Кир

– Да блин! – рычу я, дергая запутанный шнур. Комбик[12] кренится и почти падает со сцены, но я успеваю подхватить его.

Сейчас утро понедельника, «Шум» пустует.

– С тобой все нормально? – исподлобья взглянув на меня, интересуется Дэн, крутя пальцами барабанную палочку.

– Все отлично! – произношу я, не удосуживаясь повернуться лицом к собеседнику. – Просто великолепно!

Хватаю гитару и с деланым раздражением втыкаю в нее кабель. Разом пробежав пальцами по всем струнам, я начинаю бешено бренчать по ним, будто вмиг разучился играть, а то и вообще держать инструмент в руках.

– Да хорош трезвонить, у меня кровь из ушей идет! – кричит Артём, безуспешно пытаясь настроить свою гитару.

– Так подставь ведро, чтоб стекало! – отвечаю я и, подойдя к нему поближе, повторяю свое треньканье назло и с еще большей отдачей. В баре стоит неимоверный хаос.

Разозлившись, Артём так же бездумно лупит по струнам. Денис ухмыляется и, усаживаясь за установку, бьет по блинам, которые тут же заполняют помещение дичайшим звоном.

– Ну вы что устроили! – возмущается Миша. – Тишину словили, быстро! Скоро люди начнут приходить, вряд ли им это понравится.

– Капец! – орет Аня, вбегая в бар и приковывая к себе все наше внимание. Мы перестаем играть. – Вас на улице слышно! Только не говорите, что это ваш новый хит.

Аня развязывает шерстяной шарф, которым любит обматываться так, что только глаза видны. Она всегда ходит укутанная, как будто ей постоянно холодно.

– А если и так? – говорю я и с вызовом смотрю на подругу.

– Что? – хохочет Артём. – И как же называется эта песня? «Психоз»?

Я бросаю на него взгляд, и мы снова начинаем свой нелепый бренчащий поединок.

– Хватит! – кричит Аня, зажимая уши. Когда в баре снова воцаряется тишина, она позволяет себе снять пуховик и отложить его на диван у одного из столиков. – Что вы вообще тут делаете? Ваши репетиции проходят по четвергам и пятницам.

– Да, действительно! – говорю я, пытаясь уместить в эти два слова все свое недовольство.

– Пришлось перенести из-за загруженности, – объясняет Денис. – Скоро сессия, а нам нужно отрепетировать парочку песен к предстоящему концерту.

Я громко фыркаю. Понимаю, что от Ани мои маневры не скроются, ведь она знает меня как свои пять пальцев.

– А концерт в честь… – начинает она, но я обрываю ее.

– Итоговых соревнований по плаванию! Вот делать мне больше нечего, как развлекать каких-то там… этих самых… пловчих! – выплевываю я, обильно жестикулируя.

Минутная пауза. В бар заходит компания девушек, они сразу идут к дальнему столику.

– Понятно, – тихо говорит Аня, хотя в голосе чувствуется веселье. Это бесит.

– Чего ты ржешь? – Я гневно смотрю на нее. – Меня реально это злит! Нужно же готовиться к сессии.

Аня прикрывает рот рукой; я знаю, что таким образом она прячет улыбку. Это раздражает еще сильнее, но я решаю стерпеть. Сессия послужила бы оправданием для заучек, а я в их рядах точно не числюсь. Я вообще никогда не готовлю билеты и все остальное. Пришел – и слава богу, поприсутствовал, получил свою несчастную тройку – для меня этого более чем достаточно. И все же другой отмазки в этот момент я не нахожу. И все это понимают. Какое унижение…

– Конечно, – принимая серьезный вид, выразительно произносит Аня.

– Да гонит он, просто Лизу видеть не хочет, – фыркает Артём, тут же ловя мой недовольный взгляд. – А что? Скажешь, не так?

Я отворачиваюсь, смотрю в ту сторону, где сидят пришедшие девушки. Не так давно я видел их на одном из наших выступлений. Сейчас они внимательно смотрят на сцену.

Повержено опускаю голову и таращусь на гитару. Я мягко провожу пальцами по струнам, наигрывая только что придуманную грустную мелодию. Делаю вид, что не слышал вопроса, но музыка меня выдает.

Аня вздыхает. Подойдя к сцене чуть ближе, она становится напротив меня и говорит:

– Дам тебе веревку. Позволишь вытащить себя из ямы или задушить ею? Выбор за тобой.

– Чего? – морщусь я, переставая играть. Эти ее завуалированные фразы сейчас вообще не к месту.

Аня закатывает глаза.

– Я говорю: дурак ты. Открою тебе правду, ну а как воспользоваться ей – решай сам.

– И что же это за правда? – недоверчиво интересуюсь я и складываю руки на груди.

– Ты неправильно себя ведешь.

Я возмущенно выдыхаю и снова смотрю на струны, не собираясь дальше слушать нравоучения подруги. Тем не менее Аня продолжает:

– Не знаю, что еще у вас произошло после того случая на Хэллоуин, но прошло уже достаточно времени, пора прекратить дуться, словно девочка. Поговори с ней. Ты слишком бурно реагируешь.

– Бурно реагирую?! – взрываюсь я. – Да Лиза меня дебилом выставила!

– Почему? Потому что прекратила твою потасовку с тем типом?

– Типом? – печально усмехаюсь. – Это ее парень.

Аня открывает рот в немом «а-а-а». Затем смыкает губы и трясет головой, будто все происходящее – нелепый сон.

– Она это сказала? – спрашивает Аня.

– Нет, я сам догадался, не тупой. – Опускаю голову и снова бездумно ударяю по струнам, выплескивая гнев. – Меня просто злит это ощущение.

– Ощущение? – Аня хмурится.

– Использованности. Будто я расходный материал или типа того. Она знала о моих намерениях с самого начала и пустила мою симпатию себе во благо. – Меня несет. – Когда мы ходили с ней в кино, то встретили этого типа́ там. У нас с Лизой вроде как было свидание, она общалась со мной, заигрывала и даже поцеловала. Я думал, как круто, что все же способен добиться ее расположения. Теперь же, когда мои мозги встали на место, я понимаю – весь этот спектакль был разыгран только для него. Я думаю, чтобы позлить. Потому что, наверное, у них больше не бушует пожар и милые поссорились!

Я взъерошиваю волосы двумя руками. Пытаюсь остыть и вернуться к более-менее адекватному состоянию, но Лиза не уходит из моих мыслей.

Тишина. Все отводят взгляды, и это заставляет меня чувствовать себя неловко. Чтобы прервать молчание, я добавляю:

– Самое поганое, что она по-прежнему нравится мне… И я не знаю, как забыть ее! С каждой секундой она все глубже забирается в мое сердце, пусть я и стараюсь выкинуть ее из головы.

Одергиваю себя, осознавая, что сболтнул много лишнего. Мои слова, как речь любого музыканта, сочатся лирикой, но в данный момент они меня предают, обнажая донельзя. Противно осознавать, что гневные мысли о Лизе в моем подсознании романтизируются. Тот момент, когда мы ссорились в боулинге, заканчивался в моих мыслях вспышкой страсти и похоти, хотя я прекрасно знаю, что все завершилось совсем иначе. И что с этим делать, как спастись?

Одна из девушек встает из-за столика и идет к сцене. Она улыбается и иногда оборачивается на подружек, которые тихо хихикают, что-то обсуждая.

– Привет, – говорит мне темноволосая незнакомка. – Обычно я так не делаю, но… ты мне понравился. Знаю, что сейчас ты занят, – она оглядывает инструменты и обалдевших Тёму и Дэна, – так что просто позвони мне, когда будешь свободен.

Она протягивает мне записку с номером телефона и кокетливо смотрит в глаза.

– Меня Света зовут…

Я доброжелательно улыбаюсь, стараясь проявить вежливость, и принимаю записку, попутно пряча ее в карман джинсов. Киваю, не говоря ни слова в ответ, и девушка уходит обратно к подружкам.

Даже сейчас рыбка сама плывет ко мне в руки, и я могу просто воспользоваться моментом. Но мне это не нужно. Не теперь, когда все мои мысли занимает лишь Лиза, у которой, как оказалось, есть парень. Я могу позвонить этой Свете просто из мести, назло собственным чувствам. Вся проблема лишь в том, что я не хочу. Ни капли.

Снова хватаюсь за гитару и машу рукой, давая стоящему в баре плохому настроению команду «Отбой». Плевать на все.

– Ну что, играем? – спрашиваю я и беру первые аккорды песни, которую мы в числе прочих решаем исполнить на концерте.

Пока мы репетируем, меня не покидает мысль, что выбранная песня – послание. Да и, вероятно, все это знают, но ничего не говорят. Или мне это только кажется? Пусть песня на английском языке, та, кому она адресована, поймет. Тебе, Лиза. Тебе. Прочувствуй каждую строчку.

* * *

Лиза

Мы с Катей сидим в комнате в общежитии и обсуждаем лекцию по истории зарубежной литературы. Точнее, казус, который на ней произошел: один наш однокурсник подготовил презентацию на тему балов и различных светских мероприятий. Все бы ничего, но в его материале было много отсебятины, в том числе невероятные теории заговора против правительства, которые якобы обсуждались именно там. Преподаватель был в ужасе, а студенты смеялись над серьезностью, с которой парень озвучивал всю эту ерунду.

– Возомнил, что он из «Секретных материалов»[13]. Я в шоке, что Константин Викторович вообще поставил ему плюс, – говорит Катя.

– Ну, он же сделал работу как-никак, уж плюсик заслужил, – отвечаю я, и мы снова смеемся.

Кто-то стучит в дверь. Мы разом оборачиваемся, потом переглядываемся. Я пожимаю плечами и поднимаюсь с места. Пусть мы никого не ждем, но проверить, кого там принесло, нужно.

Я дергаю за ручку и застываю в ступоре – на пороге стоит широкоплечий мужчина под два метра ростом в строгом черном пальто.

– Папа? – произношу в неверии и тут же чувствую, как громадные руки отца сжимают меня в объятиях.

– Я, малявка, я, – радостно отзывается он, все еще крепко прижимая меня к себе.

– Здравствуйте, Павел Иванович! – Катя бежит ставить чайник, а затем вновь садится на кровать.

– Привет, – отвечает он, отпуская меня и заглядывая в глаза. – Какая ты уже большая у меня!

Я кривлюсь. Папа всегда говорит так, когда видит меня. Уверена, что он не знает, сколько мне сейчас лет. Наверное, этот стереотип есть у всех детей, которых воспитывают только отцы. В других семьях хотя бы мамы напоминают им о возрасте отпрысков…

– Ага, – вздыхаю я. – Проходи.

Папа спешно разувается, аккуратно ставит ботинки на прорезиненный коврик, затем снимает верхнюю одежду, которую я помогаю повесить в шкаф. Делая уверенный шаг к обеденному столу, папа садится на стул у окна и принимается рассматривать нашу с Катей комнату.

– Я гляжу, вы, девочки, поддерживаете порядок. Это хорошо, – произносит он и задумчиво стучит пальцами по колену.

– Пап, мы же не в казарме. Это ты там своих «слонов»[14] строй.

– Ой, какие ты слова знаешь, – с наигранной строгостью говорит он и решает больше не продолжать эту тему. – А ты, Катенька, чего там грустишь? Садись-ка к нам.

Катя улыбается и, поднявшись с кровати, пересаживается за стол. Я сгребаю с полок все сладости, что нахожу, и достаю из холодильника брусничное варенье, которое Кате не так давно передала мама. Пока я расставляю все это на столе, то и дело кошусь на отца. Меня удивляет, что он в гражданской одежде, еще и совсем новой – свитер выглядит так, будто его купили пару часов назад. Сколько я себя помню, папа всегда ходил в форме. Иногда меня посещали мысли, что он родился уже в «зеленке».

– Ты на соревнования приехал? – спрашиваю я, разливая по кружкам кипяток.

– Конечно, – гордо заявляет папа. – Не мог же я пропустить такое важное событие в жизни моей дочери.

– Не такое уж и важное, – бурчу я, хотя лукавлю. – В конце каждого семестра происходит одно и то же.

– Но суть-то в том, что моя дочь не дает никому шанса обогнать ее и лишить лидерства, – заявляет он. – Это нужно лицезреть воочию.

Ему удается вызвать у меня улыбку. Мы с отцом всегда держались на расстоянии, и тот факт, что он приезжает на все мои семестровые соревнования, на самом деле много значит для меня. Несмотря на отсутствие долгих разговоров по душам, я знаю, что в любой момент могу положиться на него, попросить помощи, и он не откажет.

Моя улыбка постепенно растворяется, и, пока папа рассказывает Кате «взрослый» анекдот, я смотрю на чайную ложечку и увязаю в собственных мыслях.

Звонкий смех Кати смешивается с грубоватым гоготом папы, и этот звук заставляет меня снова улыбнуться, чтобы поддержать атмосферу. Хотя анекдот я прослушала. Сажусь за стол.

Папа берет из тарелки печенье и макает в кружку. Его взгляд устремляется на меня.

– Как у тебя дела, моя красавица?

Я смотрю на него, но спешу вновь опустить глаза. Банальный вопрос «как дела» требует такого же простого ответа «нормально», но у меня язык не поворачивается сказать это. И в то же время я понимаю, что чем дольше молчу, тем больше вопросов мне зададут.

– Неплохо, – выдавливаю наконец из себя я. – Работу вот нашла…

– Правда? – удивляется папа и, складывая руки на груди, откидывается на спинку стула. – И как ты все успеваешь… Тренировки и учеба не страдают от этого?

– Нет, – отвечаю я. – Ну, это не совсем работа, скорее подработка. Я парт-таймер.

– Это что еще за зверь?

– Я числюсь сотрудником в магазине игрушек, помогаю им на складе, расставляю товар и изредка рассчитываю людей на кассе. В общем, когда вызывают – тогда и моя смена. В основном не чаще двух дней в неделю. Иногда и того меньше.

Папа задумчиво смотрит на меня, а затем улыбается. Но я снова перевожу взгляд на кружку.

Отец отряхивает руки от прилипших крошек печенья и подается вперед, упираясь локтями в стол.

– Что-то случилось? – начинает он. – Ты можешь все мне рассказать, я твой папа и не враг тебе.

Я зажимаюсь. Удивительно, как папа тонко может чувствовать мое настроение, ведь я так стараюсь не показывать лишнего. Видимо, актриса из меня никудышная. Я исподлобья смотрю на Катю. Та все понимает в ту же секунду. – Ой, – восклицает она, – совсем забыла! Мне же нужно конспекты девочке занести.

Катя подбегает к комоду, хватает свою сумку и мигом одевается. Через пять минут ее в комнате уже нет.

Но между мной и отцом так и остается висеть напряженное молчание. Я размешиваю в кружке сахар, который уже давным-давно растворился. Папа продолжает испытующе смотреть на меня. Мне хочется с ним поговорить, а с чего начать не знаю.

– Если тебя мучают любовные страдания, ты все равно можешь поговорить со мной об этом, – добавляет он, но я по-прежнему не шевелюсь. – Будь твоя мама сейчас с нами, она бы нашла нужные слова. Я не она, но постараюсь помочь тебе.

– Я знаю… – шепчу, обрывая его на полуслове.

И все же папа продолжает:

– Не хочу грузить тебя проблемами, но мне важно, чтобы ты понимала – я тебя люблю. Ты же моя дочь, дороже и роднее тебя никого нет. Я заботился о тебе всегда, и когда Оля была еще жива, а после ее смерти – в три раза больше. – Он тяжело вздыхает. – Я это все говорю не в упрек, а чтобы ты осознала, как много места занимаешь в моих мыслях, в сердце. Все, что я делаю изо дня в день, – ради тебя.

По моим щекам катятся слезы. Папа будто залез ко мне в голову и все там переворошил. Я ведь действительно порой думаю именно так, как он и сказал.

– Да? – укоризненно произношу я, облизывая пересохшие губы. – Тогда ты знаешь, сколько мне лет?

Папа смеется.

– Конечно, знаю, – отвечает он. – Девять.

Не сдержавшись, я заливаюсь смехом, вытираю слезы и отпиваю из кружки.

– Девятнадцать, – уже серьезно отвечает папа.

Я улыбаюсь. Он и правда знает.

– Или тебя обидел кто? – возвращается он к насущной теме, теперь в его голосе слышится твердость, а ладони, касающиеся поверхности стола, сжимаются в кулаки. – Только укажи мне на него – я ему шею сверну.

– Да нет, пап! – восклицаю я и накрываю его кулак своей ладонью. – Это я всех обижаю. Точнее… – Вздыхаю. – Все сложно.

– Что ж, ты можешь начать по порядку, я не тороплюсь, – говорит он и снова откидывается на спинку стула.

Я делаю короткий глоток чая, ставлю кружку перед собой и вожу пальцем по ручке, пытаясь собраться с мыслями. – Есть один парень, – начинаю я, чуть помедлив, – мы пару раз встречались. Но… – Снова вздыхаю, мне сложно говорить все это отцу. Меня никто не заставляет, я и сама хочу поделиться, и все же ощущаю какую-то неловкость. – Не знаю, что чувствую к нему. Кажется, я его мучаю.

– Коварство в крови у всех девушек, – ухмыляется папа. – Если ты ему небезразлична, он вытерпит все мучения.

По моим губам скользит тень улыбки. Мне следует пояснить, в чем именно заключаются эти мучения, но я умалчиваю. Кирилл правда старался, я это прекрасно знаю, и все же, чтобы преодолеть собственную слабость, требуется время. Кирилл всего этого не понимал, он и не представлял, какая дыра в моем сердце, но я уже успела наломать дров и все испортить.

Как мне кажется, вся проблема в том, что Кир решил познакомиться со мной в самый неудачный момент. Это именно та точка отсчета, с которой все началось. В тот вечер у меня было ужасное настроение, я не могла собраться и ненавидела всех вокруг. Кирилл попал под раздачу.

Я продолжала жить с мыслью, что этот рокер меня раздражает, но на самом деле обманывала саму себя.

Я оттолкнула его. И только теперь поняла, что вовсе этого не хотела. Только вот я уже, кажется, не имею для него значения.

Как же все исправить?

– Ох, знала бы ты, как твоя мама меня измучила в свое время, – продолжает он, смеясь. – В юности у нас была большая, дружная компания, и всей этой гурьбой мы гуляли, ходили на местную дискотеку, веселились. Однажды Маринка, одна моя давняя приятельница, пришла на наш сбор не одна, а с очень хорошенькой незнакомкой – то была Оля. – Папа мечтательно вздыхает. – Как сейчас помню: она такая тоненькая была, прямо тростинка, все сразу прозвали ее Дюймовочкой. В ту нашу первую встречу на ней было голубое платье с такой пышной юбкой. И с того момента она мне в душу запала. – Он хлопает себя по груди. – Я предложил ей погулять вместе, но она мучила меня с ответом целую неделю. И все же согласилась. Мне было мало одной этой встречи, ведь она оказалась ох как недурна – с ней можно было говорить о чем угодно. Это здорово на меня повлияло, да и к тому же она была веселой и очень красивой. Дальше выпрашивать у нее свидания стало гораздо труднее, но и я был не промах! – Папа расправляет плечи и улыбается мне. – Я стал серьезно ухаживать за ней. Ну а итог ты знаешь. – Он стучит по безымянному пальцу правой руки, на котором блестит золотое обручальное кольцо. – Но нервы она трепать, конечно, была мастер, – вновь смеется он. – Так что повторюсь – если ты этому парню небезразлична, он вытерпит все мучения.

После того как Дима разбил мне сердце самым омерзительным способом, я потеряла себя. Каждую секунду я выстраивала внутри огромную кирпичную стену, чтобы защититься от Димы, но как только он вновь появлялся в моем поле зрения, от стены оставалась лишь пыль. Я не могла понять, почему так происходит, откуда у него такое воздействие на меня. Дима был моим первым парнем, и, как ни больно это осознавать, у меня выработалась некая привязанность к нему. После каждого нашего мимолетного разговора я презирала себя за то, что позволила ему подойти ко мне и завязать беседу. Это неправильно. Меня задевало, что он вел себя так, словно ничего не произошло, на его лице никогда не отражалось сожаление или хотя бы стыд. Ничего. Это ранило меня еще сильнее, потому что доказывало мои самые худшие опасения – Дима никогда не любил меня, он просто развлекался.

Трудно не примерять образ этого подонка на других парней. Я чувствую, что Кирилл отличается от Димы, подаренные им лилии на свидании были первым звоночком. Дима никогда не дарил мне цветов. Ни разу.

Но даже эти сравнения, взвешивания за и против не могут освободить меня от этих чувств. Это не произойдет по щелчку пальцев. Хотя стоит попробовать преодолеть свои страхи. Думаю, у меня получится.

– Наверное, ты прав, – наконец отвечаю я и снова делаю глоток из кружки.