Марина приближала и отдаляла Юсуфа. Он напивался, и Марина прогоняла его. Каялся – и получал прощение.

Марина не пошла на проводы, когда Юсуфа забирали в армию, потому что тогда пришлось бы прилюдно с ним целоваться. Но он писал ей, и эти письма она берегла всю жизнь.

Одно из них храню я – украла как образчик.

Здравствуй, дорогая Марина!

Получил твое письмо, большое тебе спасибо, что не забыла меня. Ответ пишу не сразу, не было времени, постоянно в море, а в море мы сейчас ходим надолго, потому что тепло и море спокойное. Море – это красота. А я знаю, Марина, тебе захотелось в море, верней, позагорать на берегу моря. Марина, ты пишешь в своем письме: «Можешь ли ты меня когда-нибудь простить». Да, Марина, я терпел, терпел, потому что любил тебя и сейчас люблю, и еще это были школьные годы. Марина, я не держал на тебя зла, и мне не за что тебя прощать. Мне почему-то казалось, что я недостоин тебя и твоей любви, но это не так. Все в прошлом. Марина, у меня на службе действительно нету твоей фотографии, а та фотография дома, которую дала Смирнова Таня. И еще прошло ведь четыре года, ты изменилась, так что, Марина, отмазки никакие не принимаются, вышли, я тебя очень прошу. Посылаю тебе свою. Да, Марина, почему ты думаешь обо мне так плохо, что я сжег твое фото, я этого никогда не сделаю.

Марина, напиши мне, пожалуйста, если это в твоих силах, есть ли у тебя парень в данное время? Можешь, Марина, не отвечать на этот вопрос, это твое право. Ведь ты, Марина, знаешь, я тебя очень сильно люблю, но у нас этой любви с тобой не было, на эту тему мы с тобой, я надеюсь, поговорим, вспомним прошлое. Нет, ты, Марина, не думай, что я тебя виню в чем-то, но с моей стороны было много ошибок, на службе я все это перекрутил в голове, как на видеокассете. В Данкове у меня за два года было двенадцать девчонок, четыре из них хотели выйти за меня замуж, но я их не любил, просто они мне нравились. Я их так не любил, как тебя, это я серьезно.

Я, наверное, навряд ли поеду в Москву первое время, побуду до сентября дома, а потом, может, поступать куда-нибудь. Первое время хочу работать поваром, ведь у меня будет четвертый разряд, я на это надеюсь.

Заканчиваю писать, сыграли боевую тревогу «Корабль к бою и походу приготовить», видишь, опять море.

Все, передавай всем огромный привет, родителям своим тоже. И еще, чуть не забыл, напиши адрес своей сестры Нади. Мне очень нужно ей написать. Я ведь буду ехать через Москву.

До свидания. Целую крепко.

Моряк ТОФ матрос Ю. Асланов.

28.05.95 г.

Марина почти полюбила Юсуфа за эти письма, по крайней мере, оценила его преданность. Она дала ему шанс, когда он вернулся, – женственность Юсуфа ушла куда-то вглубь, уступив во внешнем облике звериному мужеству, раскосое детское лицо стало тигриным.

Все считали Юсуфа и Марину женихом и невестой. Мало кто догадывался о целомудрии их союза – нравы пали повсеместно.

Юсуф неохотно искал работу – всюду сопровождать Марину было для него важнее, – Марина стала медичкой.

Клуб потонул в зарослях крапивы, напоминающих еловый лес.

Исчезли все, с кем мы танцевали четыре года назад. Одни уехали, другие переженились. Со мной здоровались незнакомые тетки в грязных цветастых халатах, а сестра шептала мне на ухо их имена – это были те девочки, которые когда-то по ночам рассказывали мне о первой любви.

На огородах росла крапива. Безработные юноши, усвоившие привычку часами сидеть на корточках, передавали по кругу самокрутки. Юсуф был единственным, кто не курил – ему запретила Марина. Это подорвало его репутацию среди сверстников. Юсуфа презирали, от него отвернулись. Он лишился друзей, а вместе с ними и возможности заработать, скупая и перепродавая овощи и самогон, как делали все. Впрочем, Юсуфа это не заботило, у него была Марина. Каждую неделю он собирался ехать в Москву на курсы поваров, но не мог расстаться с ней. Он готовил и возил ей еду, когда Марина дежурила в больнице в ночную смену.

Юсуф был действительно счастлив увидеть меня – у него появился друг. Зухра же вышла замуж и уехала в Липецк, и Юсуф всегда носил с собой фотографию племянника.

Он жадно говорил со мной о своих злоключениях последних лет.

Пока он сидел на гауптвахте перед дембелем, у него все украли – вернулся без формы, без альбома. Но жалел он только Маринину фотографию.

Юсуф был абсолютно аморален, не зная добра и зла, он только любил, как религиозный фанатик, как любят Бога. Все в мире представлялось Юсуфу или преградой к соединению с Мариной, или ступенью к нему. Над кроватью Юсуфа к «Умилению» в киоте из серебряной фольги была прикреплена фотография Марины в голубом платье, и тень огонька лампады касалась подбородка девушки.

Но никто не одобрил бы их брака – кому нужен безработный мечтательный подкаблучник.

Никто, кроме меня, не считал Юсуфа красивым, даже Марина. А я до сих пор не забыла его красоты: тени и полумрак не искажали и не сглаживали его черт – это свойство смуглокожих; детская припухлость щек, девичья – губ. Постоянная поза Юсуфа: сидит ссутулившись, нога на ногу, руки крест-накрест на коленях, голова опущена и слегка развернута в сторону Марины.

Юсуф страдал всегда, даже от счастья. Он напоминал музыкальный инструмент, всем своим телом порождающий мелодию страдания, выражающий его голосом, движениями, даже дыханием, в котором непременно присутствовали всхлипывающие вздохи.

Он был недотепой.

Встретившись утром с Мариной, Юсуф до вечерней разлуки не прерывал прикосновения, но так, что, возможно, она не замечала этого. Встреча начиналась с объятий, а когда Марина освобождалась от них, Юсуф то гладил кончики ее пальцев, то разминал в руках прядь волос, то ласкал край платья или ремешок сумочки.

Вскоре после моего приезда они поссорились: кто-то сказал Марине, что Юсуф курил. Он клялся мне, что это неправда. Мне, потому что Марина не хотела слушать. Я была посредницей и утешительницей.

Вечером мы остановились с Мариной под дикой яблоней, с улицы перекинувшей ветви в сад. Мягко шипел ветер, мы смотрели на малиновый шар, уходящий на дно неба. Я заметила, что по шершавому сухому стволу извилисто ползет ручеек влаги. Подняла голову – и слеза Юсуфа упала мне на лоб, потекла по моей щеке. Он сидел между веток с мокрым лицом и прижимал пальцы к губам, беззвучно умоляя не говорить сестре, что он здесь.

Единственный мужчина, которого я часто видела плачущим.

Через несколько дней, во время ночного дежурства, Марина наконец согласилась на разговор.

Они вышли на улицу, а я осталась в сестринской, наедине с раскрытым окном, полным сонного запаха цветущего жасмина и стрекотания сверчков. Окно так манило, будто в него смотрел кто-то любящий меня, но за ним была только летняя ночь.

Я высунулась по пояс и увидела Марину и Юсуфа на качелях. Они помирились.

Марина сидела, положив ногу на ногу, с прямой спиной, жесткая, словно из стали, а Юсуф льнул к ней. Его рука медленно текла по ее плечу, как воск по свечке. Из-за ссоры он не спал несколько суток и теперь дремал.

Назавтра Марина говорила мне, слегка касаясь пальцами родинки на щеке, родинки, которую так любил целовать Юсуф: «Не знаю я, что мне делать. Я ведь, получается, его обманываю. Он меня ждет, а я так потяну-потяну – и не выйду за него. Бросить – он и правда может что-нибудь с собой сделать. И есть опасность, что я так к нему привыкну, что… С другой стороны, я прекрасно понимаю, что так меня любить уже никто не будет… Вчера позвал поговорить, вышли на улицу, а я слышу, как у него сердце колотится. И то на руке мускул дрогнет, то на ноге. Кажется, это я должна у него просить прощения. А он говорит: ”Прости”. ”За что?” ”За то, что я тогда психанул. Если ты меня бросишь, я умру”. Я говорю: ”Первая любовь проходит”. ”Нет”. Он такой фанат футбола, мечтает играть, все время сожалеет, что бросил, сейчас он мог бы уже в сборной России быть. Я ему говорю: ”А если я скажу тебе в футбол не играть? Вообще, никогда”. ”Не буду”, – так сразу, не раздумывая, у меня аж глаза на лоб вылезли».

Марине было двадцать. В деревне осталось только трое незамужних этого возраста: местная сумасшедшая, девушка с заячьей губой и моя сестра. Она стала еще красивее, чем в шестнадцать, но возможности устроить судьбу, как Марине полагалось, таяли. В институт она не поступила, все ее поклонники расточились – женились, погибли, уехали, спились, сели в тюрьмы. Марина училась в Ельце, в медучилище, и на ее курсе не было ни одного мужчины, кроме инвалида-колясочника. На нее засматривались шестнадцатилетние, но Марина не брала их в расчет. Оставался один Юсуф. Марина ждала места медсестры в лебедянской больнице. Это предвещало лебедянских и даже, возможно, липецких, командированных женихов. У Юсуфа был только один козырь перед этой толпой пока еще призрачных соперников: он мог устроиться в Москве в национальный ресторан, да хоть и в забегаловку, используя специальность повара и нерушимые таджикские связи. Но для этого надо было на время оставить Марину.

Он решился на это только почти через год, следующей весной, когда Марина уже получила место и снимала квартиру в Лебедяни.

Юсуф приехал к нам без предупреждения, просто однажды позвонил в дверь. Сказал, они с Мариной решили пожениться и перед свадьбой она отправила его устраиваться в Москве: искать работу, снимать квартиру. Мы приняли его как родственника, мама ничего не имела против того, чтобы он пожил у нас. Даже собака на него не залаяла. Немного удивляло, что ни Марина, ни дядя Василий нам не позвонили, но Юсуф так вкрадчиво передавал от них приветы. Мы рассудили, что они просто побоялись отказа. Юсуф не взял с собой даже смены белья.

Когда мы остались вдвоем, он помрачнел, ссутулился, лихорадочное отчаянное обаяние лгуна сошло с него, лицо вытянулось. Юсуф вздыхал и говорил, глядя на кончики пальцев своей ноги:

«Слух прошел, что Маринка от меня беременна. Она, бедненькая, в шоке, вообще же ничего не было. Просила меня уехать, чтоб все забыли… Маринка обманывает меня, говорит, никто не приходил в гости, а, оказывается, приходили какие-то парни. Я ее спрашиваю: ”Почему ты мне не сказала? Я же понимаю – друзья. Я ж тебе верю”. ”Я боялась, ты будешь беситься”. Один парень снился мне в плохом сне. И не зря снился. Я приехал к ней, жду со смены, звонок. Открываю, думал, кто из девчонок, а это он. ”Марина дома?” ”Нет, ее нет”. ”А ты кто?” ”Я – двоюродный брат. Заходи, подождешь, поговорим”. Пили чай, съели полшоколадки, какую парень Марине принес. Вдруг спрашивает: ”А ты все-таки кто?” ”Я – будущий муж”. ”Тогда я пошел”. И так было не раз с другими. То я видел, как парень с автобуса шел к Маринке, а она потом говорила, что никто не приходил… Она адрес всем дает, боится обидеть. Но с этим парнем что-то не то…» – И Юсуф горестно и нежно всхлипнул.

Юсуф собирался записаться на курсы поваров, но утром не смог встать – у него поднялась температура.

В Москве стояла сорокаградусная жара. Я через каждые десять минут мочила свою одежду и простыню, которой накрывала Юсуфа. Он лежал на диване и обмахивался веером из пальмовых листьев.

Я по всей квартире расставляла посуду с холодной водой, и с усов у собаки не успевали скатиться капли. По тому, что собака переставала лакать, я понимала, что вода согрелась, и бросала в нее лед из холодильника.

Все окна и двери были открыты настежь, и теплый сквозняк гонял песок по паркету и забивал его в ворс ковра.

Я давала Юсуфу холодное вино и яблоки из морозилки. Он говорил со мной только о сестре, и в эти дни я рассказала ему все, что помнила и знала о ней. Я говорила о том, как мы втроем шли на старое кладбище, заблудились в Шовском логу, и Марина первая перешла через болото. Она несла черемуху, ягоды ее покачивались, мерцая, мы смотрели на Марину и дважды прошли мимо кладбища, не заметив его.

Через неделю Юсуф поправился, но на курсы поваров опоздал, надо было ждать следующего набора.

Юсуф гулял с собакой и готовил – это постепенно вошло в его обязанности. Он читал газеты, смотрел футбол и вел себя совершенно как домочадец. Когда я уходила на работу, Юсуф еще спал, когда возвращалась – уже спал, тайно напившись пива. Он засыпал в одной позе, положив руку на грудь и склонив голову к плечу, так что слеза всегда катилась по одному маршруту.

Жилье и работу для него мы сначала искали, но сами не заметили, как искать бросили, даже про курсы поваров забыли. Своим сонным, созерцательным бытием Юсуф вписался в нашу жизнь. У нас он был с Мариной и без нее. Покинул передовую, но пребывал в тылу Марины.

Когда Юсуф звонил Марине, я оставляла его и только однажды слышала их разговор. Юсуф говорил несколько минут с нежностью, машинально лаская трубку, потом слушал, медленно сгибаясь в кресле, будто его позвоночник таял. Я вышла и, когда вернулась минут через сорок, Юсуф все так и сидел, печально сгорбившись. Сказал чуть не плача: «Голос такой недовольный… Плохо ей, бедненькой».

Мои друзья любили Юсуфа как новое развлечение. Он наивно радовался успеху и отчаянно ухаживал за моими подругами, которым казался дрессированным зверьком.

Он читал стихи по-таджикски и по-узбекски – выучил еще в школе, – иногда, развеселившись, болтал о своих приключениях, и после этого страшно было выпускать его из дома: «Пошел я к грузинам за водкой, но постучался неправильно, не рукой, а ногой – накостыляли. Вернулся я к ребятам, рассказал, а дурачок Ванька пошел и поджег у них стог, чтоб за меня отомстить. Я и по пьяни бы не стал у них стог поджигать – рядом стог Алика, друга моего. Грузины подали на меня заявление, – я последним к ним тогда приходил. Участковый меня поймал пьяного, отвез в вытрезвитель, а оттуда в отделение, к следователю Кнутову. Тот бил по шее, до сотрясения мозга, но я ничего не подписал. Отпустили, сказали извиниться.

Я Ваньке говорю: ”Ты хоть мне признайся, что это ты поджег”. А он: ”Что я, дурачок, что ли, признаваться?”

Отец потом грузинам наше сено по пьянке отдал. Отец, когда трезвый, нормальный, поговорить с ним можно, а как выпьет – убил бы. Я его только потому не убил, что потом думать буду, вспоминать. А так легко – пьяный лежит, водку залил ему, и все», – сказал Юсуф. Страшный Случай дергал его за рукав, а в характере Юсуфа не было ничего, что могло бы отвратить от опасности.

Наконец мы устроили Юсуфа торговать книгами.

Он оказался артистом: расспрашивал покупателей, для чего им книга – для института или училища, реферата или сочинения, – и «рекомендовал» издание, говорил, что отдает последний, «свой» экземпляр и удваивал цену.

У него появились шальные деньги, и Юсуф несколько раз напился.