— Лилия! Там, на улице, тебя ждут!

Я нахмурилась и подошла к окну. Во дворе академии, среди серой летней дождливой слякоти, стояли два черных коня — словно вырезанные из ночи. Рядом с ними застыли двое мужчин в строгих костюмах, черном и бежевом. Обоих я узнала сразу. Август, мой брат. А второй… был Себастьян. Тот самый, с которым мы вот уже неделю играем в странную игру под названием «помолвка».

Я спустилась вниз, и каждый шаг давался мне тяжелее предыдущего. В груди зарождалось дурное предчувствие — липкое, холодное, как первый снег. Зачем они приехали вместе?

— Что происходит? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

Август, как всегда, был краток и деловит:

— Дед велел привезти вас в графство Кроу. Немедленно.

Вас? Я перевела взгляд на Себастьяна. Он стоял, слегка прислонившись к шее своего коня, и улыбался той самой насмешливой улыбкой, от которой у меня всегда смешивались раздражение и смущение.

— Ты тоже едешь? — спросила я.

— Разумеется, — ответил он так легко, будто речь шла о прогулке в парке. — Я не могу отпустить невесту одну. Вдруг она сбежит?

Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Сбежит? От него?

— Я не собираюсь сбегать, — бросила я резче, чем хотела. Но внутри себя я не была уверена. Потому что именно сейчас, глядя на этих двоих, я отчаянно хотела понять — куда я на самом деле еду и что меня там ждёт.

Август протянул мне руку. Его ладонь была тёплой и надёжной, как в детстве, когда он водил меня через тёмный двор.

— Поехали. Время не ждёт.

Я села на коня позади брата, чувствуя под пальцами жёсткую гриву и тепло его спины. Себастьян легко вскочил на второго коня — я краем глаза заметила, как изящно он это сделал, и почему-то это меня разозлило. Ветер свистел в ушах, когда мы мчались по дороге в графство фон Кроу. Мимо проносились деревья, дома — всё сливалось в одну серо-зелёную полосу. Я думала о том, почему дед вызвал нас обоих.

Поместье встретило нас запахом старого дерева — терпким, чуть сладковатым, как в библиотеке, где книги не открывали десятилетиями. И вдруг сквозь этот запах пробился другой — нежный, пьянящий, цветущей сирени. Я вдохнула глубоко, и на миг мне показалось, что всё не так страшно. Что, возможно, этот визит — не ловушка, а просто… встреча. Но холодок в груди не проходил. Я слезла с коня, посмотрела на Августа, потом на Себастьяна, и поняла: что бы ни задумал дед, эта поездка изменит всё. Я чувствовала это каждой клеткой.

Я выросла в этом доме. Каждая доска пола, каждая трещина в стене были мне знакомы до боли — я помнила, где скрипит половица на лестнице, где отстают обои в коридоре, где в детстве я прятала свои тайные дневники. Здесь я училась ходить, держась за тяжёлые дубовые перила. И здесь же, в этой самой гостиной, я впервые услышала, что моя мать погибла. Мне было тогда пять, и я не могла понять, почему воздух вдруг стал таким плотным, а все взрослые — такими чужими.

Когда я вошла, дед уже сидел в гостиной. Напротив него — мой отец. Между ними, как поле битвы, стояла шахматная доска. Они играли, не поднимая голов, не обращая внимания на приближённых слуг, застывших у стен, как серые тени. Я всегда поражалась этому — они умели быть невидимыми, растворяться в тяжёлых бархатных портьерах, сливаться с позолоченными рамами портретов предков. Огонь в камине мерцал, и его свет плясал на стенах, оживляя лица старых графов и графинь, которые, казалось, следили за мной с немым укором.

Воздух здесь пах старыми книгами, табаком и едва уловимым ароматом ладана. Этот запах я помню с детства — он всегда казался мне запахом самого времени. Как будто в поместье время остановилось, застыло в смоле и янтаре, и живёт по своим, вековым законам, которые мне ещё только предстоит понять.

— Лилия, — дед поднял голову, и его лицо смягчилось. Я видела это так редко, что каждый раз терялась от неожиданности. Как будто солнце на мгновение пробилось сквозь тяжёлые тучи.

— Иди сюда.

Я подошла. Он взял меня за руку — его ладонь была сухой, морщинистой, но всё ещё сильной, как дубовый сук. Пальцы, унизанные печаткой с гербом рода, слегка сжали мою ладонь. По-отечески. Я почувствовала тёплую волну в груди и тут же подавила её — нельзя было показывать слабость перед ним.

Граф Генрих фон Кроу. В официальных бумагах он значился именно так. Но в поместье, в деревнях, за его спиной люди шептались иначе: старый болотник, хозяин восточных топей. Совсем дед, но его осанка оставалась прямой, как шпага. Взгляд — острый, будто видит не только перед собой, но и в прошлое, и в будущее. Я часто думала: что он там видит? Какие тайны хранит его память? Седые волосы, тщательно зачёсанные назад, блестели в каминном свете, как серебро. А глаза — серые, с лёгкой дымкой возраста — они хранили в себе память о войнах, о потерях, о людях, которых уже нет.

Он никогда не кричал. Никогда не повышал голос. Достаточно было одного взгляда — и слуги исчезали, как туман на рассвете. Он говорил мало, но каждое его слово ложилось в душу тяжело, как камень в пруд, и расходилось кругами по всей семье. Я иногда завидовала его умению молчать — я всегда говорила слишком много и слишком быстро, особенно когда нервничала.

Я взглянула на шахматную доску. Его чёрный король стоял на краю, окружённый белыми фигурами отца. Казалось, позиция безнадёжна. Но я знала деда. В уголке его губ дрожала тень улыбки — он уже видел ход, который никто не заметил. И в этом была вся его суть. Он играл в жизнь и никогда не проигрывал. Всегда был на шаг впереди. И это одновременно восхищало и пугало меня.

— Как тебе графство фон Карш? — спросил он, и его голос прозвучал спокойно, будто мы обсуждали погоду.

— Могло быть лучше, — честно ответила я. Я не умела лгать деду, да и не видела смысла. Он всё равно знал правду.

— А жених? — его глаза чуть прищурились, и я поняла, что он проверяет меня.

— Тоже, мог быть лучше, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение при одном воспоминании о Себастьяне.

Дед усмехнулся — коротко, сухо, но в этой усмешке было что-то тёплое.

— Умная девочка. — Он отпустил мою руку и повернулся к Себастьяну, который всё это время стоял в стороне. — Ваша семья приняла мою внучку хорошо. Я благодарен.

— Она делает честь нашему дому, — ответил парень. Голос у него был ровный, спокойный, но я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза.

— Дедушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Я ждала, что он согласится. Что он поймёт по моему лицу, по моему голосу, как это важно. Но дед лишь покачал головой и перевёл взгляд на шахматную доску.

— После игры. У нас новая партия. Он сделал свой ход. И отец хлопнул ладонью по лбу. Этот жест ознаменовал, что старый болотник выиграл. — Затем он поднял тяжелый взгляд на Себастьяна. — Я хочу поиграть с тобой, молодой человек. — А затем снова ко мне: — Внученька, ты пока иди, погуляй. Сад сегодня прекрасен. Сирень в самом цвету.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что меня не интересует сирень, что я приехала не для прогулок. Но я знала деда — спорить с ним было бесполезно.

Я вышла в сад, и, когда дверь за мной закрылась, я почувствовала, как внутри закипает злость. Горячая, колючая, как крапива. Он сделал это специально — пригласил Себастьяна, затеял эту игру, отправил меня гулять. Он что-то задумал. Что-то, о чём мне не говорят. Я остановилась у старого дерева, вдохнула запах сирени, и подумала: если дед играет в свою игру, значит, мне тоже придётся стать игроком. Но для начала нужно понять правила. А правила мне пока не объяснили.

— Ты как? — раздался спокойный голос Августа, и я вздрогнула от неожиданности. Он прервал мои мысли так внезапно, что я на мгновение потеряла нить рассуждений.

Я подняла на него глаза. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня с той мягкой тревогой, которую я так часто замечала в последнее время.

— Со мной всё в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

— Врёшь, — сказал он просто, без осуждения.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не той дежурной улыбкой, которую я надевала, как маску, а тёплой, искренней.

— Вру, — призналась я. И почувствовала, как камень на душе чуть сдвинулся.

Август подошёл ближе, сел рядом на скамью. Я чувствовала его присутствие — тёплое, надёжное, как огонь в камине. Он всегда был моей опорой, моим тихим убежищем. Но в последнее время я замечала в нём что-то странное. Что-то, что заставляло меня нервничать.

— Лили, я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, и голос его стал тише, серьёзнее. — Если ты будешь против… то я тоже смогу тебя защитить.

Я посмотрела на него с удивлением. Защитить? От кого? От деда? От Себастьяна? От всего этого мира, который вдруг стал таким чужим и опасным?

— Август, — вздохнула я, — этот брак не только для защиты. Он ещё и для союза. — Я говорила медленно, стараясь, чтобы он понял. — К тому же я не могу так с тобой поступить. Все три дома, и скорее всего королевство, уже знают, что я человек. И если бы не Карш, я бы уже тут не стояла. А тебя просто убьют, и всё. — Я сглотнула ком в горле. — Не хочу, впутывать тебя и не могу рисковать тобой.

Он молчал, глядя на меня своими тёмными глазами. В них было что-то такое, что заставляло моё сердце биться быстрее. Что-то, что я не хотела замечать.

— Лилия, послушай, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом. — Если ты захочешь… только одно твоё слово…

Я замерла. Август смотрел на меня. В груди что-то дрогнуло.

Почему?..Почему я не заметила это раньше?

Я уже видела такой взгляд… взгляд Равена к Серафиме — когда он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в его тёмном мире. Взгляд Себастьяна — когда он смотрел на меня с той странной нежностью, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. И теперь я видела это у Августа.

Нет. Нет, нет, нет.

Я моргнула, несколько раз подряд, словно пытаясь стряхнуть наваждение. В горле пересохло, ладони вспотели.

Мне это только показалось! Я просто устала. Я слишком много пережила за последние дни. Это всё нервы, напряжение, страх. Я неправильно поняла его взгляд. Он же мой брат! Мой старший брат, который всегда защищал меня. Который растил меня. Это просто… это просто моё воображение.

Я отвела глаза, делая вид, что рассматриваю узор на своей юбке. Сердце колотилось где-то в горле. Надо было сменить тему, сказать что-то обычное, нейтральное, чтобы разрушить эту странную, тягучую тишину между нами.

Но тишину разорвал смех…

Дед стоял в дверях и, смеясь. Я вздрогнула — так неожиданно прозвучал его голос в повисшей между мной и Августом. Я даже не заметила, как он подошёл. Старый болотник всегда умел появляться бесшумно.

— Лилия, — позвал он. — Подойди. Ты хотела поговорить.

Я обернулась и увидела, как из-за спины деда выступает Себастьян. Серьёзный, напряжённый, с острым взглядом, устремлённым на Августа. В нём не было привычной насмешливой улыбки — только холодная настороженность. Август ответил ему тем же — их взгляды скрестились, как клинки, и между ними проскочила какая-то искра, которую я не могла понять.

Дед же, казалось, ничего не замечал. Или только делал вид, что не замечает — я никогда не могла понять, когда он притворяется, а когда говорит искренне. Он смеялся — легко, по-стариковски, с доброй хрипотцой в голосе.

— Видать, стар я стал, — протянул он с изумлением. — Твой жених обыграл меня в два счёта… даааа…

Я удивилась. Себастьян — обыграл деда? В шахматы? Я знала, что дед не проигрывал никогда. Он говаривал, что забыл вкус поражения, что партии для него — лишь формальность, игра с самим собой. И вдруг этот мальчишка… этот наглый, самовлюблённый Себастьян… обыграл хозяина топей?

В голосе деда не было обиды. Только изумление — чистое, почти детское. И лёгкая искорка уважения, которую я видела в его глазах крайне редко.

Я подошла к нему. Дед взял меня за руку — его ладонь была сухой и тёплой, как всегда. Мы зашли в кабинет, и он прикрыл дверь, оставив Себастьяна и Августа снаружи. В кабинете пахло старым деревом, воском и сухими травами. Огонь в камине тихо потрескивал, и я почувствовала, как напряжение чуть отпускает меня.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. Его глаза — серые, мудрые, с дымкой возраста — смотрели на меня с той особенной теплотой, которую он показывал только мне. — Этот брак… он не только ради мира. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. А с ним ты в безопасности.

Я сглотнула. В горле пересохло, и слова давались с трудом. Внутри всё кипело — обида, страх, отчаяние.

— Но я не хочу быть замужем за монстром, — прошептала я. Я противоречила своим же словам, сказанным Августу. Там, на скамье, я говорила о долге, о союзе, о королевстве. А теперь… теперь я была просто девочкой, которая надеялась, что дедушка всё решит. Как в детстве, когда я приходила к нему с разбитой коленкой или обидой, и он гладил меня по голове и говорил, что всё будет хорошо. Ведь только он мог исправить всё — так я думала тогда. Так я думала и сейчас.

Но дед лишь усмехнулся — сухо, горьковато.

— Монстры лучше всего защищают, — ответил он. — Потому что они ничего не боятся.

Я смотрела на него, и понимала: он не шутит. Он говорит это серьёзно. И в его словах была та же старая мудрость, которая всегда пугала меня в нём. Он знал, что говорит. Он видел таких монстров. Он сам был таким — в молодости.

Он отпустил мою руку, и я почувствовала, как тепло его пальцев исчезает. В груди разлилась пустота. Я поняла: дед не в силах мне помочь. По крайней мере, не так, как я хочу. Он не отменит брак, не скажет: «Всё, оставайся дома, моя девочка». Он играет в свою игру, и я в ней лишь фигура, пусть и важная.

Но в одном я могла на него положиться. У старого болотника были большие связи и чертовски крепкая память. Он помнил имена, даты, лица — всё, что когда-либо слышал. И если кто-то и мог знать о Вильяме Флексе, то только он.

— Дедушка, — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — кто такой Вильям Флекс?

Дед ответил, не задумываясь — так быстро, будто ждал этого вопроса.

— Это мой очень хороший старый друг. — Он говорил спокойно, но в глазах мелькнула искорка — тёплая, почти ностальгическая. — Хранитель родов, легенд, историй. Провидец. — Он посмотрел на меня с лёгким любопытством. — А ты откуда знаешь его?

Я схватилась за последние его слова, как утопающий за соломинку. Сердце забилось быстрее. Провидец. Значит, он может видеть больше, чем другие.

— Да, так слышала о нём, — ответила я, стараясь говорить небрежно. — Хочу узнать про свой брак.

Дед прищурился. Я знала этот взгляд — он видел меня насквозь. Но он не стал допытываться. Вместо этого он улыбнулся — той самой хитрой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки бежали по коже.

— Ну, девчонка! — сказал он с лёгким укором, но в голосе слышалась гордость. — Хорошо. Завтра вечером вас могут к нему отвести. Он отшельник, но не будет против. Я за вас попрошу.

Я выдохнула — медленно, глубоко. Наконец-то. Наконец-то хоть что-то прояснится. Завтра вечером я увижу этого загадочного Вильяма Флекса. И, может быть, он ответит на те вопросы, которые мучают меня уже так долго. Но внутри всё равно остался холодок — дед слишком легко согласился. Слишком быстро. Как будто сам хотел, чтобы я пошла к этому провидцу. Как будто это тоже часть его игры.

Я вышла из кабинета, и первое, что увидела, — Августа и Себастьяна, стоящих друг напротив друга. Между ними всё ещё висело напряжение, как натянутая струна. Я не знала, что они сказали друг другу за эти несколько минут. Но по их лицам я поняла: что-то изменилось. Что-то важное, о чём мне пока не говорят. И от этого на душе стало ещё тревожнее.