За завтраком дед объявил так спокойно, будто речь шла о прогулке в саду:

— Сегодня вы поедете к старому другу нашей семьи. Он покажет тебе то, что ты хотела узнать. И ещё я попросил его показать вам кое-что другое.

Я подняла голову от тарелки, чувствуя, как внутри всё напряглось. Наконец-то. Наконец-то я узнаю, кто такой этот загадочный Вильям Флекс. Но что за "кое-что другое"? Почему дед говорит так туманно?

— Что именно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дед улыбнулся той своей хитрой улыбкой, от которой у меня всегда бежали мурашки по коже.

— Историю, — загадочно ответил он. — Историю ваших семей. И то, почему этот брак так важен.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. История семей? Но я уже знаю историю своей семьи. Или думаю, что знаю. После того, как Равен сказал мне, что я часть семьи Штайль, я ни в чём уверена. Может быть, дед собирается рассказать мне правду? Ту самую, которую он скрывал все эти годы?

Я перевела взгляд на Себастьяна. Он сидел напротив, спокойно пил чай, и в его лице не было ни тени удивления. Он просто кивнул, не задавая вопросов. Как будто он уже знал, что нас ждёт. Или как будто ему было всё равно.

Мне хотелось возразить. Сказать, что я устала от загадок, от тайн, от того, что меня всё время держат в неведении. Но я посмотрела в глаза деда и поняла: спорить бесполезно. Старый болотник никогда не говорит больше, чем считает нужным. Если он решил, что я должна это увидеть — значит, я увижу.

Дом друга встретил нас дождём. Тяжёлые капли стучали по крыше кареты, когда мы подъезжали к древнему особняку у подножия горы. Он выглядел так, будто вырос из самой земли — старый, мрачный, покрытый мхом и плющом. Окна его были тёмными, как глаза мертвеца, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Вильям Флекс оказался именно таким, каким я его представляла. Он был таким же старым, как сам дом — морщинистый, сгорбленный, с прозрачными глазами, которые смотрели сквозь тебя, а не на тебя. Когда он посмотрел на меня, мне показалось, что он видит не моё лицо, а мою душу. И это было жутко.

— Генрих говорил, что вы придёте, — прошептал он голосом, похожим на скрип старой двери. — Проходите.

Мы прошли в комнату, которая больше походила на музей или библиотеку. Стены были увешаны старыми фотографиями, свитками с каллиграфией, гербами. Я чувствовала запах пыли, старой бумаги и времени. Здесь пахло историей. Пахло тайнами.

— Здесь история ваших родов, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по комнате. — Начиная с самого начала.

Он показал на первую фотографию — трое мужчин в чёрных костюмах, стоящих на фоне старинного здания. Я подошла ближе, вглядываясь в их лица. Один из них был моим дедом — я узнала его даже в молодости. Второй был незнакомым мне человеком. А третий…

— Ваши деды, — сказал Вильям, кивая на меня. — Глава рода фон Кроу Генрих. Глава рода фон Штайль Люциус. И третий — глава рода Александр фон Рей, которого убили двадцать лет назад. На место этого рода встал род во главе дома фон Карш.

— Убили? — переспросил Себастьян, и его голос был спокоен, но я заметила, как побелели его костяшки. — Мой отец говорил, что он умер в море. Это был несчастный случай.

— Ваш отец много чего говорит, — усмехнулся Вильям. Его голос стал суше, острее. — Александра убили. И убийца до сих пор на свободе.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Кто? — спросил Себастьян. Его голос был напряжён, хотя он старался сохранять спокойствие.

— Тот, кто сейчас пытается уничтожить и вас, — ответил Вильям. — Если вы не будете слепы, то увидите, кто это сами! — последнее старик ответил с нажимом.

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Равен фон Штайль, вам это имя о чём-то говорит? — спросила я, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.

Старик усмехнулся. Его губы скривились в странной, почти грустной улыбке.

— Сын главы дома Штайль. Знакомо.

— Его недавно схватили и заперли в поместье, — сказала я, не сводя глаз с его лица. — Он мой друг.

Старик покачал головой — медленно, с горечью. Затем он подошёл к комоду, его шаги были тяжёлыми, будто каждый шаг давался ему с трудом. Он достал оттуда старый, пожелтевший свиток и протянул его мне.

— Это последнее, чем я могу помочь своему внуку.

Я дёрнулась. Слова застряли в горле.

— Что? — выдохнула я. — Он ваш внук?

— Да, — ответил Вильям, и в его голосе послышалась усталость, которую он, казалось, носил в себе всю жизнь. — Моя дочь вышла замуж за главу рода Штайль Демьяна, одного из братьев Штайль.

— Одного из братьев? — переспросила я, чувствуя, как в голове начинает складываться картина. — А в этом роду были девочки?

— Нет, — сказал старик, качая головой. — Только два брата. Двойняшки. Демьян и Дэмиан.

Я вспомнила слова Равена. Он говорил, что во мне есть кровь рода Штайль. Он был так уверен в этом, так настойчив. И я мечтала, что найду хоть какую-то память о матери. Но сейчас я не могла ничего понять. В роду Штайль не было женщин. Только мужчины. Только братья.

Как же тогда во мне есть их кровь? Если моя мать была из рода Штайль, то она должна была быть дочерью. Но старик сказал, что в роду не было девочек. Значит, моя мать — не из рода Штайль?

Я смотрела на свиток в своих руках. Он был старым, пожелтевшим, с потёртыми краями. Я чувствовала под пальцами его шершавую поверхность. Внутри меня боролись сомнения и надежда.

— Идите, — сказал Вильям, указывая на дверь. Его голос был тихим, уставшим. — Вам пора.

Я хотела спросить ещё что-то. Хотела сказать, что не понимаю, не хочу уходить, пока не получу ответы. Но я посмотрела на его лицо — измождённое, старое, с глазами, которые видели слишком много — и поняла, что он сказал всё, что мог. По крайней мере, сейчас.

Я сжала свиток в руках и вышла из комнаты. Себастьян шёл рядом, молчаливый и серьёзный. Мы оба нашли ответы. Но, что хуже, эти ответы породили ещё больше загадок. Дождь всё ещё стучал по крыше, и я чувствовала, как внутри меня разрастается холод, который не имел никакого отношения к погоде.

Мы сели в карету. Дождь создавал ритмичный, убаюкивающий шум. Я сжала свиток в руках, чувствуя, как мои пальцы дрожат от нетерпения и страха одновременно. Что там? Что скрывает этот старый, пожелтевший пергамент?

Я развернула его, и моё сердце пропустило удар. Это были не какие-то записи, не родословная. Это были карты. Тайные ходы. Схемы поместья Штайль. Тонкие линии, пунктиры, обозначения потайных дверей и подземных коридоров.

Вильям дал мне ключ к спасению Равена.

Он там, в этом подземелье. Он страдает. Он ждёт помощи. И теперь у меня есть карта. Я смогу пробраться к нему. Я смогу вытащить его.

— Я знаю, что ты задумала, Лилия, — раздался голос Себастьяна. Спокойный, ровный, но с металлическими нотками, которые я уже научилась распознавать.

Я подняла на него глаза. Он сидел напротив, сложив руки на колено, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я ненавидела — смесь насмешки и превосходства.

— Не смей меня останавливать, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я чувствовала, как внутри меня растёт решимость. Я не позволю ему снова встать у меня на пути.

— Если я достану Равена, — сказал он медленно, и в его глазах мелькнула странная искра, — ты улыбнёшься?

Я моргнула. И от неожиданности на мгновение потеряла дар речи.

— Я пойду с тобой, — сказала я серьёзно, игнорируя его слова про улыбку.

— Исключено, — отрезала он. — Лилия, это опасно. Ты не понимаешь, что там.

— Я пойду с тобой! — повторила я, чувствуя, как голос становится громче. — Ты слышал наш разговор, там в академии? Я из рода Штайль! Вильям сказал, что женщин в роду Штайль нет. Это мой шанс. Вдруг я смогу что-то найти. Какие-нибудь зацепки про моё происхождение.

Я замолчала, переводя дыхание. Мои глаза горели, и я чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Я не хотела плакать перед ним. Не хотела показывать слабость. Но он должен был понять. Должен был увидеть, как это важно для меня.

— Умоляю, Себастьян, — сказала я тише, и мой голос дрогнул. — Я буду улыбаться месяц! Я прошу тебя!

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. И я увидела, как его лицо меняется — насмешка исчезает, уступая чему-то другому. Чему-то, что я не могла прочитать.

— Что ты делаешь со мной, Лилия, — сказал он тихо, почти прошептал. В его голосе не было злости. Только странная, почти беззащитная усталость.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Но я не могла позволить себе размякнуть. Не сейчас.

— И ещё, — сказала я, возвращая себе контроль над голосом. — Прошу, узнай про казнь Серафимы. Когда она будет. Есть ли у нас время?

Себастьян усмехнулся — коротко, сухо.

— Сама у неё и спроси.

Я нахмурилась.

— Не поняла?

— Серафима сейчас в нашем подвале, — сказал он, и его голос был таким обыденным, будто он говорил о погоде. — В оборудованной комнате. Приходит в себя.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Серафима? Здесь? В поместье Карш?

— Что? — выдохнула я.

— Я отсутствовал три дня, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая гордость. — Потому что организовал её спасение.

Слова застряли у меня в горле. Я смотрела на него — на этого самовлюблённого, наглого, невыносимого вампира — и не могла поверить. Он спас Серафиму. Он рисковал собой ради неё. Ради меня?

Я открыла рот, чтобы сказать что-то — поблагодарить, спросить, как — но он не дал мне договорить.

Себастьян резко сорвался с места. Я даже не увидела движения — только почувствовала, как он оказался рядом, как его рука коснулась моего подбородка, приподнимая моё лицо. И прежде чем я успела отстраниться, он поцеловал меня в щёку, задев немного кончик губ.

— Что ты делаешь? — дернулась я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Он отстранился, и я увидела его улыбку. Тёплую, почти нежную.

— Ты улыбнулась, моя дикая Лилия, — сказал он тихо. — И я взял своё.

Я провела пальцами по губам, всё ещё ощущая его прикосновение. Внутри всё смешалось — злость, смущение, благодарность. Я хотела ударить его. Хотела обнять. Хотела сказать, что он не имеет права так делать. Но слова застряли где-то в груди.

— Ты… — начала я, но голос предательски дрогнул.

— Я? — переспросил он с притворным невинным видом. — Я просто выполняю условия. Ты улыбнулась. Я поцеловал. Всё честно.

— Это была не улыбка, — пробормотала я, отворачиваясь к окну. — Это был шок.

— Шок, улыбка, спазм лицевых мышц, — сказал он весело. — Мне всё равно. Я выиграл.

Я чувствовала, как мои щёки горят. Но внутри, глубоко-глубоко, росло странное, тёплое чувство. Он спас Серафиму. Он согласился помочь мне с Равеном. И он смотрел на меня так, будто я была самым важным человеком в его мире.

Я повернулась к нему, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно.

— Мы пойдём вместе с Серафимой? — спросила я, чувствуя, как сердце бьётся быстрее при мысли о том, что она уже здесь, в поместье, что она жива.

Он посмотрел на меня. Его улыбка стала мягче, теплее, и я заметила, как исчезло напряжение с его лица.

— Да, — сказал он тихо. — Как только ей станет лучше. Она ещё слаба, но я приставил к ней лучших лекарей. Через пару дней она сможет говорить, ходить. И тогда мы решим, как действовать дальше.

Карета мерно покачивалась на ухабах дороги. Дождь стих, и сквозь затянутое пеленой небо пробивались первые лучи солнца. Я смотрела на Себастьяна, который сидел напротив, слегка покачиваясь в такт движению экипажа. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как в его взгляде есть что-то новое. Что-то, чего я не видела раньше. Он был… сбит с толку. И это было так непохоже на него, что я не выдержала.

— Что? — спросила я, чувствуя, как в груди зарождается странное беспокойство. — Что ты так на меня смотришь?

Он помолчал, словно собираясь с мыслями. Затем спросил тихо, с искренним любопытством:

— Откуда такая смелость, Лили? — Он наклонил голову, рассматривая меня так, будто видел впервые.

Я замерла. Его вопрос попал в самое сердце. И правда. Откуда? Я всегда была трусишкой. Всегда пряталась за спину отца, брата, деда. Всегда позволяла другим принимать за меня решения, защищать меня, спасать меня. Но теперь…

Я знала ответ. Он был внутри меня, горячий и пугающий. Причина моей смелости — он. Себастьян фон Карш. Этот наглый, самоуверенный, невыносимый вампир. Он заставил меня увидеть себя по-новому. Рядом с ним мне было не страшно, наоборот я хотела познать эту жизнь.

— Сама не знаю, — произнесла я вслух, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. И демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что разглядываю проплывающие мимо деревья. Но я чувствовала его взгляд на себе. Он не верил мне. И это было страшно.

Я заметила, что с того времени, как мы вышли от Вильяма, Себастьян был сам не свой. Он скрывал это, но я видела. В том, как он сжимал челюсти, как его пальцы барабанили по колену, как его взгляд становился отсутствующим. Он был другим. Напряжённым. Словно внутри него шла борьба, которую он не хотел мне показывать.

— Ты уже понял, кто это? — спросила я, разрывая тишину. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала, и я сама удивилась своей настойчивости.

Себастьян поднял на меня глаза.

— Нет, — ответил он, и его голос был глухим, почти безжизненным. — А вот старый болотник понял…

Я не ожидала, что он ответит сразу. Думала, он начнёт уходить от вопроса, скажет что-то вроде «О чём ты?». И уж точно я не ожидала, что дед знает, кто хочет уничтожить Себастьяна.

— Мой дед тебе об этом сказал? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна страха.

Себастьян улыбнулся. Это была его базовая, привычная улыбка — та, которую я уже научилась называть бытовой. Простая улыбка, чтобы показать своё расположение. Но я видела, что она не касается его глаз.

— Скорее намекнул, — ответил он. — В игре в шахматы. Знаешь, мне кажется, что он мне поэтому поддался.

Я фыркнула, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение.

— Дед никогда не поддаётся, поверь мне, — сказала я твёрдо. — Я знаю его. Даже в мелочах.

— Скорее я поверю, что он никогда не проигрывает, — сказал Себастьян, и в его голосе послышалась странная смесь уважения и тревоги. — Но в этот раз… я думаю, он использовал фигуры, чтобы указать на врага. Он расставлял их так, что каждая говорила о ком-то. И когда я спросил его прямо, он только улыбнулся и сказал: «Ты и сам скоро всё поймёшь».

Я нахмурилась. Это было так похоже на деда — говорить загадками, не давая прямых ответов. Но если он намекнул Себастьяну на врага, значит, он не знает, точно ли так, но точно знает, что лучше насторожиться и присмотреться.

— Кто это? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты понял?

Себастьян посмотрел на меня. Его лицо стало серьёзным, и я увидела в его глазах что-то тёмное, что он пытался скрыть. Он медленно покачал головой.

— Не скажу, — ответил он тихо, но твёрдо.

Я фыркнула и демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что он меня совершенно не интересует. Я не хотела показывать, как сильно он меня волнует. Как сильно его слова задевают что-то внутри меня.

Мы ехали по горной дороге, и за окном кареты открывался чудесный вид. Мы поднимались на пригорок, и внизу, в долине, расстилался фьорд — зеркальная гладь воды, отражающая серое небо и далёкие горы. Вдали виднелся старый замок, окутанный туманной дымкой, а сквозь рваные облака пробивались золотые лучи солнца, освещая вершины скал. Контраст был поразительным: у нас всё ещё шёл мелкий, слабый дождь. Капли стучали по крыше кареты, создавая убаюкивающий ритм, и я почувствовала, как меня начинает клонить в сон. Тяжесть в веках становилась всё сильнее, мысли начинали путаться, и я поняла, что больше не могу бороться со своим постоянным недосыпом.

Я задремала. Не знаю, сколько времени прошло — минуты или часы, — но сквозь дремоту я почувствовала чьё-то твёрдое, надёжное плечо. Моя голова лежала на нём, и это было тепло. Приятно. Безопасно. Я слышала ровное дыхание, чувствовала лёгкий запах — древесный, пряный, с металлическим оттенком. Это был он. Себастьян.

Сквозь сон я услышала его голос. Мягкий, тихий, почти шёпот. Он, наверное, думал, что я сплю. Думал, что я его не слышу.

— Если бы я мог выбирать… — сказал он, и в его голосе была такая уязвимость, которой я никогда не слышала раньше. — Я бы всё равно выбрал тебя. Даже зная, что ты меня ненавидишь. Даже зная, что ты никогда не будешь счастлива рядом со мной.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

Я чувствовала, как его пальцы касаются моего плеча, поправляя накидку. Затем он касается головы и гладит.

Но карету вдруг сильно качнуло, и я услышала голос кучера:

— Приехали!

Я открыла глаза. Свет ударил в лицо, и я зажмурилась, пытаясь сообразить, где я. Карета уже стояла, и я поняла, что Себастьян держит меня на руках. Он нёс меня в поместье, осторожно переступая через лужи. Я чувствовала тепло его тела, слышала ровный стук его сердца под своей щекой. Оказывается, я уснула прямо в карете — моя голова лежала на его плече, и он, похоже, так и просидел всю дорогу, не двигаясь, чтобы меня не разбудить.

— Ты… — начала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Не благодари, — ответил он, и в его голосе снова появилась та привычная насмешливая нотка, которую я так хорошо знала. — Просто не хотел, чтобы ты замёрзла.

— Я тебе не говорила, чтобы ты меня согревал, — проворчала я, чувствуя, как внутри поднимается волна смущения и благодарности, которые я пыталась скрыть за ворчанием.

— Ты и не говорила, — сказал он, и я увидела его улыбку. Тёплую, почти нежную. — Я сам решил.

Внутри меня боролись два чувства: желание прижаться к нему и желание вырваться.

Я почувствовала, как он перешагивает порог поместья, как тёплый воздух окутывает нас. Его руки были надёжными, сильными. Он поставил меня.

Я развернулась и пошла в свою комнату. За моей спиной было тихо. Но я знала — он смотрит на меня.