По небу протянулись скупые полозновицы облаков. День окреп приятным летним жаром, и лежать в кровати стало душно, неуютно. Подушка Артёма намокла от пота. Он в полусне вертел её под головой, наконец встал, поторопился к умывальнику и смыл с себя опрелость беспокойной ночи.

За окном перекрикивались птицы. Маленькие, желтоватые, почти не видные в кронах чижи голосили своё ярмарочное «три-чи-чи». Рядом с ними показывались чечевицы – более заметные птички с окровавленными воротом и холкой. Они молча перепрыгивали с ветки на ветку, участвовать в общей перебранке отказывались.

В поле за дедушкиным двором на упругих безлистных стеблях высились светло-фиолетовые циноктонумы. У них были диковинные бутоны, чем-то напоминавшие морскую звезду с обрезком пуповины в серёдке. Бутонов в одном соцветии собиралось не менее пяти, и стебли под их тяжестью покачивались даже от слабого ветерка.

Весь день Артём помогал маме убираться в доме. Про ночных посетителей так и не рассказал – вновь убедил себя, что для начала должен выведать все подробности. То и дело подходил к окну, иногда спускался во двор, притворялся, что занят каким-то делом, а сам косился по сторонам – надеялся приметить слежку, – но никого поблизости не замечал. Даже Бэлигма в этот день не приходила.

Мама успела по телефону в общих словах рассказать папе о потайной комнате Виктора Каюмовича, о его дневниках, о двух золотых самородках. Папу её слова заинтересовали, и он пожалел, что не может приехать сразу, не дожидаясь субботы.

Перед сном мама спрятала дедушкины документы в сейф. Артём испугался, что она попросит его положить туда и нефритового медведя, но про статуэтку мама, кажется, вообще забыла.

Ночью Артём устроил караульные обходы. Для верности ходил с ножкой, отбитой от кухонного стола. Представлял, что держит ружьё, и выцеливал в дворовой темноте таинственных чужаков. Надеялся проследить за ними – узнать, где они живут, подслушать их разговоры, выведать их планы. Однако ни участкового, ни его друга-гиганта Артём не увидел. Ночь взяла своё, и он задремал на посту – возле входной двери на первом этаже, чем с утра порядком напугал маму.

К девяти часам приехал папа. В свои тридцать семь он бы выглядел ещё молодым, если бы не потяжелевшее лицо и тёмная щетина, неизменно покрывавшая щёки, но его осанка оставалась прямой, уверенной – сохранилась с тех лет, когда он играл за молодёжную команду иркутской «Звезды», – и придавала ему вид порывистого, всегда готового к действию человека. Впрочем, когда папа стоял рядом с мамой, его выправка казалась комичной – мама была значительно выше. К тому же с копной светлых волос, которые она стягивала в торчащий хвостик или в две упругие косички, в цветной юбке с воланами, в лёгкой блузке она выглядела и значительно моложе.

Папа приехал вместе с профессором Тюриным – давним другом, преподавателем истории в Иркутском университете.

«Началось, – с недовольством подумал Артём, увидев, как папа расхаживает по дому, осматривает следы погрома и на ходу выспрашивает у мамы, приходил ли ещё кто-нибудь из полиции. – Сейчас начнёт командовать».

Артём не ошибся. Командовать папа любил. Первым делом потребовал перенести выброшенную мебель со двора в дом и пообещал, что при первой возможности всё починит. Мама только вздохнула. Знала, что он ничего не починит, но и споров не потерпит. Придётся выбрасывать тайком и понемногу – выносить на свалку то поломанный стул, то обломок тумбы.

Папа посмеялся над защёлкой, которую прибил Артём, пообещал позже восстановить нормальный замок. Далее отругал Артёма и маму за то, что они самостоятельно полезли в потайную комнату.

– Там могли быть ловушки!

– Господи, какие ловушки?! – возмутилась мама.

– Такие. Как в египетских пирамидах. Если старик Корчагин дорожил своими тайнами, мог устроить западню.

– Там ничего не было.

– Неважно. Подождали бы меня. Я должен был всё сфотографировать.

– Ты и сейчас можешь сфотографировать.

– Этим и займусь.

Мама с ужасом узнала, что папа хочет в своей газете описать случившееся, и пожалела, что вообще приехала в Кырен. Но папу можно было понять. В последние годы дела у него шли всё хуже. Истории ему попадались ничтожные, и если в молодости он печатался на первых полосах, то теперь скатился на самое дно, иногда оказываясь на одной полосе с кроссвордами.

Тюрин между тем стоял возле окна. Потрёпанный, заспанный, интереса к происходившему он не проявлял. Судя по всему, папа ещё тёмным утром вырвал его из кровати, криками и мольбой заставил сесть в машину – понадеялся на месте событий получить ценный комментарий историка. Впрочем, Тюрин редко выглядел иначе. Полноватый, в неизменных чёрных брюках, в бежевой жилетке, увешанной двумя десятками кармашков на липучке, профессор везде смотрелся чудаковато – неважно, приходил ли он на лекции в университет или шёл в магазин за хлебом. Картину дополняли очки в толстой оправе, панамка, под которой Тюрин прятал лысину с обрамлявшей её паклей взъерошенных волос, и строгие чёрные ботинки. Свои ботинки он любил. Тюрин мог запустить до кислого запаха одежду, но начистить ботинки никогда не забывал – для этого в одном из кармашков его жилетки имелся соответствующий набор в кожаном футляре: губка с кремом, баллончик чистящего средства и щётка из кабаньей щетины.

Мама говорила Артёму, что раньше профессор был другим. Тогда ещё доцент кафедры истории России, он ввязался в поиски какого-то селения, долгие годы собирал деньги то на одну, то на другую экспедицию, даже зазывал в них дедушку, облазил Тувинские горы, побывал в горах Монголии, но так ничего и не нашёл. Потом ездил в Омск, искал там утерянную библиотеку Колчака, опять ничего не нашёл. Заявил, что адмирала вообще не расстреляли на Ушаковке, что его до весны двадцать первого года держали в казематах, допрашивали о золотом эшелоне. Наконец Тюрин перессорился с другими историками из университета и замкнулся. Докторскую работу в итоге написал по байкальским петроглифам 4 и до сих пор вздрагивал, если кто-то упоминал о злосчастных экспедициях в Монголию и в Омск.

Папа внимательно осмотрел потайную комнату, промолвил, что ничего потайного в ней нет, что такую комнату найти проще простого – слишком явные борозды оставил тяжёлый поставец, а значит, воры, если они в самом деле искали тайник Корчагина, были законченными тупицами.

– Точно говорю!

Затем папа прочитал дедушкины записки, пролистал его карты и рисунки, изучил самородки и объявил общее собрание.

«Это нам знакомо», – нахмурился Артём.

Папа любил объявлять общие собрания по любому, даже самому незначительному поводу.

– Итак, что нам известно? – папа, заложив руки за спину, широкими шагами пересекал гостиную, ненадолго останавливался возле стены, резко разворачивался и начинал идти в обратном направлении. Увлечённый какой-то идеей, он не мог стоять на месте.

Мама сидела в старом дедушкином кресле возле окна. Рядом с ней стоял Артём. Профессор Тюрин без особого интереса просматривал бумаги Виктора Каюмовича. Изредка зевал, почёсывал лысину и поглядывал на часы.

– Известно следующее, – сам себе ответил папа. – Корчагин находит в архиве карту и какие-то приметы, по которым можно отследить легендарное золото Дёмина. Карта у нас имеется, – он помахал папкой. – С приметами пока что беда. Далее. Корчагин нанимает проводника, потому что опасается заплутать в тайге. Само по себе это странно, учитывая его геологический опыт. Ну да ладно. Далее. Корчагин отправляется в экспедицию. Что там происходит и куда его приводит карта, мы не знаем, но домой он возвращается с золотыми самородками. Заметьте, сам он пишет, что самородков было четыре, а в сейфе оказалось только два. Странно, не правда ли?

– Наверное, их украли, – предположила мама.

– Марина, Марина… Как говорит мой отец, думай головным мозгом. Если бы кто-то добрался до самородков, то уж точно не стал бы церемониться и забрал бы все четыре. Ещё бы и документы прихватил. Итак, куда подевалось остальное золото, непонятно. Но ведь ты не будешь отрицать, что золото – жильное! – папа обратился к Тюрину.

– Не знаю, – профессор пожал плечами. – Всё равно непонятно, где он его взял.

– Ладно. Разберёмся.

Тюрин отложил бумаги на подоконник и со скучающим видом уставился в окно.

– Дальше. Корчагин возвращается домой и тут же собирает новую экспедицию, в этот раз, кажется, одиночную. Никому не доверяет и, несмотря на трудность пути, решается преодолеть его без помощников. Что случилось с его доверчивым проводником-лесорубом – неясно. Наверное, ничего хорошего. Можно предположить, что Корчагин нашёл сокровищницу Дёмина, по какой-то причине вынес только четыре самородка, а теперь задумал исправить свою оплошность. Логично. Золотая лихорадка в этих краях попортила немало людей.

– Серёжа! – возмутилась мама.

– Прости. – Папа коротко улыбнулся и продолжил: – Но тут начинаются странности. Корчагин пишет, что «золото – не главное». Пишет о каком-то важном открытии, которое нужно непременно сфотографировать, иначе ему никто не поверит. «Венец моей научной карьеры». Что он там нашёл? Может, то самое нечто, что в своё время напугало Дёмина – напугало так, что матёрый каторжник, вор, убийца, не боявшийся ни царской полиции, ни таёжных медведей, убежал подальше от сокровищ и спрятался в Иркутске?! Может, и до Уссурийска добежал бы, если бы хватило денег.

– Ну, Уссурийска ещё не было, если уж говорить точно, – заметил профессор. – В те годы там стояло село Никольское.

– При чём тут это? Я же так, образно.

– Ну да… – вяло усмехнулся Тюрин. – В общем, считай, статейка готова.

– Э, Мишаня, ещё не готова! Тут копать и копать. Разве тебе не интересно, что же там спряталось в Саянах, что один в суеверном ужасе со всех ног бежит оттуда, а другой, рискуя жизнью, идёт туда в полном одиночестве?

– Нет, не интересно.

– Ну конечно. Тебе только библиотеку Ивана Грозного и живых потомков Колчака подавай!

– При чём тут библиотека Грозного? – дёрнулся Тюрин.

– Далее! – крикнул папа. – Корчагин готовит повторную экспедицию, никуда не торопится. Потом вдруг замечает, что за ним следят. Значит, Виктор Каюмович кого-то боялся, иначе никакой слежки не заподозрил бы. Мало ли кто в Кырене шатается. Тут пьяниц больше, чем собак. Но старик Корчагин так перепугался, что немедленно отправился в горы. В последнее мгновение решил перестраховаться. На подробные объяснения нет времени. Он вырывает из дневников записи, торопливо пишет короткое послание Марине. Прячет документы в сейф. Выходит из дома. Запирает его на ключ. Идёт на почту. Отправляет институтскому другу ключи, просит передать их дочери ровно через год. Почему именно год? Почему не отправить письмо сразу Марине? Этого мы не знаем. Как не знаем и того, что случилось с Корчагиным в дальнейшем. С той минуты, когда он вышел из местного отделения почты, следы теряются. Вот что нам известно на данный момент. Есть вопросы?

– Что такое «три земли»? – спросил Артём.

– Что?

– Дедушка написал, что золото искали под тремя землями.

– Э…

Папа посмотрел на Тюрина. Оказалось, что тот почти не слушал разговор. Пришлось повторить вопрос.

– Три земли? – Профессор полез в один из кармашков, будто там лежала подсказка. Вынул платок и старательно промокнул лоб. – Три земли – это тундра, ил и речные камни. Так буряты раньше говорили про золото, которое мыли на реках, – что оно лежит под тремя землями. Где, говоришь, это написано?

Профессор впервые проявил интерес к разговору. Артём показал ему дедушкин листок с соответствующей записью.

– Любопытно…

– Ещё вопросы? – поинтересовался папа.

– Кто такой Дёмин? – спросила мама.

– Стыдно не знать! Старик Корчагин не одобрил бы.

– И кто это? – мама давно перестала обижаться на папину манеру говорить.

– Ну, для таких справок у нас есть специалист.

В гостиной стало тихо. Тюрин увлёкся записями дедушки и не сразу понял, что все вновь ждут от него ответа. Услышав неожиданную тишину и почувствовав внимание, оживился.

– Дёмин? – Тюрин пожал плечами. – Простой каторжник.

– Не простой, а беглый!

– Ну да, беглый. В тысяча восемьсот шестидесятом году сбежал из Александровского централа. Собственно, тогда сбежала целая артель. Спрятались в Саянах, там и погибли. Бежали-то зимой, в холода. Это сейчас по берегу Китоя тянутся тропинки, а тогда была глушь.

Тюрин неожиданно замолчал. Опять погрузился в свои мысли.

– И? – вкрадчиво спросил папа.

– Что? Добрались до Шумака, спрятались там в пещере. К весне в живых остался только Дмитрий Дёмин. Дальше проще. Он сторожил зайцев и белок, шишковал, собирал черемшу и ягоды. Плёл себе верши 5, ловил рыбу. Опытный, знал, как держаться в тайге. Кочевал с места на место, чтобы охотникам не попасться. Потом, говорят, увидел в речке золотой песок. По устью добрался до жилы, которую эта речка подмывала, и наковырял себе самородков, да и подался в Тунку. На золото купил свободу и зажил спокойно. По пьяни кому-то про свою жилу рассказал, вот и пошли сказки. Но никто ничего не нашёл. По Саянам хоть до второго пришествия гуляй, там речек – тысячи, и какая из них дёминская – непонятно. Вот и вся история.

– Отлично! – папа хлопнул в ладоши. – Всё сходится.

– Ничего не сходится, – поморщился Тюрин.

– Детали не идут в счёт.

– Детали? Читай «Советскую Азию» от тридцатого года, статьи профессора Львова. Сам увидишь, что дело не в деталях.

– Ну, во‐первых, ты знаешь, настоящий журналист читает только одно издание – то, в котором работает. А в нём – только одну статью. Свою собственную.

Тюрин усмехнулся.

– А во‐вторых, документам Корчагина и двум самородкам я доверяю больше, чем всем твоим советским львовым вместе взятым.

Тюрин хотел что-то ответить, но осёкся – увидел в руках у Артёма нефритовую статуэтку.

– В результате скажу одно! – папа остановился посреди гостиной. – К нам в руки попала замечательная история. И мы её не упустим!

– Что ты хочешь сказать? – мама поднялась с кресла.

– То, что мы пойдём вслед за твоим отцом, по карте Гришавина!

– Ты с ума сошёл!

Взглянув на Тюрина, Артём заметил, как изменилось его лицо. Скуки и сонливости как не бывало. Под толстыми щеками нервно заходили желваки. Пот на лбу проступил ещё обильнее. Утирая его платком, профессор медленно приближался к Артёму.

– Хочешь сказать, тебя не интересует судьба Корчагина? – спросил папа.

– Тебя интересует только громкая история, – ответила мама, – а не мой отец!

– Статья в газете – приятный бонус, не более того.

– Только не надо мне об этом рассказывать!

– Он сам написал, что экспедиция могла стать венцом его карьеры! Дело всей жизни твоего отца! А ты готова отказаться от попытки хоть что-то понять в этой путанице?

Тюрин вплотную приблизился к Артёму и настойчиво посмотрел на статуэтку в его руках.

– Мы отдадим дневник и карту в институт, – сказала мама. – Там лучше нас знают, что с ними делать.

– Ха! Ну конечно. Будто не знаешь, что именно они сделают!

– Это не наша забота.

– Запрячут в архив! Так глубоко, что потом ни один исследователь не найдёт.

– К нам это не имеет отношения!

Артём уже не раз был свидетелем подобных сцен, знал, что всё закончится мирно. Впрочем, он сейчас и не смотрел на родителей.

– Что там у тебя? – прошептал Тюрин.

– Статуэтка. Лежала у дедушки в сейфе, – неуверенно ответил Артём.

– Любопытно… – Профессор протянул руку. – Можно?

– Да подумай о старике наконец! Нельзя же так… со своим отцом! Предать его!

– Что ты заладил! Тебя интересует только громкая история!

– Марин, не повторяйся, а то спор становится однообразным. Да и спорить тут не о чем. Я уже принял решение.

Тюрин дрожащей рукой взял нефритовую статуэтку. Бережно, почти ласково погладил её основание, прошёлся пальцами по узорам на лапах и голове.

– Вы знаете, что это? – спросил Артём.

– Кубулгат, – ответил профессор.

Пот прозрачными каплями катился по его щекам. Дыхание утяжелилось. Губы напряглись в едва приметной болезненной улыбке. Артём никогда не видел Тюрина таким.

– Кубулгат… – повторил профессор, больше размышляя вслух, чем отвечая на вопрос. – Человек, умеющий принимать облик животного.

– Оборотень?

– Что? Ну да, оборотень. Сын лунной Чель-паги… Какая чудесная архаика…

– Чей сын?

– Как интересно… Говоришь, статуэтка лежала в сейфе Корчагина?

– Ну да, в одном мешочке с самородками. А что с ней?

– Очень интересно…

Тюрин продолжал настойчиво гладить узоры на кубулгате. Глубоко ушёл в свои мысли. Кажется, не слышал вопросов Артёма, не замечал ни летней жары, ни присевшей на шею мухи.

– Я обещаю, мы подготовимся, – спокойнее сказал папа. – В редакции на такое дело выделят хорошие деньги. Это единственный шанс хоть что-то узнать о Корчагине. Да, придётся написать статью. Даже серию статей. Но ведь открытие Виктора Каюмовича не должно пропасть! Подумай, он бы сам этого хотел. Он надеялся на тебя. Верил, что ты доведёшь его дело до конца.

– Не знаю, – почти уступила мама. В глазах у неё стояли слёзы.

– Всё будет в порядке. Наймём целую армию проводников. Чем мы рискуем? Простая экспедиция.

– В Саянах не бывает простых экспедиций.

Они подошли друг к другу и неожиданно обнялись. Мама тихо заплакала.

– Пап, – позвал Артём.

– Что?

– Дядя Миша уехал.

– То есть как? – папа, отстранив маму, посмотрел на то место, где ещё недавно стоял профессор.

– Так. Сказал, что забыл о каком-то срочном деле в Иркутске.

– Чудак… Хоть бы на обед остался. Помощи от него, как от таракана молока.

– Серёж… – мама старательно вытерла слёзы.

– Ладно-ладно. И без него справимся.

Папа спустился в потайную комнату – захотел внимательно перелистать дедушкины книги, понадеялся найти в них подсказку, где искать приметы. Мама ушла в ванную умыться. Артём остался один в гостиной. Растерянно разглядывал нефритовую статуэтку и тщетно пытался понять, чем же она так впечатлила профессора Тюрина и о каком срочном деле он мог вспомнить, подержав её в руках.