А потом мы стояли в ее дворе, среди качелей и турников, она была в белой куртке, довольно теплой, но все равно чуть дрожала – холодно, холодно, у нас всегда холодно, даже весной, тем более – уже вечер…
– Извини, – бормотал я. – Что-то я это… Но зато получилось. Главное, теперь вы можете лететь.
– Спасибо тебе, – тихо говорила Снежана и смотрела на меня не отрываясь, и я не знал, куда деваться от ее взгляда, вертел головой туда-сюда. – Мы улетим, но – мы же вернемся, ты согласен? Мы вернемся, когда… когда… Ну, понимаешь, сейчас все эти события… А у меня же прадедушку сюда сослали, ну вот мама и плачет… Ну… Понимаешь?..
– Понимаю, – говорю. – Мои же тоже репрессированные.
– Ну да, вот и мои… – почти шепчет Снежана. – Опять мы с тобой похожи. Дай руку, брат.
Ее тонкие
мягкие
пальцы
– Ужасное было время, ты согласен?
– Да. Оно было, но оно кончилось. И это кончится. Обязательно. И вы вернетесь.
– И мы встретимся, обязательно, – уже почти одними губами говорит Снежана.
– Ага, – киваю. А сам, как обычно, в туалет страшно хочу. Да блин!
…Уже совсем стемнело. Стоим у ее подъезда.
– Ты совсем какой-то напряженный, – замечает она с тревогой. – Сильно расстраиваешься? Я же буду писать. Ну что ты?
И держит,
держит мою руку
в своей
И я тогда все ей рассказал. Про ту ночь, про Малюка со Жмакиным, про непонятное бормотание их, и про гипнотические глаза, и про зубную пасту, и про ночной холодный подоконник. И что теперь – вот, бегаю в туалет постоянно, и никакие таблетки не помогают, даже от психики. И так, наверное, будет всегда. И нужен ли я тебе такой? И, может, и хорошо, что мы больше не встретимся? Найдешь там себе какого-нибудь нормального парня да и забудешь меня.
Ты нормальный парень,
Понимаешь?
Ты самый нормальный
Из всех, кого я знаю.
Самый нормальный,
Самый добрый и самый светлый.
Я буду писать,
А потом мы встретимся.
Обязательно.
Ты нормальный,
Ты не такой, как все,
Не потому что – хуже,
А потому что – лучше.
Лучше всех.
Запомни это, пожалуйста,
Потому ты так и страдаешь…
Чем человек нормальней,
Тем труднее ему жить —
И здесь, и вообще.
Вот мы стоим на остановке
И ждем автобуса,
Вот сидим в кафе и пьем кофе
С ванильным сиропом,
Вот я пролила на себя кофе,
Ты помнишь, помнишь?
Я всегда буду помнить,
И ты вспоминай.
И как сидели в оркестре,
Играли «Веснянку» и «Зырянку»,
И дули в чипсаны,
И кружилась голова,
И снова звенели,
Звенели наши балалайки секунды.
Мы были рядом,
И это было счастье,
И оно еще будет,
Обязательно будет,
Ты только держись,
Ты только.
Ты.
А потом Снежана улетела.
И я так страшно мучился мочевым пузырем, и руки почему-то всё тряслись, и я уже не мог толком играть на балалайке. В общем, «Струны Севера» пришлось совсем оставить.
И в музколледж не поступил. Даже и пытаться не стал…
А потом пришло лето.
Потом была осень, очень тяжелая осень…
А зимой мне дали инвалидность.