И еще в самом конце зимы умерла бабушкина сестра, тетя Фая.

Последний раз она позвонила нам с мамой из больницы и разговаривала совсем тихо, и язык у нее как-то заплетался – может, от препаратов обезболивающих, может, от самой болезни…

Тетя Фая снова рассказывала про войну, про то, что не может слышать немецкую речь до сих пор и даже в Германию по путевке не поехала из-за этого… И сколько родственников и друзей погибло в их городе, когда в него вошли фашисты.

– Я была совсем маленькой, а помню, – заплетающимся языком рассказывала тетя Фая. – Детская память цепкая… Ицик, он был такой милый, нежный, тонкий, настоящий еврейский мальчик – умненький, скрипач… И дядю своего помню – плотника, он был очень хороший плотник, всем окна делал, дядя Пинхас… Их всех потом сожгли. У дяди была большая семья: три сестры, племянник… Племянник болел, протез у него был, его сожгли тоже со всеми… И у дяди Пинхаса было два сына и две дочки – Шихл, Йосл, Клара и Лея… Всех помню. Всех сожгли.

А мы бежали, бежали… С мамой бежали, не помню как… Все плакали, дети плакали… Мы бежали. Вагоны… Мы спаслись, нам повезло.

А эти… Они там остались. И Ицик, и дядя Пинхас, и все его дети, и все его сестры, и племянник без ноги…

У дяди Пинхаса младшая дочка, Лея, особенно была хорошенькая… Маленькая, а голос низкий, такой, знаешь, глубокий… Петь любила. Как запоет «Бай миру бисту шейн» – весь двор сбегался слушать! Муж у нее был, и ребенок – Иосиф звали, черненький такой мальчик. Так немцы когда узнали, что муж в Красной Армии, – вместе с сыном ее и повесили.

А мы бежали, мы с мамой бежали…

А папа до войны пел «Бразильский крейсер»…

А мы бежали…

Ну, в общем, тетя Фая путалась уже в словах, но все рассказывала и рассказывала, а потом ей кто-то там сказал – наверное, врач:

– Фаина Ильинична, вам отдыхать надо, нельзя так долго по телефону, отдыхайте!

– Да, я сейчас, сейчас, – уже почти шептала тетя Фая. – Ты, Костик, бабушку не забывай. И меня вспоминай, я уж сегодня-завтра – на тот свет, мы с тобой так и не увиделись никогда, но ты вспоминай… Родня – это важно…

Мама плакала и говорила:

– Тетя Фая, да что вы такое говорите? Вы всех нас переживете!

– Пережую? – удивилась тетя Фая. Она совсем плохо понимала уже. – Я не жую вообще, зубов нет, так, пью кефир разный… А у вас как? Тепло?

– Да где ж тепло, тетя Фая, – сквозь слезы улыбалась мама. – Зима же. У нас и летом-то холодно.

– Ну да, зима, – соглашалась тетя Фая. – А у нас вот и зимой тепло. И на Новый год даже снег не выпадает, бывает… Но я уж до Нового-то года не доживу…

– Да что вы, тетя Фая, доживете, сделают операцию, и еще долго проживете! Еще и встретимся! Следующим летом к вам приедем с Костей, да?

– Да… – равнодушно соглашалась тетя Фая.

– После операции, как в себя придете, как разрешат – сразу звоните, хорошо? – говорила мама.

– Да, да… – кивала тетя Фая.

Потом она отключилась.

Ну и после операции уже не позвонила. Умерла. Сердце не выдержало операции. Ну, возраст уже такой был…

Мама на похороны не поехала – далеко, и денег нет, и вообще… Все-таки не такие уж мы и близкие были родственники. Ну то есть близкие, конечно, но общались только по телефону, а потом только по интернету. Никогда не встречались. Так бывает.

А папе наконец дали главную роль.

Мы с ним сидели в «Чародейке», как обычно, он опять был немного выпивший и подливал себе в кофе из пузырька, говорил все громче, но, в общем-то, был веселый: все-таки главная роль, первый раз в жизни!

– Буду играть клоуна, представляешь? Там такой клоун: с одной стороны – веселый, а с другой – наоборот, весь грустный, ну, как и я, собственно… Так что – очень моя роль! Ты только обязательно, Костенька, приходи на премьеру!

– Приду, – обещаю я.

– Ага! – Папа снова подливал в кофе, и веселел, и становился все громче, и люди в кафе на него оборачивались, и мне опять было за него неловко… С другой стороны, про раздавленное яблоко не вспоминает, и то хорошо. – Прямо вот в начале как выхожу – так до конца и работаю! Все сорок пять минут на сцене, представляешь?

– Угу…

Папа смотрит на меня настороженно:

– Ты… Ты не рад за меня, что ли? Ну конечно… Кто я тебе… Бросил… – И папа привычно готовится страдать.

– Нет-нет, я рад, очень рад! – поспешно убеждаю я.

– Вот и хорошо! – Папа расплывается в улыбке. – Тарутина, значит, будет мышонком… Ситников – котом: не все ж ему главные роли-то… А я – весь вечер на манеже, как говорится! Ну то есть на сцене. У меня там еще песня такая… Клоун поет… Очень красивая… Сейчас…

Папа начинает петь, теперь уже люди оборачиваются на него с явным неудовольствием. М-да. Как бы нас не выгнали… Я делаю папе знак – мол, потише! Он осекается и поет тише. Почти шепотом. Но шепот у него – актерский, и поэтому все равно каждое слово слышно отлично:

Папа вдруг вскакивает и начинает приплясывать, и все смотрят на него сперва с некоторым ужасом, а потом даже с интересом.

Папа замечает, что на него смотрят, а один мальчик даже негромко говорит маме, почти восхищенно:

– Этот дядя – артист, я его в театре видел!

Папа слышит это, гордо косится на меня и, довольный, продолжает:

Папа смахивает слезу, торжественно поднимает руки и лицо к потолку.

Папа раскланивается.

Тут все как зааплодируют, даже продавщица!

Папа, весь довольный и красный, садится наконец на место.

И я им горжусь. И думаю, что он все-таки очень хороший – и артист, и вообще. И он тоже немножко Пьеро – потому что в основном грустный, но если посмотреть на его лицо под определенным углом, да еще после того, как он подлил себе в кофе, – то и веселый тоже.

Мальчик, который папу узнал, прямо такими огромными глазами на него смотрит… Нет, правда горжусь! И на премьеру обязательно приду.

—

И мамой горжусь.

Я домой пришел – она сидит, опять чего-то пишет.

Я спрашиваю:

– Что пишешь?

Она говорит:

– Да вот сказку новогоднюю, в ДК будет утренник… Замучилась. Пойду чай поставлю.

Мама ушла на кухню ставить чай, а я быстро посмотрел в ноутбук и прочел там:

Бедная мамочка. Как же ее, действительно, все это достало. Обязательно книжку ей издам, как только смогу. С лирическими стихами. А сейчас надо срочно в туалет, как всегда… Как же это все меня достало тоже!!!

Но хорошо, что есть мама и папа. И Степа. Он часто заходит, сидим, болтаем. Про Сивую Маску он уже молчит. Чтоб меня не бесить. Хотя нелегко ему это дается, вижу…

– Как же ты теперь? – спрашивает Степа.

– Не знаю, – говорю. – Пока так. С колледжем не получается, ни с чем не получается из-за этой моей болезни… И никак не вылечить, врачи говорят. Потому и инвалидность пока дали.

– Но это все-таки очень странно, – осторожно говорит Степа. – Я вот в туалет утром схожу, а потом уже – только днем. Все равно же какое-то время накапливать- ся должно. А у тебя, получается, все время накаплива- ется? Откуда ж оно берется?

Я пожимаю плечами.

Степа смотрит с сочувствием.

Я ему давно уже рассказал про ту ночь, про Жмакина и Малюка, про зубную пасту, про холодный подоконник… Он все понимает, но не понимает, почему у меня из-за этого что-то в голове так сломалось, что на мочевой пузырь повлияло.

– Так не только на мочевой, – говорю. – У меня и пальцы трясутся, видишь… И мысли всякие…

– Какие?

– Ну вот – я начинаю думать о чем-то и не могу остановиться. И у меня мысли становятся как будто в столбик, типа это – стихи, только – без рифм. Понимаешь?

Степа кивает, но я-то вижу, что не понимает он ничего. Ну и ладно. Главное, что он приходит ко мне. Главное, что он – настоящий друг.

– Но ты на балалайке же играешь все равно? – спрашивает Степа.

– Ну да, играю… Вот она, моя балалайка. Игорь Николаич дал. Сказал: тренируйся пока. Может, через год тебе получше станет, и тогда поступишь. Я тренируюсь… Но не очень получается, правда. На гитаре лучше выходит.

Да, на гитаре лучше выходит, еще и дядя Витя мне аккорды показывает разные. И разные способы игры: бой-восьмерка, который у меня так и не получается, и щипок, и арпеджио, и много чего еще…

Дядя Витя тоже неплохой на самом деле. Не папа, конечно. Но все-таки.

Он мне как-то сказал, очень смущаясь, мы маму ждали у подъезда… Сказал мне:

– Костя, а как бы ты отреагировал… ну… если бы мы с мамой твоей… ну… вместе, что ли, стали бы жить?

Ну, не хотелось бы, если честно. Я тут, понимаешь, в туалет постоянно бегаю, мне и так от всего этого стыдно и противно, а тут еще и чужой человек будет… Мне было бы лучше, чтоб он вот так – приходил и уходил. Но не скажешь же ему правду: обидится. А зачем его обижать? Он хороший так-то. И я сказал:

– Ну…

И больше ничего.

И дядя Витя грустно ответил:

– Понятно…

И я, чтоб он совсем не расстраивался, спросил его:

– А покажете, как играть «Бразильский крейсер»?

Я, конечно, уже давно знаю, как его играть. Что там играть: четыре аккорда… Но пусть дяде Вите будет приятно, что он – нужен.

И вдруг дядя Витя положил мне руку на плечо. Крепко так за плечо взял.

Я удивленно на него посмотрел.

А он смущенно – на меня.

– Ничего, – говорит и головой чуть дергает от смущения. – Ничего, брат Костя. Все хорошо будет. Все будет хорошо.

– Ага, – сказал я.

И он тогда руку с моего плеча убрал. Но я еще долго чувствовал ее спокойную и добрую тяжесть.