к нему относился. Всех, включая бургомистра, который слег с нервной болезнью и с тех пор немного тронулся умом. В общем, шумиха поднялась небывалая. Так одна выходка тоттмейстера создала много паники, а также подпортила и без того не блестящую репутацию Ордена, но зато и обогатила юридическую науку.
- А что случилось с тем тоттмейстером? – с интересом спросил Крамер.
- Не помню точно, - Ланг пожал плечами, - Кажется, Орден поторопился убрать его с глаз долой и отослал куда-то в глухомань на восточную границу, где он быстро спился и умер от почечного недуга.
- Это… ужасно, - сказал Крамер осторожно, - Я имею в виду даже не сам факт убийства, а точку зрения закона… Мне дико слышать, что мыслящий человек может считаться имуществом. Это куда хуже работорговли.
Бывший помощник нотариуса развалился на стуле и стал придирчиво изучать носки стоптанных сапог.
- Тоттмейстеры куда гуманнее. В конце концов, они никого не убивают. Лишь… подбирают то, что плохо лежит. Договариваются с Госпожой о, скажем так, долгосрочной аренде.
- Но вам фактически отказано в праве именоваться людьми! Разве это вас не оскорбляет?
- Наверно, оскорбляло бы – будь я человеком, - Ланг проверил на прочность подошву и, судя по выражению лица, остался недоволен, - Проклятый Брюннер опять всунул мне рухлядь… А? Нет, господин лейтенант, нас это не сильно коробит. Ведь мы мертвы, помните об этом? Мы – вещи на балансе Чумного Легиона. У него много вещей. Время от времени он избавляется от одних и приобретает новые. Вполне закономерный процесс.
- А как же ваши… - Крамер оборвал себя на полуслове, - Простите. Это излишний вопрос.
- Наши кто? – унтер-офицер Крейцер мрачно усмехнулся, машинально теребя края стянутой серыми нитками раны, которой никогда не суждено затянуться, - Наши семьи? Вы это имели в виду, господин лейтенант?
- Отстань от него, - Йонер бросил на своего приятеля неприязненный взгляд, - Можно подумать, так часто к нам по доброй воле приходят живые люди.
Крейцер осклабился, его глаза, затянутые легкой белесой дымкой, на мгновенье полыхнули алым огнем, как осветительные ракеты в ночи:
- Может, оттого, что живым людям вообще нет смысла навещать мертвецов? Какое ему дело до нас? Он лейтенант, Отто, живой, и вполне может прожить еще пару месяцев, а то и лет. Зачем он к нам пришел? Если ему не хватает запаха, может понюхать старые консервы, они воняют не хуже.
- Кристоф!..
- Что? – черный плащ тяжело качнулся, на мгновенье показавшись облегающим плотную фигуру Крейцера могильным саваном, - Для него это лишь развлечение. Способ пощекотать нервы. Мол, я ни черта не боюсь, ни французских штыков, ни даже живых мертвецов. Сам ночью пришел к ним в склеп и вот сижу, слушаю их, и даже зубы не звенят. Думаешь, ему есть дело до того, что мы чувствуем? А, к черту вас. Паршивая ночь, лихорадит… Я возвращаюсь к себе во взвод.
Крейцер тяжело поднялся по лестнице и пропал, хлопнув дверью. Дирк понимал его ощущения, сейчас ему и самому было муторно, все ощущения, терзавшие его с утра, обострились, въелись под кожу, пробуя ее на вкус тысячами маленьких острых зубов. Ныл правый висок, а содержимое головы казалось внутренностями сгоревшего танка, раскаленными и зазубренными. Что бы ни происходило вокруг них, оно не собиралось исчезать.
- Не сердитесь на него, - сказал он вслух Крамеру, - Крейцер всегда был грубоват. Думаю, даже при жизни.
- У него семья есть, - сказал Йонер, вздохнув, - Вот и рассердился. Зря вы семью упомянули, лейтенант. Для многих мертвецов это неприятная тема. Потому что именно семьи мы теряем необратимо. Они получают извещение о смерти, и все. Мы не имеем права писать или иным образом передавать им что-то. Нас считают погибшими, и совершенно справедливо. Вряд ли кого-то утешит мысль о том, что тело их сына, мужа или отца марширует с винтовкой в руках.
- И никто не узнаёт? – спросил Крамер.
- Иногда узнают… Тогда становится еще хуже. Некоторые как-то учатся жить с этим. Другие не выдерживают и совершают какую-нибудь глупость. Например, приезжают к нам. Пытаются спасти чадо из лап Ордена Тоттмейстеров. Это всегда отвратительно и жалко. Для нас, мертвецов, это самая страшная новость, лейтенант – узнать о том, что твои близкие извещены. Мы все этого боимся.
- Понимаю, - твердо сказал Крамер, - Отлично вас понимаю. И еще раз простите меня за эту тему. Больше никогда не заговорю на этот счет.
- Ну и замечательно… Боже, как раскалывается голова. Тоже чувствуешь, Дирк?.. Кажется, сегодня мы в кругу ада. Еще день таких мучений и немудрено тронуться умом.
- Земля дрожит, - вдруг сказал Ланг озабоченно. Он сидел у стены, приложив руку к доскам, - Сами смотрите.
Дирк приложил руку к стене и тоже ощутил дрожь. Это не было похоже на привычное сотрясение от снарядов. Дрожь была неровной, она то пропадала, то возвращалась ощутимой вибрацией, от которой зудела ладонь.
- Как работающий двигатель, - сказал Йонер, нахмурившись, - Может, подкоп?
Мертвецы переглянулись, кое-кто рефлекторно коснулся оружия.
- Штейнмейстеры, - предположил Ланг хмуро, - Прокладывают тоннель под землей. Заложат пару тонн взрывчатки под нами и привет. В Пашендале так и случилось.
- Штейнмейстеры работают осторожнее, - не согласился Йонер, - Да и источник как будто недалеко. За каким чертом они бы рыли в глубокий тыл? От нас до французов – как через Ла-Манш…
- Не знаю. Но уже жалею, что не надел доспехи.
- Может, нервы? – предположил Дирк, - Целый день нас этой лихорадкой трясло, вот и кажется всякое…
- Но я тоже чувствую, - сказал Крамер озадаченно, - Я-то от тревог вашего мейстера не завишу. Только на подкоп это действительно не похоже. Скорее… Словно кто-то ворочается в земле. Что-то и мне не по себе стало.
Точно вторя его словам, где-то наверху над ними открылась дверь блиндажа и протяжно заскрипела ржавыми петлями. Раздались шаги по лестнице.
- Крейцер вернулся…- проворчал Йонер, - Вечно он так. Вспылит, потом в себя придет. Сейчас еще прощения у вас, лейтенант, попросит, вот увидите. На самом деле он славный малый, просто часто не в духе. Возраст…
- В этом нет необходимости, - Крамер поднялся, - Спасибо вам за компанию, господа. Но мне пора вернуться в полк. Эта дрожь мне чертовски не нравится. Не знаю, в чем дело, но мне спокойней будет с моим людьми. Если французы готовят какую-то пакость, моим штурмовикам нужен командир.
- Не буду вас задерживать, - сказал Дирк, - Мне тоже не по себе. Как не хватает мейстера… Вернусь в свой взвод и прикажу дослать патроны в ствол. Странная ночь. Нехорошая.
- Кристоф, не спускайся, мы уже выходим! – крикнул Ланг в сторону выхода, и эхо его крика заметалось между узких лестничных пролетов, - Я с вами, господа. Не знаю, что тут творится, но чем быстрее пойму, тем лучше.
- Чувствуешь что-то необычное? – спросил Дирк.
- Не знаю… На голову точно раскаленную каску надел. А вы, лейтенант Крамер, ничего не чувствуете?
Крамер замер, так и не поставив ногу на первую ступень. Внезапно он наморщил нос.
- Чувствую… Запах. Ужасная вонь. Что-то… разлагающееся. Трупный смрад.
- Вероятно, причина в нас. Даже самые сильные чары не могут полностью остановить некротические процессы. Хотя…
- Нет, черт возьми! Запах появился только что!
- У него обоняние работает лучше нашего… - пробормотал Ланг, отчего-то озираясь, - Если он почувствовал…
Голос тоттмейстера Бергера вторгся в мысли Дирка так резко, что закружилась голова, и все окружающее на несколько секунд потускнело, утратило объем. Как если бы мир был лишь отпечатком на старом серебре.
«Боевая тревога! – сказал этот голос, звенящий как тысяча труб из ледяной меди, - Поднять по тревоге все взвода! «Веселые Висельники»! Боевая тревога! Никаких вопросов. Полная боевая готовность, оружие на взвод. Держаться своих позиций до тех пор, пока я не отдам приказ! Занять круговую оборону. Держать друг друга в зоне прямой видимости. Будьте готовы к ближнему бою! Обо мне не беспокойтесь, «Морриган» выдержит. Все взводы в боевую готовность! У меня нет ни времени, ни возможности придти к каждому из вас. Действуйте по обстоятельствам. И пусть Госпожа будет к вам добра. Все».
Дирк пошатнулся, пришлось схватиться за стол, чтоб не упасть. Остальные «Висельники» выглядели едва ли лучше. Мысленный крик тоттмейстера оглушил их, видимо Бергер в минуту опасности не сдерживал своих сил.
- Что… - к Лангу первому вернулся голос, он подрагивающей рукой достал револьвер, - О чем он говорил?
- Не знаю, - сказал Дирк, - Но нам надо добраться до своих взводов, это он имел в виду совершенно точно.
Он вдруг опять услышал шаги по лестнице. Крейцер все еще спускался вниз. Только теперь шаги его не отдавались звоном подкованных подошв. Наоборот, казались медленными и хлюпающими. Как если бы его сапоги были затянуты очень толстым слоем грязи. Потом Дирк почувствовал и запах.
Удушающе-тяжелый трупный дух, зловонно-сладкий, запах некроза, смерти и разложения. Такой сильный, словно он заглянул в распахнутую могилу, внутри которой лежали десятки тел. Крамер закашлялся, прильнув спиной к стене. Шаги становились все ближе. И эти хлюпающие звуки, неравномерные и медленные, аккомпанировали смраду тронутой гнилью плоти, который воцарился внутри блиндажа. Что-то шлепало по лестнице, медленно спускаясь. Иногда эти звуки перемежались чем-то вроде негромкого скрежета и ворчания.
То, что спускалось вниз, не было человеком.
Дирк снял с предохранителя «Марс». Кажется, времени оставалось совсем немного.
«Скверно, скверно, скверно, - застучал в голове злой молоточек, - Ведь мог же раньше… Ведь мог догадаться…»
Додумать он не успел. Потому что существо, бредущее по лестнице, наконец, спустилось. И мысли пропали сами собой.
[1] Линия немецких укреплений на северо-востоке Франции, возведенная в 1916-17гг.
[2] Friedhof (нем.) – «кладбище». «Фридхофизм», букв. – «кладбищенство».
[3] Вернер Краус – немецкий актер немного кино, снимавшийся в начале XX-го века.
[4] Кельнер, Карл (1851 - 1905) – немецкий алхимик, химик и оккультист.
[5] Подразумевается Германо-французская война 1870—1871гг.
[6] Немецкий мясной суп.
[7] (лат.) – «самим фактом».