Жадное желание проникнуть в тайны этих страшных областей перевешивает во мне даже отчаяние и может примирить меня с самым отвратительным видом смерти. Вполне очевидно, что мы бешено стремимся к какому-то волнующему знанию – к какой-то тайне, которой никогда не суждено быть переданной и достижение которой есть смерть.

– Когда мы были в Москве, мне часто снился Дима, – промолвила Аня, беспокойно теребя пуговицы хлопковой блузки. – Он стоял возле моей кровати. И говорил. Подолгу говорил. Горячо, с надрывом. Будто пытался до меня докричаться. Я ему отвечала. И верила, что он рассказывает нечто важное. А проснувшись, не могла вспомнить ни слова. Только его тревожное лицо. Странное лицо. Такое худое, заросшее щетиной.

Максим с грустью посмотрел на Аню. Она скучала по Диме. Пренебрегла учёбой и работой, отправилась с Максимом на Филиппины. Ничем не помогла бы в поисках, но хотела увидеть воды, отнявшие у неё брата.

– Он мне тоже снится.

– Нет! – возразила Аня. – Тут другое. То, что я видела, больше похоже на воспоминания. Яркие, отчётливые. А после пробуждения всегда ускользающие. И они приходили именно в Москве. Я и сейчас вижу Диму, но сны изменились. Стали обычными. Путаными и прерывистыми. Ведь это странно, согласись.

Максим пожал плечами. Не понимал, как реагировать. Знал, что Аня винит его в смерти брата, пусть бы никогда не решилась сказать об этом вслух. Когда же Максим заявил, что не прекратит работу над материалами из архивов «Изиды», Аня ответила нескрываемым разочарованием. Выбравшись на неделю в Себу, они поселились в одном номере, подолгу гуляли по заросшим джунглями холмам, искали утешения в объятиях, но Максим чувствовал, как тепло их прежней привязанности безвозвратно ослабло.

Он сделал всё, что было в его силах. В феврале прошлого года, когда Дима не вышел на связь, заподозрил неладное и с первым рейсом вылетел в Манилу. Испугался, что Дима пострадал от людей, 18 лет назад напавших на Шустова-старшего, а теперь проявивших интерес к новой экспедиции «Изиды». Поначалу не удавалось даже выяснить, почему вдруг Дима, нарушив обещание, покинул Манилу. Не оставил ни письма, ни записки. Добровольно, если верить администратору гостиницы, выселился из номера и уехал на такси. Судя по записям с камер видеонаблюдения, уехал один, без сопровождения. В машину его силой никто не заталкивал. Прошло двенадцать дней, прежде чем в российском посольстве узнали, что Дима был одним из пассажиров парома, затонувшего в Миндорском проливе.

«Трагическое событие». «Ужасающая случайность или преступная халатность?» «Более десяти катеров и самолётов отправлены в район катастрофы. Поисково-спасательные работы продлятся всю неделю». «Филиппинская береговая охрана сообщает о гибели ста сорока двух пассажиров и двадцати девяти членов экипажа. Филиппинский Красный Крест подтверждает эти данные». «Выживших нет». «По сообщению главы Управления морской промышленности, ни тел, ни обломков не обнаружено». «Коварная стихия вновь забрала жизни людей». «Удивительное везение младшего палубного кадета Рамона Б. Тандаана, в последний день снявшегося с рейса из-за приболевшей дочери. Он единственный уцелел из экипажа». «Официальные лица заявили, что судно не было перегружено, но министр транспорта Артур Тугаде приказал немедленно приостановить деятельность компании, владевшей паромом».

В филиппинских газетах тогда много писали о крушении «Амок Лайта». Максим делал вырезки, собирал их в отдельную папку. Надеялся подметить какую-то прежде упущенную деталь, способную разъяснить ему Димину участь, но, в сущности, лишь пополнял материалы по делу Альтенберга. Ещё одно судно, бесследно пропавшее в поисковом треугольнике и повторившее судьбу предшествовавших ему судов.

Часть денег, выделенных «Форталезой дель Сур» на экспедицию, Максим с разрешения владелицы холдинга потратил на то, чтобы лично осмотреть острова, отмели и рифы, расположенные в радиусе десяти миль от места крушения «Амок Лайта». Однако он не тешил себя надеждой отыскать чудом уцелевшего друга или кого-то из пассажиров. К тому времени стало очевидно, что пожар на пароме никого не пощадил. Только его тревожное лицо. Странное лицо. Такое худое, заросшее щетиной. Неудивительно, что Ане снились кошмары и глухие разговоры с братом.

«Пламя с полыхавшего ролкера заметили сразу на трёх оказавшихся поблизости лодках. Когда же они приблизились к месту катастрофы, следов затонувшего парома не нашли». «У пассажиров не было шансов на спасение. Огонь до того стремительно охватил палубы, что экипаж не успел спустить спасательные плоты». «По заявлению судовладельца, ролкер, построенный в 1983 году в японской гавани Саики, пять лет назад был полностью отремонтирован в порту Себу и прошёл предусмотренную законом сертификацию. На его борту находилось исправное противопожарное оборудование». «Сто девяносто восемь спасательных жилетов, шесть пожарных гидрантов, шесть порошковых огнетушителей и один углекислотный». «Четыре реверсивных спасательных плота R‐100, изготовленных компанией „Шанхай Стар Раббер Продакт“ и в общей сложности способных принять двести шестьдесят человек. Каждый плот был снабжён полноценным спасательным набором: ракетами, ручными фонарями, дымовыми шашками, растворимым красителем, свистком, стробоскопическим лучом, аварийным радиопередатчиком». «Поисково-спасательная операция в Миндорском проливе прекращена в связи с отсутствием разумной надежды обнаружить выживших».

О крушении «Амок Лайта» написали и в российских газетах. Они кратко и без подробностей сообщили о судьбе четырёх туристов из России. С Димой на одном пароме плыли Самоедовы. Михаил, Лада и Рита. Семья из Иркутска. По невероятному совпадению дедушка Максима знал Самоедова: в прежние годы покупал очки в принадлежавшем ему «Мире оптики», пока тот не переехал из Дома быта на новое место. Мир действительно тесен.

Водолазов, нанятых Максимом в Испании, в Миндорский пролив из-за пандемии коронавируса пустили лишь год спустя. Максим взялся за дело с исключительным азартом. Надеялся найти обломки «Амок Лайта» не меньше, чем сокровища августинцев с «Нуэва Эспаньи». Протестировал несколько эхолотов, подобрал из них тот, что в условиях поискового треугольника выдавал наиболее точные результаты. Провёл гидрографическую съёмку и гидромагнитную разведку, шурфовку наиболее многообещающих участков дна и выявленных аномалий. Отчасти повторил опыты Шустова-старшего по дроблению и выкачиванию на поверхность коралловых обломков. Лично совершил больше двухсот погружений. И ничего не добился. Сто восемьдесят дней прошли впустую. Ни намёка на кладбище кораблей.

Разумной надежды обнаружить Диму или его дневники не осталось. Он пострадал из-за собственной строптивости. Наверняка хотел первым добраться до поискового треугольника, расспросить местных рыбаков. Он и прежде делал глупости, но их последствия никогда не были столь ужасающими. Напрасно Максим отпустил Диму одного. Ведь знал о его безрассудстве и неизменном желании доказать своё превосходство в разгадывании загадок, в поиске сокрытых символов, в сборе материала, способного продвинуть начатое исследование. Не стоило вообще показывать ему папку с делом Альтенберга. Но с того дня, как Дима исчез, прошло полтора года, и чувство вины ослабло. Сделав всё возможное, чтобы найти друга, живого или мёртвого, Максим примирился с его смертью.

За неделю до свёртывания экспедиции на Филиппины прилетела Аня. Захотела побывать в Миндорском проливе и, глядя в море, проститься с братом, если уж оно стало его безымянной могилой. Максим не мешал подруге, а следом увёз её на Себу, подальше от Миндоро. Хотел пожить с ней, прежде чем вернуться в Москву.

К вечеру они поднимались сюда, на бельведер горного ресторанчика. Заказывали пиццу с морепродуктами или китайскую лапшу. Подолгу сидели, смотрели на разбросанные по джунглям бордовые кровли пригородных домов и видневшиеся вдали, у побережья, серые высотки. Себу был шумным и пыльным, хоть и не таким зловонным, как Манила. После прилёта Аня уговорила Максима пройтись по центру. Они обнаружили, что Себу разбит на множество современных кварталов, соединённых друг с другом проулками из бедняцких хижин. Единого городского пространства, располагавшего к прогулкам, здесь не было. Ни аллей, ни парков, ни площадей. Только миниатюрный замшелый треугольник форта Сан-Педро, в котором горстка студентов в медицинских масках на камеру разыгрывала сцену расстрела Хосе Рисаля. С того дня Максим с Аней лишь однажды покинули зеленеющие холмы пригорода – выбрались на остров Мактан и там побывали на месте гибели Магеллана. Аню удивило нелепое соседство памятников: португальскому мореплавателю – с одной стороны и сразившему его копьём туземному вождю – с другой.

– Диме понравилось бы, – заметила Аня. – Каково это – в равной степени почитать убитого и убийцу?

– Ну, в Иркутске улица Софьи Перовской лежит неподалёку от памятника Александру Третьему. Иркутян такое сочетание не удивляет. История терпит противоречия.

– Как и люди.

Сидя в бельведере, Максим устало поглядывал на горный серпантин. Наблюдал за грузовиками, развозившими открытые глыбы таявшего льда, за вереницами разномастных велосипедистов и бегунов. По дороге проскочил переполненный пассажирами цветастый джипни. Его задние двери остались открыты, а на подножке сидел паренёк – на ходу монотонно лупил по зажатому между коленями барабану-джембе. Следом промчались зелёные мопеды, в Себу часто заменявшие более привычные трициклы. Местные жители даже пользовались отдельным приложением по вызову мопедов. Приложение называлось «Максим», что заставило Аню улыбнуться чуть ли не впервые за все проведённые в Себу дни.

На город опустились сумерки, продлённые разноцветными огнями высоток, а в семь часов в изножье холма, под бельведером, из колонок раздался голос проповедника. Он каждый вечер выступал в продолговатом здании с узкими оконцами, затерянном среди наспех сколоченных хибар. Его голос поначалу звучал уверенно и ясно, затем ломался, срывался на вопли. Под конец крики проповедника перемежались надрывным плачем, он истошно призывал собравшихся повторять «аминь» или «аллилуйя». К нему присоединялась женщина, и вместе они пели песни под аккомпанемент вступившей гитары. Проповедник стихал, и женщина ещё полчаса пела одна. По тембру она напоминала Сезарию Эвору, и Максиму представлялось, что филиппинка стоит на сцене босая, в простеньком платье. Слушатели задорно хлопали ей в такт, нестройно подпевали, время от времени принимались радостно кричать и улюлюкать. Бродячие собаки не разделяли их блаженного восторга и неистово грызлись где-то в непроглядных сточных джунглях низин. К половине десятого последние отголоски проповеди и песен стихали и Максим с Аней оставались в тишине. Хозяин привык к их молчаливому присутствию и не торопился закрывать ресторан.

Под соседним столиком, одурманенный сытостью, сидел кот. Максим бросил ему отковырянный от пиццы завиток креветки. Кот особого интереса к ней не проявил. Долго и упрямо смотрел в пустоту. Затем вдруг, не меняя положения передних лап, подпрыгнул на задних лапах – они взмыли выше головы, и кот, напуганный подвижностью собственного крупа, с тревожным мявком унёсся прочь из бельведера. Максим улыбнулся ему вслед. Поднялся из-за столика и позвал Аню в отель. Завтра им предстояло с двумя пересадками, в Маниле и Омане, лететь в Москву. Возможно, поездка на Филиппины окажется их последним совместным путешествием, но Максим не знал, о чём говорить. Только, взглянув на циферблат позолоченной «Ракеты», спросил:

– Всё ещё не любишь бананы?

– Не люблю, – Аня провела пальцем по радужным нитям плетёного браслета. – И чёрную фасоль. И батат. Наелась в Перу.

– Это точно.

Идти рядом по затемнённой обочине было неудобно, и Максим пропустил Аню вперёд. Поглядывал на покачивавшийся хвост её светлых волос, жёлтую блузку с присборенной бежевой юбкой и белые сандалии, вспыхивавшие под фарами встречных машин, а сам уносился мыслями далеко от пыльного серпантина, от пригорода Себу и Филиппинских островов. Думал о чёрной папке «Гнозис», которую в прошлом году обнаружил среди других запылённых папок архива «Изиды».

В «Гнозис» Шустов-старший заносил всё, что ему удавалось узнать о таинственном божестве Наиукулусе, удивительно проявлявшемся в легендах и верованиях самых разных, формально не родственных друг другу племён. Отец старательно отмечал схожесть и различия в гротескных описаниях Наиукулуса, структурировал и пробовал уложить в единую картину фрагменты его странствий по просторам созданного им мира. Собственно, дело Альтенберга изначально привлекло Максима именно тем, что Шустов-старший мельком упомянул гипотетическую связь поискового треугольника с затерянным в перуанских джунглях Городом Солнца. Теперь Максим видел, что подобных связей, объединявших наиболее загадочные незавершённые дела из архива «Изиды», отец наметил много, хотя по большей части сделал это приблизительно, пунктиром.

Рассказы о первичной пустоте, о попытках Наиукулуса забыть собственное одиночество в бесконечном лабиринте эонов, эр и эпох привлекли Максима своей необычностью, однако по-настоящему заинтересовали его, когда он прочитал о местах, поставленных отцом в ряд с поисковым треугольником «Нуэва Эспаньи» и Городом Солнца. Завораживал перечень их таинственных проявлений и связанных с ними диковинных преданий. Шустов-старший верил, что последовательное, детальное изучение этих мест поможет иначе взглянуть на историю человечества, на историю самого́ мироздания. Так далеко Максим не заглядывал, но точно знал, что по возвращении в Москву вновь изучит чёрную папку и займётся поиском описанных в ней реликтов.

Конец