— Я не знаю, что между ними произошло, детка. — Дан затянулся и выпустил в потолок дым. — Я перерыл все архивы, всё, что только было можно. На твоего отца ничего не было. Было что-то на мать, но как только я стал копать, вся информация ушла под гриф «Совершенно секретно». А потом и вовсе исчезла, будто Зиминой Галины никогда не существовало. А по моему отцу информации не было с 1999 года. До этого всё розово-шоколадно с послужным списком, а потом… ничего. Дальше всё интереснее. Я нашёл сделку по угольному разрезу и нашёл список всех работ, которые там велись, и опять же. Через три года после начала разработки разреза — глухо. А самое интересное то, что из всех документов исчезла шахта семнадцать.

— Дан, но почему ты уверен в том, что это мой отец убил всю твою семью?

Моя голова лежала на его груди, а пальчик выводил круги на твёрдом животе, который от каждого движения напрягался ещё сильнее, как и то, что было ниже.

— Стэф, — вздохнул он, приподнимаясь, целуя меня в макушку, — ты сейчас по заднице получишь. Не начинай делать то, что не собираешься заканчивать. Ты хотела услышать то, что произошло. А сама чем занимаешься?

— Прости, пожалуйста, — покраснев, как помидор, протянула ладошку и осторожно погладила… Н-да… — Ложись баиньки, маленький. — прошептала, опуская голову вниз и целуя его, причём очень целомудренно в налившуюся головку.

— Пиздец, успокоила! — простонал Дан, как-то вот прямо очень неспокойно. — Иди сюда!

Плииин, ну что я сделала опять-то не так. И погладила, и поцеловала, а ему всё не в бок! Но он уже подтянул меня к себе повыше и накинул на бедра одеяло, лишая меня возможности время от времени оглядывать стратегически важные места.

— Ты будешь слушать или ну его на фиг, да спать ляжем? — прихватывая губами мочку уха, потянул он.

— Угу. — вытянув губы трубочкой, заныла я.

— Я даже уточнять не буду, что конкретно «угу». - тихо засмеялся он, обхватывая меня рукой, прижимая к себе. — Так о чём это я? Почему я знаю это? Да потому что твой отец сам это сказал. — Он снова закурил. — В тот вечер я не мог заснуть. Ходил из угла в угол. Пока не решил спуститься в библиотеку. Я услышал громкие мужские голоса, доносящиеся из кабинета отца. Время было уже часам к двум ночи, и присутствие кого-то постороннего в доме было по меньшей мере странно. Я не знаю, какая нелегкая меня туда понесла, но факт есть факт. Уже через пять минут я был около отцовского кабинета, дверь которого была приоткрыта.

— Я не желаю ничего слушать! — кричал твой отец. — Мы должны заявить в министерство, что нашли его.

— Никто об этом не знает, и мы можем организовать его отправку нашим европейским партнёрам под видом антрацита.

— Какого антрацита! Шахту надо закрывать!

— Я сказал нет! — кричал мой отец. — Нам не дадут этого сделать. Ты что, думаешь, что георазведка уже не сообщила об этом куда надо? Нас передавят, как котят. Не думаешь о себе, подумай о жене! Галка беременна!

— А ты о моей жене не беспокойся! Для чего вы с ней встречаетесь, во что ты её втянул? Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?

— Я втянул? — мой отец рассмеялся. — А может, это она меня втянула…

— Не смей! — Крикнул твой отец, и после этого раздался звук потасовки. — Имей в виду, если с ней что-то случится… Я тебя убью.

— Ты мне угрожаешь?

— Я всё тебе сказал! — крикнул твой отец.

Я еле успел отскочить от дверей и спрятаться в нишу, как дверь с грохотом распахнулась, и Зимин вышел.

— Запомни, я это так не оставлю! — кричал он, спускаясь по лестнице и уходя из дома.

А утром следующего дня… — он закрыл глаза и сжал переносицу пальцами. — Выстрелы раздались настолько неожиданно, что я сначала даже не понял, что это. Я спускался вниз, когда он вышел из комнаты. Человек в маске. Ты знаешь, я иногда до сих пор вижу, как медленно поднимался автомат, как он улыбнулся и его слова:

— Соболевский щенок. Ничего личного.

А потом боль. Разрывающая тело, выключающая меня. Сколько я там лежал в доме, заваленном трупами? Они расстреляли всех: отец, мать, прислуга. Не оставили никого, кроме меня. Меня спасло только то, что не было контрольного выстрела. Он решил, что я мертв. Четыре проникающих. И это чудо, что не был задет ни один орган и не повреждён ни один крупный сосуд. Я выжил чудом и то только потому, что по какой-то случайности к нам приехала мать отца. В доме всё было перевернуто. В отцовском кабинете все ящики стола были вывернуты, даже днища выбиты. Были вскрыты все шкафы, все задние стенки выломаны. Со стен был снят весь декоративный камень, почти разобран камин. Они что-то искали, перевернув весь дом, но, видимо, так и не нашли. Бабушка меня обнаружила там, где они меня бросили, на ступеньках между этажами. Полгода больниц. Тяжелейшее восстановление. Она прятала меня ото всех. Все активы перешли к Зимину. Только права на недвижимость и личные счета перешли ко мне. И, слава богу, твой отец их не проверил.

— Но почему ты решил, что это он? — я прошептала эти слова так тихо, до сих пор не веря в то, что можно вот так расстрелять целую семью? Как можно спокойно выстрелить в десятилетнего ребёнка и оставить его умирать рядом с телами его родителей?

— Почему? — задумчиво потянул Дан. — Действительно, почему? Может, потому что я, уже теряя сознание, услышал, как кто-то крикнул, что Зимин должен быть в курсе?

Я вздохнула, закапываясь лицом в его грудь, вдыхая его запах, не понимая абсолютно ничего, кроме того, что всё слишком понятно, слишком прозрачно для того, чтобы быть правдой и не быть ею одновременно. И так же понимая, что вопросов-то меньше не стало, их стало ещё больше. Что они нашли? Почему отец требовал, чтобы Соболев о чём-то кому-то рассказал, и во что была втянута моя мать. И вдруг…

— Что ты сказал? — я подняла голову, заглядывая ему в глаза. — Какой номер шахты?

— Семнадцать.

— Дневник… — выдохнула я. — Дан, мамин дневник. Там была странная запись. Я подскочила на кровати, садясь на него, оседлав бёдра и тут же морщась от боли во… да везде, а не только там. — Ууу. — Заныла она, прикрывая ладошкой причинное место, понимая, что там всё горит огнём.

— Больно, мелкая? — подняв руку, он смахнул с моего лица прилипшие пряди, проводя костяшками по щеке.

— Угу, — всхлипнула я, ощупывая пальцами опухшие саднящие складочки, морщась и вздрагивая от очень неприятных ощущений.

— Ну прости меня, — шепнул он, обхватывая ладонью мой затылок, наклоняя голову вниз, целуя мои скулы, глаза, губы, которые тоже были вас распухшие, покусанные. — Не сдержался. Так что там насчёт дневника?

— Я нашла мамин дневник, он был в старом охотничьем домике. Там… там всё написано очень странно. Это больше похоже на шифр. Фамилии, непонятные знаки, цифры. Но я помню одну запись. U17 и крест.

— Где этот дневник? — его лицо внезапно стало очень серьёзным. — Стэф, детка, где он?

— Он дома. У отца. Я спрятала его так, что никто не найдёт.

— Твою мать. Он мне нужен. Я хочу разобраться в этой истории, она не даёт мне покоя. Что тогда случилось? Почему и за что погибли мои родители?

— Ты мне скажешь, где он находится, я попробую его забрать.

— Дан, не смей! Это опасно! — я чуть не подавилась. Меня всю затрясло.

— Не бойся, малыш. — улыбнулся он. — Меня не так легко убить, как может показаться. Так что…

— Она… Внизу в комоде, там есть скрытый ящик в нижней панели. — выдохнув, прошептала я.

— Отлично. А теперь спать. Завтра у нас тяжёлый день.

— Спать? — вот как-то очень разочарованно получилось, тем более я очень явно чувствовала, как одна штука спать и не особо собиралась.

— Спать. — хмыкнул он, прекрасно понимая, о чём я. — Именно спать. Стэф, ну это несерьёзно. Одного раза мне будет мало, а… завтра утром ты не встанешь. Так что укладывай свою задницу мне под бочок и баиньки.

И вот ведь что странно, стоило мне только лечь, как меня тут же словно выключили из сети. И уже через пятнадцать минут я сопела в две дырочки, открыв рот и пуская слюни. Н-да… просто секси-герла.

* * *

Я проснулась уже под утро. И ещё не открыв глаза, уже знала, что его нет. И причём не только в кровати, но даже в квартире.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — рычала я, прыгая по спальне. Выискивая хоть какую-нибудь одежду. Понимая, что ни черта, кроме разодранного свадебного платья и больничной пижамки у меня нет. Комбез я сразу же засунула в стирку, а потом, за бесконечными потрахушками и поглощением еды в неимоверных количествах, я забыла вытащить его из стиралки, и сейчас стояла в бойлерной и морща нос, рассматривала абсолютно мокрые штанишки.

— Ну ведь дура! — ныла я, вешая их на сушилку. — И вот как теперь?

Промаршировав обратно в спальню, открыла огромный шкаф, перебирая аккуратные стопки одежды. Блин, если сравнивать с моими шкафами, где сам чёрт ногу сломит, то… Стыдно? Стыдно, да и фиг с ним. Вытянув зимний спортивный флисовый костюм, закопалась носом в тёплый ворс. Он пах им. Пах, как и всё в квартире.

Натянув его на себя, полезла шуровать по ящикам. Как и следовало ожидать, его носки на мне были в аккурат почти как чулки. Да, он весь большой, и самое главное везде. Везде. Уффф. Опять пожар жидким пламенем по щекам, шее, груди. И внутри такая тяжёлая тянущая пульсация, что хоть волком вой. Мне его не хватало. Не хватало так, что я сходила с ума. И было всё равно, что там всё болит, всё равно, что не прикоснуться. Я его хотела. Хотела, как мартовская кошка. Готовая прыгать на нём и корчиться под ним сутки напролёт.

— Всё это гормоны… — шипела я, с удивлением глядя на грёбаные лабутены, понимая, что в его носках в них просто не влезу. — Гормоны, будь они неладны, — бурчала, ползая на четвереньках в прихожке, вытягивая с полок его военные говонодавы, понимая, что они на мне, как клоунские ботинки, да какие ботинки? Лыжи — они и есть лыжи, и как их не завязывай, мой тридцать пятый из его сорок пятого вылетал со свистом.

— Да что ж ты такой большой, гадский капитааан? — Ныла я, сидя на полу расставив ноги, перебирая пальцами.

Было обидно так, что хотелось плакать, но я с упрямством ослицы натянула их на себя, стянув шнурки и липучки до возможного, и даже попыталась сделать пару шагов, чуть не запахав носом. Сначала я запуталась в своих же собственных ногах, а потом… Боты отдельно — дура-дурацкая отдельно.

И что? Да ни хера и лука мешок! Смахивая со щёк слёзы, я стояла на кухне у окна, держа кружку с какао обеими руками, и отпивала сладкий до невозможности горячий шоколад, вглядываясь в ночь, считая падающие снежинки, высматривая его внедорожник, понимая, что боюсь за него. Боюсь так, как никогда ни за кого не боялась.

— Всё будет хорошо, маленькая, — шептала я, поглаживая пальцами живот, — всё будет хорошо, и наш папа скоро вернётся. Очень скоро.

Пока не раздался телефонный звонок, и я не услышала голос.

— Если хочешь, чтобы он остался жив, немедленно возвращайся домой.

А вы знали, что достаточно всего одного слова, чтобы ваше сердце остановилось, и в мире остался только один цвет — чёрный?