Дышу. Вижу. Слышу. Дети под боком. Чего ещё желать? Младший только немного тревожит. Надо понаблюдать. Вялый немного, на него это совсем не похоже. Дочка говорит, больше всех скучал – не понимал, куда я делась. Хорошо, она ему песенки любимые пела. Так и продержались. Ещё старший его с собой на прогулки брал. Молодец, не постеснялся друзей. Подростки – они ж такие, если с малышом, засмеют. Раньше ни за что не уговорила бы погулять вместе. Вот такие перемены! А старшего я даже и не узнала, совсем взрослым стал. Прям красавец. Да они все изменились. Обычно чужие дети удивляют: раз, и выросли! А тут со своими так вышло.

Но ничего, всё позади. Все живы-здоровы. Сама тоже в порядке. Про шов уже забыла, живот почти не болит. А вот в пространстве слабовато ориентируюсь. Если разгонюсь, то может и вправо завалить, и закрутить, как веретено. Но тут удивляться нечему. За стабилизацию спинной плавник отвечает, а его у меня почти не осталось. Нет, кое-что есть. Мог бы весь зажариться, но чего скрывать – повезло. Повезло в сети до смерти не изрезаться, повезло после операции выжить, повезло на пожаре не сгореть. Так что всё у меня хорошо. Не считая того, что песни больше не пою. Кажется, я своё отпела. Сколько ни пробовала, ничего не получается – только этот жалкий писк.

Вот куда, скажите, пропали мои знаменитые переливы? Почему ничего не выходит? Жабры, что ли, сгорели? Шучу, конечно. Никаких жабр у дельфинов нет, но что-то же со мной случилось. Чувствую, что внутри – где-то у сердца – будто выжжено. И пожар тут ни при чём, это раньше случилось – в то утро, когда малыш не проснулся. Вот тогда мои песни закончились. Свистеть и щёлкать получается, а петь – нет. А пожар… А что пожар? Ох, ну будем считать, что, если бы не он, я бы домой не вернулась. А за такой подарок и помучиться немного можно. Немного… Да уж. Чуть-чуть. Самую капельку. Ту, которой не хватило, чтобы потушить каморку, где Уля когда-то пряталась. Вот кому не повезло, так этой каморке. Как спичка вспыхнула и сгорела.

Пожар начался примерно через два часа после того, как небольшой катер с Улей, Алисой и Башей отчалил от пляжного пирса. Я сразу разволновалась, как чувствовала – что-то должно случиться. Ещё и тарахтение катера тревоги добавило: уж больно напоминало звук рыбацкой моторной лодки, а от рыбаков и их сетей добра не жди – от них надо подальше держаться. Чтобы хоть немного сделать этот жуткий треск потише, я прижалась ко дну бассейна и терпеливо ждала наступления тишины. Это была хорошая тренировка, потому что умение задерживать дыхание совсем скоро очень пригодилось: копчёный воздух – та ещё гадость.

Всё началось с деревянной каморки. Огонь охватил её мгновенно. Накануне из неё как будто специально вынесли весь хлам, так что вспыхнула она, как куча сухих дров. Конечно, порядок навели не для того, чтобы каморка быстрее сгорела, а чтобы освободить место для новых стульев, потому что в ближайших планах Станции концертов не было. Кстати, эти самые стулья, сложенные неподалёку, горели не так стремительно, как каморка, зато издавали ужасную вонь. Довольно быстро небо затянуло густым чёрным дымом, но, кроме меня и зачем-то вернувшейся вороны (вот шальная!), пожар как будто никто не замечал, на Станции по-прежнему не было ни души.

До того как из приоткрытой форточки каморки вырвался первый язык пламени, я услышала то ли осторожные шаги, то ли шелест пакета. Ещё обрадовалась – подумала, Белка наконец-то проснулся. Но выглянув, заметила, что дверь его вагончика была по-прежнему закрыта. Эх! А ведь всё-таки главный везунчик – не я, неожиданно вернувшаяся домой, а он. Повезло ему с вороной, ух как повезло. Если бы не она, он бы, может, и не проснулся. Это она его спасла, никаких сомнений – она. Так долбила клювом по крыше, что мёртвый бы проснулся.

Заспанный, сдавленно кашляющий Белка выскочил из вагончика одновременно с прибытием огромной, противно гудящей красной машины. Выскочившие из неё не по погоде одетые в плотные песочные костюмы люди, выкрикивая что-то неразборчивое, приступили к тушению огня, который уже перекинулся на шатёр. Дыра в куполе увеличивалась на глазах: за считаные секунды шатёр превратился в обугленный скелет, от которого то и дело отваливались куски ткани, напоминавшие огненных бабочек. Одна из них приземлилась как раз на плавник. Лучше б я тогда не выныривала. Теперь вот мучаюсь – с курса то и дело сбиваюсь. Плавник – не брюхо, его не зашьёшь.

Белка и тот опешил, когда увидел мой ожог. В тот момент, когда он осматривал рану, поток пышной кипящей пены хлынул на площадку. Прикрыв меня своим телом, Белка, запинаясь, заорал:

– П-п-пеной нельзя! Только водой! Здесь д-д-дельфин! Пожалуйста, осторожно.

Песочный человек, до которого он хотел докричаться, кажется, всё понял – может, прочитал валяющуюся на полу табличку «афалина Софи»? Откинув шланг в сторону, он рванул к бассейну.

– Живой? – строго спросил Песочный.

Впрочем, судя по вопросу, табличку он не заметил – иначе бы сказал не «Живой?», а «Живая?». Но он мог и не меня вовсе иметь в виду: у Белки был такой вид, что, может, Песочному действительно хотелось убедиться, всё ли в порядке с этим лохматым заспанным человеком, орущим про какого-то дельфина.

– Говорю: пеной не надо! – с надрывом сказал Белка, отмахиваясь от роя жирных чёрных хлопьев.

– Люди ещё есть? – спросил Песочный. – Ты тут точно один?

Белка крутанул шеей туда-сюда, как молодой нырок:

– На Станции т-только я и афалина. Больше никого, – уверенно сказал он.

В ответ Песочный показал большой палец и, смешно переваливаясь, побежал к своей красной машине.

– Бассейн пеной нельзя поливать. Только водой, – крикнул ему вслед Белка.

Песочный, не оборачиваясь, кивнул. Это могло одновременно означать и «Всё понял. Будем тушить водой!», и «Да отстань ты со своим дельфином! Тут без него работы по горло!». Но, надо признаться, больше пена на меня не выливалась. Да в моей стороне и тушить было нечего: шатёр сгорел, а бассейн – слава морским богам – не задело.

Ни Песочный, ни его друзья к нам с Белкой больше не подбегали. Зато появились насмерть перепуганные Уля и Алиса. Увидев их, Белка мгновенно собрался – ну, заикаться перестал точно.

– Под каркасом не стоять! – приказал он и, не дожидаясь выполнения команды, подтолкнул Улю и Алису к краю площадки.

Окунув руки в бассейн и зачерпнув ладонями воду, Белка торопливо умылся – в левый глаз всё-таки залетела чёрная снежинка.

– Обожжён спинной плавник, – тихо сказал он, растирая веко. – Сейчас обработаем рану, перевяжем и сразу выпустим. Здесь ей оставаться нельзя. А вы вообще откуда? И сколько вас? Кто ещё на Станции?

Алиса замешкалась. Скорее всего, думала, как покороче рассказать про маяк. Ничего не придумав, она решила ответить на последний вопрос.

– С нами Павел. Больше никого. Ещё утром была девочка, но она с Ритой уехала, – запнувшись, Алиса посмотрела на Улю.

– Маша, – подсказала та.

– Да, Маша. Риту вызвали в больницу. Она не написала? – спросила Алиса.

– Ещё не видел, – ответил Белка, нащупывая в заднем кармане шорт телефон.

Алиса охнула:

– Ой, совсем забыла. Рита предупредила, что на работе без телефона. Напишет вечером. Илья, что тут произошло? Мы с катера… Выходили в море… Исследование надо было закончить, но, как дым увидели, сразу повернули обратно. Как это случилось?

Белка покачал головой:

– Самому интересно… Так. Я за аптечкой. Никуда не уходите. Следите, чтоб пеной не заливали. Если что, орите. Но тут уже, кажется, всё потушили.

Алиса подняла голову наверх, как будто хотела убедиться, что купола действительно нет. Потом она повернулась в сторону моря.

– Выпускаем-то где? В каком месте? – тревожно спросила она. – У берега нельзя, там сильное загрязнение. Да и опасно – буксиров там сейчас много. Нефтяные ловушки устанавливают. А вот у маяка абсолютно чисто. Там течение в противоположную сторону идёт, так что нефти нет. Выпускать лучше там. Шансов на выживание больше. Хотя всё непросто. Слишком много на неё навалилось: ранение, операция, реабилитация плюс стресс сегодняшний. Даже не знаю, как она справится… Короче, моё мнение: если выпускаем, то у маяка. Других вариантов нет. Но выпускаем в любом случае. В бассейне Софи погибнет. Причём через считаные часы.

Белка неуверенно кивнул.

– До маяка ещё надо как-то добраться. А катер где пришвартован? – неуверенно спросил он.

Алиса махнула в сторону пирса.

– Илья, другого выхода нет. Так что решено! Надо обязательно вёдра и ковшик с собой взять – будем поливать в дороге. Переноска у вас есть?

Алисин вопрос повис в горячем воздухе. Пощипывая подбородок, Белка о чём-то задумался, потом, резко очнувшись, сказал:

– Да. Конечно есть. Сейчас принесу.

По пути к своему вагончику Белка чуть не столкнулся с совершенно непохожим на себя Башей – взлохмаченным и растерянным. Но как только он заметил зрителей – Улю и Алису, мгновенно стал прежним. Брезгливо обойдя несколько пенных луж, он всё-таки нашёл относительно сухое место и, пригладив волосы и поправив майку, начал своё выступление:

– Не, вы видели? Беспредел! Сами подожгли и сами тушить приехали. Пожарнички-то терминальские, а не городские. Все заметили? Буковку Т на курточках все видели? У них же своя пожарная часть. Типа начеку всегда. Нет, вот же звери! Видно, нервы сдали. Уговорами выжить не получилось, значит, решили поджечь. Известный метод, работающий. Следы, само собой, уже замели. Я же сразу сказал: камеры нужны. Камеры! А пробирки, стульчики, кинопроекторы – вот эта вся ерунда – всё потом! Сейчас бы чик-чирик – и к ногтю! Это ж надо – и море загадили, и землю через пожар отжать собираются.

Заканчивая речь, Баша крепко сжал кулаки:

– Но мы всё равно докажем, что это они. Эта пенная вечеринка кое-кому дорого обойдётся.

Пока Баша ругался, а Белка судорожно искал аптечку и переноску, огонь сошёл на нет. Станция напоминала берег после шторма: повсюду валялись обломки, обрывки, куски, клочки, остатки. Полностью сгорели шатёр и каморка. Остальное хозяйство, можно сказать, потеряло вид, но уцелело: стулья обуглились, сапы и вёсла оплавились, бассейн закоптился. Больше всех повезло металлическому вагончику, только узнать его было трудно, рисунки на стенах безжалостно закрасил огонь: от краба остался только один выпученный глаз, а медуза так и вообще исчезла.

В поисках переноски Белка нервно вышвыривал вещи из своего вагончика, так что всё его содержимое, включая раскладное кресло и шляпу, в которой он читал анкеты, быстро оказалось на земле. Внезапный порыв ветра разворошил одну из выброшенных папок. Несколько вылетевших из неё листов понесло к пенным лужам, а один приземлился на пепелище каморки. Крикнув «Анкеты!», Белка резко подался вперёд, но тут же остановился и захохотал. Его жуткий смех удивил не только меня. Баша приподнял брови, Уля отвернулась, а Алиса нахмурилась.

– Илья, прекращай! – строго сказала она. – Сейчас не время.

– Да я всё, всё! Прекращаю. С вот этим всем прекращаю, – кричал Белка, размахивая руками. – Окончательно прекращаю! И бесповоротно! И сейчас самое время об этом объявить.

Алиса не стала спорить и уговаривать. Она молча подняла кресло, быстро его расправила и подвела к нему Белку. Он не сопротивлялся. Опустившись в кресло, Белка тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Алиса положила ему на лицо шляпу и, повернувшись к Баше, крикнула:

– Паша, бегом к пожарным! Попроси у них брезент – он заменит переноску. Понял? Это срочно. В запасе пять минут. Не больше. Плюс нужны несколько человек, чтобы перенести Софи в катер. Топлива до маяка хватит?

Прежде чем ответить, Баша стянул с Ули кепку «Деста» и, нахлобучив её задом наперёд, вытянулся по струнке:

– Так точно, кэп! Баки до краёв!

Алиса посмотрела на него так, что он тут же вернул кепку Уле, но кривляться не прекратил:

– Вас понял: брезент в презент. И это… Разрешите обратиться: можно попросить их сирену врубить? Для драматизма. Или добрые дела будем под другие песни делать?

Алиса промолчала. И правильно. Я тоже не люблю, когда кривляются и сирену не по делу включают. Дальше никто ничего не говорил, все были заняты делом, поэтому я сама не заметила, как оказалась на зелёной подстилке, которую четыре песочных силача подхватили как пушинку и понесли к катеру. Дальше – обрывки: провал в темноту, слепящее солнце, треск мотора, нежные прикосновения маленькой ладони – кажется, Улиной – и шёпот Алисы: «Поливаем, поливаем. Потерпи, родная. Осталось немного». И вот когда я подумала, что да – немного мне осталось, случилось чудо: я оказалась в бесконечном, бездонном, прекрасном, прохладном, родном море. Погрузившись в воду, я вдруг заметалась, завертелась, затряслась – то ли от радости, то ли от испуга. И если бы не нырнувшая вслед за мной Алиса, я бы точно рухнула на дно огромным тяжёлым камнем.

Но всё обошлось. Алиса, сама еле державшаяся на воде от усталости, что только не делала: поддерживала меня за живот, направляла в разные стороны, осторожно крутила, выталкивала за очередной порцией воздуха. Убедившись, что я в относительном порядке, она погладила меня по спине и легко толкнула вперёд. И я… Я поплыла! Медленно, неуверенно я двинула вперёд, рассекая прохладные нежные волны.

Конечно, я заплакала. Пока дети не видят, можно и слезу пустить. Тем более от счастья. Раньше бы и спела. Да как! Но это раньше. Тогда могла, а сейчас нет. Или не хочу. Не до песен что-то. Сначала освоиться надо. Вспомнить всё хорошее и забыть плохое. А это пока не получается. Сколько ни стараюсь, никак. Так что пока помолчу. Кто знает, может, и навсегда.