Сорок лет тому назад в город Челябинск шли дороги со всех сторон: из Казахстана, Башкирии, Татарии и Заволжья. На татарско-башкирский праздник — сабантуй — съезжались сюда башкиры, татары, киргизы, оренбургские казаки — лихие конники.

Национальный самобытный спорт народов, населяющих восточные районы нашей страны, существует и сейчас. Он развивается и культивируется. Но в те времена спорт, представленный в виде всевозможных состязаний на сабантуе, строго говоря нельзя было даже назвать спортом. Это были в большинстве грубые игрища, заменявшие отсталому, забитому народу настоящий, культурный спорт.

Ребятам, не знавшим других развлечений, все было очень интересно. Володька и Гриша быстро добрались до загородных степей, где происходил праздник. Они влились в людской муравейник, как бы накрытый огромным куполом пыли, поднятой к небу людским и лошадиным топотом.

Первое, что увидели ребята, было состязание борцов. Обхватив друг друга, пары борющихся опоясками дрались не на живот, а на смерть, без соблюдения каких бы то ни было правил, без судей и жюри. Орущая и хохочущая вокруг толпа сама решала, кто победил в борьбе.

Володька и Гриша, не очень увлеченные видом борьбы, пошли дальше. Зато они вдоволь насмеялись, наблюдая бегунов в мешках: вид этих бегунов вызывал смех у всех вокруг.

Потолкавшись весь день в людском скопище, ребята пересмотрели почти все многочисленные состязания.

В стороне от игр, требующих большой площади, стояли рядами базарные коновязи, на которых сидели парами противники, оседлав пятивершковые бревна. Ноги их были внизу связаны. Каждый держал в руках по мешку с ржаной соломой, ударял этим битнем своего противника, стараясь сбить сидящего. Побежденный сваливался вниз с бревна, а так как ноги его были связаны, он висел вниз головой до тех пор, пока не выплачивал победителю установленный денежный штраф.

Вот вкопан в землю шест — мачта высотой в несколько метров, толщиной от корня в две ладони, а чем выше, тем тоньше. Мачта гладко отполирована и намазана жиром или мылом. На самой вершине прикреплен мосол — жареный кусок мяса с костью. Желающий полакомиться этим куском жеребятины или баранины снимал обувь и лез на эту качающуюся, скользкую мачту. Не многие счастливцы добивались цели. Большинство, едва достигнув середины мачты, стремглав летели на землю. Получив солидный удар о высохшую глину, они уж больше не пытались лакомиться.

Мерились силой под денежный залог тягуны стоячие и тягуны сидячие. Равные по количеству группы сидящих перетягивали одна другую за руки, а стоячие — держась за пеньковый канат. Победители, забрав деньги, уходили пить кумыс, а чаще водку. Напившись, начинали драться стенка на стенку до приезда эскадрона ингушей с нагайками.

Неописуемое зрелище — искать «семишник». На площади стояли чугунные чаны емкостью до десяти ведер жидкости, наполненные простоквашей или прокисшим кобыльим молоком. Двое спорящих подходили к такому чану, бросали в него серебряную монету, раздевались до пояса, и кто-нибудь первым закладывал руки за спину, нырял и начинал губами искать монету. Так поочередно окунались любители в этот грязнокислый раствор. Редкий счастливец-«водолаз» вынимал зубами или губами монету, выигрывал денежный залог. Неудачники прямо рукой доставали монету и уходили под хохот и улюлюканье. Их сменяли следующие.

Только к концу дня ребята выбрались на степную конно-спортивную площадку, где стеной стояла масса людей, напряженно наблюдавших все виды конных состязаний. Тут были скачки на расстояние, скачки с препятствиями, джигитовка, вольтижировка и многое еще, чему ребята и названия не знали.

Одна из наиболее диких конных игр назывались «карабчить калым». Володя и Гриша попали к началу игры и сразу оказались в числе самых азартных болельщиков.

Игру начали на большом степном участке двадцать молодых башкирских джигитов, красиво и уверенно сидящих на добрых своих низкорослых скакунах.

На середину елани выехал молодой, крепкого сложения джигит, очень нарядно одетый. На нем был желтый блестящий камзол с пуховой оренбургской опояской, сарыки белого чистого самодельного сукна, расшитые красными узорами; на голове — шапка-башкирка: оранжевый плисовый верх, низ — опушенный лисьим мехом. Конь под ним буланый, как огонь. В руках джигит держал молодого белого курчавого баранчика.

Игра началась.

Тысячи людей замкнутым кольцом окружали елань. Джигит с гиканьем в дикой скачке понесся по кругу, а на него со всех сторон начали нападать другие всадники, каждый из которых старался «карабчить калым» — отнять барана. Игра продолжалась около часа. Баран попадал из рук в руки и в конце концов был разорван на куски. Каждый джигит гордился завоеванным куском. Всадники были измазаны бараньей кровью, как после кровопролитного боя. Победитель высоко над головой, для всеобщего обозрения, держал баранью голову и сердце, а неудачники помахивали менее достойными частями разодранного ягненка. Эта жестокая забава, требовавшая, однако, от участников уменья и навыка в джигитовке, была любимейшим зрелищем и всячески приветствовалась зрителями сабантуя.

Володя и Гриша, насмотревшись за день на все игры и состязания, до того устали, что едва добрались до базы, без всяких разговоров улеглись, и сразу же их сразил сон.

Ранним утром хозяин заорал не своим голосом:

— Наездники, по коням!

От громкого басистого его голоса ребята вмиг проснулись и вскочили. В это утро Володьке предстояло уже самому быть участником конного состязания городского сабантуя.

На разостланных коврах и подушках в первых рядах чинно сидели седобородые старшины, отцы и деды джигитов, которым школой, наукой и трудом был конь, а пищей была конина. Каждый старшина гордился своими потомками, участниками сабантуя, державшими экзамен на высокое звание джигита.

Володька скакал в третьем заезде на Буяне. В этом заезде на пятнадцать верст участвовало десять всадников. Володька опять получил пятый номер и шел в середине шеренги. Буян вел себя безукоризненно. На третьей версте он вырвался вперед, дальше шел голова в голову с двумя другими всадниками, а к финишу пришли голова в голову Буян и конь капитана Сарачинского — Таймыр.

Первый приз разделили пополам между Унгвицким и Сарачинским. Радостный хозяин тут же вручил Володьке… два серебряных рубля. Володька был доволен, для него это были большие деньги, а хозяйской выручки он не считал. Один рубль он отдал Грише.

— А мне за что же? — спросил Гриша у Володи.

— А за то, что свистел хорошо, так что твой свист у меня и у Буяна все пятнадцать верст в ушах звенел.

— Ну, если так, тогда ладно, куплю себе картуз.

Гриша положил серебряный рубль в свой карман.

Ребята направились прямо на базар. Гриша купил себе залихватский картуз — ему понравился почему-то с синим околышем — и надел его по-казацки, набекрень к левому уху.

— Ну вот, теперь я в полном параде, можно собираться в дорогу.

— Так ты, Гриша, верно решил ехать? — спросил Володя.

— А ты как думал? Я останусь ждать, чтобы мои пятки пристыли к ботинкам? Хватит и того, что мы с тобой прошлую зиму поморозились. Не нравится мне здесь. Всё табуны да табуны, а я в табун не пойду. Мне завод нравится, с большими машинами. А что здесь сидеть, в этой кузнице, и нареза́ть болты! Я хочу большую машину крутить. У меня теперь костюм есть, поеду прямо в Ростов, а там видно будет.

Володьке было очень жалко отпускать друга. Он предложил Грише поехать с ним вместе в село.

— Оставайся, Гриша, — сказал он. — Будешь у нас жить, вместе в школу пойдем. Отец обещал нас обоих устроить.

— Нет, не зови и не проси. Как вас с хозяином провожу, сотни две болтов накручу, получу получку и — ходу-пароходу. Отцу твоему спасибо. Только смотри, Володя, не говори об этом хозяину или кому-нибудь из ихних, а то беда.

Друзья расстались утром около кузницы. Молча постояли, посмотрели друг на друга. Слов не находилось.

— Ну, Володя, — сказал наконец Гриша, — беги, а то хозяин ждет. Да смотри — молчок! — Он хлопнул Володьку по плечу и убежал в кузницу.

Через неделю Володька узнал, что Гриша забрал свои вещички, никому ничего не сказал и уехал в неизвестном направлении.