Лето проходило. Наступал охотничий сезон. Унгвицкий готовился к выезду на охоту. Абелькинские, шамгуновские болотные камыши кишели водоплавающей дичью. Там были утки всевозможных пород — от мелкого чирка до крупной серухи и селезня. Кулики, бекасы летали стаями, как тучи. И днем и ночью звенело где-то в выси: кулик-кулик-кулик… Только журавли, старинные хозяева этих охотничьих просторов, могли своим «курлы» заглушить передаваемую из конца в конец куличью эстафету. Гордые гусаки, переговариваясь между собой, выводили на пойму свой гусиный выводок. Как только начинало темнеть, они с шумом поднимались из своих дневных убежищ и летели на хлебные поля. Горе той хлебной полоске и ее хозяину, на которую приземлялась эта стая гусей на ночь: к утру она была поедена в колосе, истоптана, словно по ней прошел табун лошадей. Жители окрестных деревень на ночь выходили стеречь свои хлебные полоски и охотиться на грабителей.

Били эти дикие стаи не ружьем, а дубьем — обыкновенной длинной палкой с суковым набалдашником на конце. Охота проходила под покровом темной ночи. Охотники одевались в темную одежду, на ноги для бесшумного передвижения надевали суконные чулки. Когда стая садилась на полоску, гуси с жадностью нападали на свежий колос и мягкое зерно. Увлекшись, они рассыпались во все концы. Старые гуси держались по краям, а молодые зарывались в самую глубь полосы. Тогда из своих укрытий бесшумно выскакивали сторожа. В темноте им были хорошо видны серые и белые гуси. Тяжелый, жирный гусь не может сразу подняться в воздух. Быстрый удар набалдашника укладывал его на месте. Особенно часто попадались молодые, неопытные гуси. Старые гусаки, заметив опасность, поднимали тревогу, и оставшиеся в живых улетали. На месте оставались трофеи — десятка два убитых гусей. Вся охота продолжалась не более десяти минут.

…Зажелтел, закраснел лист на осиннике — наступила пора охоты с чучелами на косачей.

Помещик Унгвицкий выезжал на охоту всегда на перелеты — утром и вечером, когда дичь идет на поля и с полей. Володька при нём выполнял обязанности загонщика дичи.

Унгвицкий выбирал поляну, на которой росло два-три дерева — чаще березы. На ветвях деревьев охотник усаживал тряпичные чучела косачей. На расстоянии выстрела — двадцать-тридцать метров — Унгвицкий устраивал из веток шалаш-заградку, в котором укрывался, поджидая подлетающих к чучелам косачей. Результат охоты зависел не только от меткости стрелка, но и от уменья загонщика. Загонщик должен был найти выводок косачей и подогнать его к чучелам.

Володька выезжал на буланой кобыле, носившей смешную кличку Косопузая. Для охоты это была самая подходящая лошадь, так как своей мастью она сливалась с осенними тонами леса.

Чутким ухом Володька за две-три версты слышал щебет косачей. Он заезжал к стае с тыла и постепенно сгонял выводок к расположению охотника.

Особенное уменье требуется, чтобы посадить выводок к чучелам поодиночке. Володька хорошо изучил это искусство, и Унгвицкий, сидя в шалаше, выстрелом из своего «зауэра» по одному снимал весь выводок. За один загон он убивал восемь-десять косачей, что считалось в охотничьем мире отличным успехом.

Нагруженный добычей, Володька направлялся на кухню Унгвицкого и сдавал всю битую птицу кухарке Марфе.