Но папа сам меня нашел. У него бывает такое. Иногда как выпьет – так мне звонит. И жалобным таким голосом:

– Как ты, сыночек?..

Тьфу. Какой я сыночек. Мне уж лет-то сколько.

Папа у меня и так довольно сентиментальный, а как выпьет – так вообще… Но мама все равно не очень хочет, чтоб я с ним общался, даже с трезвым. Она говорит:

– Он только под тем условием развестись согласился, чтоб я от раздела имущества отказалась и от алиментов! Только так и ушел, скотина. А чуть что – «сыночек, сыночек»… Шиш ему, а не сыночек.

Вообще, мама у меня хорошая. Только нервная. Ну а что вы хотите? Такая наследственность. Прабабушка с прадедушкой же мои – репрессированные были. Наша семья уже в четвертом поколении на Крайнем Севере обитает.

Прадедушку сослали сюда, потому что он выжил во время войны в немецком плену. Тогда закон такой был: кто воевал, а потом в немецкий плен попал и там выжил – должен сидеть! Потому что – чего это он выжил? Небось с фашистами сотрудничал! Так вот, бедный прадедушка сперва воевал, чуть не погиб, потом в немецком плену чуть не погиб, а потом его до кучи сюда сослали. И тут тоже чуть не погиб. Мама рассказывала: и били его, и собаками травили, чего только не было…

А прабабушка вообще не знала, за что ее сослали. Она по-русски еле говорила, сама из Молдавии… Просто – война началась, немцы в их село вошли, прабабушкину семью почти всю убили, а она каким-то чудом спаслась, бежала через границу… Ну и задержали ее, и в чем-то обвинили. И отправили опять же в наш город. Прабабушка медсестрой в лагерной больнице работала. А прадедушка где-то в кузнице, что ли… Мама точно не знает.

Ну и вот. Потом освободились они оба из лагерей, стали вольными поселенцами. Ехать из нашего города им некуда было: у прабабушки в ее молдавском селе и дом разрушен, и родственники фашистами убиты… А в нашем городе к ней уже с уважением относились, она медсестра была хорошая. Ну и осталась.

А прадедушке и нельзя было толком никуда выезжать. У него запрет был на многие города, Москву там, еще другие… Ну и он в шахту устроился – я уж говорил, наш город потому и появился, что уголь тут нашли. Месторождение богатое. Нашли – и стали строить город и шахты, чтобы уголь добывать. Строили тоже заключенные в основном. Многие там и умерли, на строительстве, – от голода, холода и болезней, и мучений всяких, и лежат теперь под безымянными крестами на Ру´днике…

А у прадедушки не только моя бабушка была дочкой, у него еще старшая дочь была, в другом городе, южном, откуда он на фронт ушел. Она довольно маленькая была, когда война началась. А прадедушка потом, уже после войны и тюрьмы, решился к ней приехать.

Бабушка моя давно умерла, к сожаленью, я ее плохо помню. А вот ее сестра – та самая первая дочка прадедушки, тетя Фая, – до сих пор жива. И до сих пор живет в том южном городе. Мы с ней по интернету иногда общаемся. По праздникам.

Она нам и рассказала однажды, как прадедушка к ней приехал навестить. Она уже школу оканчивала, а тут – он.

– Мама моя, значит, замуж вышла второй раз, – рассказывала тетя Фая. – Человек хороший попался, Николай Прохорович, воевал тоже… Маму любил и меня, я уж его папой называла… И тут – на´ тебе! Приезжает мой папа настоящий. Отсидел, значит, на Севере, приехал повидаться, здрасьте-пожалуйста!

Я его другим помнила, он веселый был до войны, стройный, все шутил, на пианино играл Вертинского – «Бразильский крейсер», значит…

А тут – совсем другой человек. Старый, весь в морщинах, сам худой, а живот большой. Печенью страдал, в тюрьме питание – сами понимаете какое. У меня уже давно другой папа был, а тут – этот.

Я из школы вышла, значит, школа рядом с домом… И вдруг – он стоит. Смотрит на меня. Я даже не узнала сперва.

– Здравствуй, – говорит.

Я ему:

– Здравствуйте…

– Ты как? – спрашивает.

– Хорошо, – говорю.

– Ты не рада?

А я – не то чтоб не рада. Ну просто как-то неловко. Я ему:

– Мама сказала, вы… ну… вы… это…

А он наклонился ко мне и шепчет:

– Сказала, что я – враг народа? Да? Что не надо со мной разговаривать? Да ты не бойся! Не молчи, Фая!

А я не молчу… Просто – молчу.

Он тогда опять:

– Вы думали, наверное, что я умер?

Я киваю.

А он:

– Да нет, как видишь, жив и… не здоров, но, главное, жив. Как мама?

– Мама… Э-э-э… – А чего я скажу? Что у мамы другой муж давно?

А он:

– Ну не стесняйся же ты! Я´ тебе отец? Или кто?

– Вы…

– Да не «вы», а «ты»! – Он крикнул, сам испугался крика своего и опять зашептал, низко ко мне наклонился: – Не чужой же я тебе человек, чтоб на вы ко мне! Так что там мама? Да что ты все молчишь, Фая? Она… Ее нет?

– Есть, – говорю. – Она… Она замужем только.

– Что?!

– Замужем она.

– Так…

Он распрямился, вынул папиросу, закурил… Замолчал.

И я молчу.

Он наконец грустно так:

– Другой папа у тебя теперь, значит? Понятно… Понятно. Так… – И снова наклонился, зашептал: – Но я ведь родной все-таки? Родной или нет? Не молчи, черт возьми! Кто я тебе, а? Кто? Говори, слышишь? Говори: «папа»! Слышишь? «Папа» – говори! «Здравствуй, папа!» Ты не рада мне? Даже ты мне не рада? Жена отреклась, и дочь туда же? А за что? Чем я виноват? Чем виноват, черт вас всех дери! Не реви, слышишь, не реви, говорю, не реви, не реви, не реви, Файка!

И так он долго меня тряс, и то кричал, то шептал, то снова тряс, а я плакала и молчала…

Ну, он и уехал…

Потом на прабабушке твоей, Костя, женился. Потом сестрица моя у него родилась – бабушка твоя… А у сестрицы, значит, – твоя мама, а у нее уже – и ты… Вот такая матрешка, значит.

А еще тетя Фая говорила, что с войны не может слышать немецкую речь:

– Вот хоть что вы со мной делайте – не могу! Сама чудом выжила, а сколько наших погибло! Сколько соседей, друзей… Это кошмар, кошмар. Как может одна нация ненавидеть другую? Как вообще можно ненавидеть человека только за то, что он – еврей, или немец, или… Да как так?! И вот эти все войны, которые до сих пор… Столько всего в мире интересного, хорошего! Музыка, книжки, путешествия… Просто живи и радуйся! Так нет же – воюют, воюют… Тьфу!

Да, и вот. Тетя Фая – бабушкина сестра. А бабушка умерла рано. Она хорошая была и, как прабабушка, в больнице работала. Фельдшером-акушером. Тысячи детей приняла. Меня, правда, не принимала: попросила коллегу. По медицинским правилам нельзя, чтобы роды принимали родственники. Говорят, и у хирургов так же: нельзя, чтобы родственник делал операцию. А то мало ли. Может, ты богатый старик и твой родственник-хирург хочет получить твое наследство. И специально так тебя оперирует, чтоб ты прям на столе и помер. Ну или там – волнуешься же, когда оперируешь родственника. Он же тебе как родной. Ну то есть не как, а – родной. И от волнения ножик может соскользнуть. И чего-нибудь не то отрезать. Так что логично.

Вот, а родилась бабушка в тяжелых условиях. Ее родители и войну же прошли, и тюрьму… И климат, опять же, какой у нас. Ни кислорода, ни тепла. Почти круглый год снег да мороз. Тогда еще в нашем городе и домов нормальных толком не было. Бараки одни. Вот и маленькая бабушка жила в таком бараке со своими родителями… Прабабушка – в больницу в ночную смену, прадедушка, опять же в ночную, – в шахту. А бабушку с нянькой оставляли.

Вот однажды барак загорелся, что-то там с печкой случилось, и маленькая бабушка с нянькой чуть не погибли. Хорошо, нянька проснулась – бабушку в охапку схватила, и – выскочили на мороз, нянька еще шубу успела схватить, к счастью!

Утром прадедушка с прабабушкой с работы приходят – а нянька на пепелище рыдает. Шубой обгоревшей маленькую бабушку укрывает…

Так и жили. Нервно. Вот и бабушка нервная была, потому и заболела серьезно, и умерла рано… И мама тоже нервная. Да и я, наверное, немножко в нее. Но держусь.

Так что мама меня, конечно, очень любит, но очень за меня переживает. Потому и покричать может, и обругать всячески. Но я понимаю: это она – любя. От нервов и переживаний. Тем более с папой у них не сложилось.

Хотя оба творческие люди, артисты. Просто у мамы актерская карьера не удалась, и она при Доме культуры работает – ну да, там же, где у нас репетиции «Струн Севера». Сценарии пишет для праздников городских. А папу в театр взяли. Но он там все равно ничего такого особенного не играет. Главных ролей почти нет, вот он и расстраивается, и пьет.

Дядя Витя вот не пьет. Ну, который к маме ходит. Не пьет и под гитару поет. Но все равно я по папе скучаю. Папа есть папа.

И вот он сам мне как раз позвонил. Когда я про Снежану думал, как обычно в последнее время…

– Как ты, сыночек? Давай встретимся! Завтра после спектакля в «Чародейке», а? Посидим, поболтаем… Соскучился!

«Чародейка» – это кафе у нас такое, недалеко от папиного театра. Ну, говорю, давай встретимся.

Я, конечно, маму понимаю – хорошего в этом мало, что папа на развод согласился только без раздела имущества и алиментов… Но он и так мне деньги дает иногда. Просто у него их мало. В театре мало получают. И я все равно по нему скучаю и всегда ему рад. Только он, когда выпьет, очень уж разговорчивый. Хотя и добрый.