Я сидела в кровати, поджав под себя ноги, и… Ненавидела его. Интересно, и с чего бы это? А с того…

— Я сказала это не подумав. — бубнила я, чувствуя, что всё тело ноет.

По нему словно асфальтоукладчик проехал. А между ног… Мама дорогая, я и сидела по-турецки только по двум причинам? Во-первых, чтобы проветрить, а во-вторых… Мне тупо ножки было даже не свести вместе. И было такое ощущение. Что я их не сведу никогда, так и буду всю жизнь ходить в расшпиперку. Он не слезал с меня всю ночь. Это, конечно, мило, что весь обскучался, но мне-то что теперь делать с его скучаниями.

— Кукла, а ты вообще что делаешь, подумав? — хмыкнул он, заходя в комнату, вытирая голову полотенцем.

Ох ты ж ё моё! По совершенному телу стекали капельки воды. Мокрые чёрные взъерошенные волосы, идеально выбритые щёки и подбородок и… Н-да-а-а… И за что мне Дед Мороз такой подарок подкатил, хрен поймёшь. Прямо под ёлочку, всего такого охеренного товааарища капитааана, которого я вроде как и любила, наверно, и это притом, что с утра его ненавидела. Вот как проснулась, так и стала ненавидеть, но сейчас залипла и отнюдь не на кубиках, а на том, что было ниже. Он только что из душа, и явно под конец холодного, но как так-то? Ведь всю ночь на мне отжимался во всевозможных позах, выкручивая меня так, что один раз даже позвонок хрустнул, и что? А то… По тому, что покачивалось между ног, доходя почти до пупка, очумеееть, можно было сказать, что этой ночи и не было. И я не скакала на нём, вереща от удовольствия, как героиня фильмов для взрослых.

— Это несерьёзно. — Упрямо повторила я, сглатывая, усиленно делая вид, что не вижу, не замечаю предательских покачиваний, как и того, что грудь заныла, а между ног всё снова стало мокро.

Вот ведь точно дура. Там всё болит. А мы течём. С ней на пару. Я мозгами, она — потому что мозгов там нет.

— Малыш. Что может быть серьёзнее этого?

Он подошёл, утопив меня в своём запахе свежести. А от меня воняло так, что сидела и проветривала свою пирожиху. Сев на кровать, протянул руку и накрыл огромной прохладной лапищей мой животик, получив изнутри тут же приветственный толчок.

— Привет, мелкая. — Наклонившись, он поцеловал меня и шумно втянул мой запах. — Охеренно пахнешь, конфетка… И снова течёшь.

Я и дёрнуться не успела, как его пальцы по-хозяйски уже шурудили там во всю, раскрывая меня ещё больше, проскальзывая внутрь. И что сделала я?

— Дан… Господи, не надо… У меня уже всё болит. — И вроде всё понятно, но ноги в разные стороны и голова назад.

— Ты просто отвыкла, Кукла.

— От чего? — И это вот я сейчас чирикаю? — От траха одной ночи отвыкла?

— Ну так мы наверстаем… — И эта улыбка…

Да, эту улыбку можно как афродизиак продавать, разлив по флакончикам.

— Дурак… — выдыхаю я.

Уффф…. И я уже снова на спине, и снова воздух стопориться в горле, а пальцы судорожно сжимают спинку кровати. Да, больно, но как же хорошо. Когда тело выгибается, а перед глазами качаются, да мне глубоко по фиг, что там качается, главное, качаюсь я, до крика и горячей волны, расползающейся по всему телу.

— Нам надо поговорить. — Я задыхалась, отползая от него на безопасное расстояние, иначе это точно никогда не закончится.

— Угу… — Его рука на моей лодыжке, и я скользю по кровати обратно.

— Дан! Я серьёзно. Ну нельзя всё время трахаться.

— Угу… — И его пальцы опять занимаются диггерством.

— Дааан! Я сейчас обижусь.

Разочарованно вздохнув, он поднял ладонь, с причмокиванием облизнул пальцы и закинул руку за голову.

— Я весь внимание.

Выдохнув, сделала ещё одну попытку откатиться от него куда подальше, но он опять подгрёб меня под бочок, впечатав носом в свою подмышку.

— Дёрнешься, опять трахну. Мне всё ещё мало. — Прошипел он мне на ухо, зарываясь носом в мои волосы, шумно вдыхая... Нет, это даже не запах, это просто нестерпимая вонь! — Вкусная…

— Да как мало-то! — Ну нет предела моему возмущению.

— Детка, я не трахался пять месяцев, и если это и есть тема твоего разговора, то на кой хер разговаривать, когда можно просто заниматься.

Всё! Не могу с ним. Это какое-то безумие!

— Дан! — Закатив глаза, я пыталась собраться с мыслями, так как мозги он заканифолил мне знатно. — Это несерьёзно. Я не знаю тебя. Мы по большому счёту даже не знакомы…

— Это ты вовремя вспомнила. Давай знакомиться, — ухмыльнулся он, протягивая мне руку. — Соболев Даниил Владимирович, двадцать девять лет, москвич. Вредные привычки: курю, могу выпить и обожаю трахаться с одной охеренной занозой. А так… Практически ангел.

— Дааан! — Ну как с ним вообще можно говорить о чём-нибудь серьёзном? — Мы не знаем друг друга? Мы знакомы по большому счёту неделю. И всю эту неделю трахались.

— Зай, а разве это не знакомство? Мы узнавали друг друга поглубже, во всяком случае я. И вообще, — он скосил на меня глаза и облизнулся. Кипяточек везде и даже именно там, где поглубже. — И вообще… Вот смотри, — он повернулся на бок, и мои мозги вышли из чата, потому что я тут же утонула в его глазах. — Мы с тобой и на воздушном шаре покатались, и на вертолёте полетали, и ужин приготовили, и байк угнали, даже в гонках поучавствовали, это я ещё про тир и парк не вспомнил. Хотя нет, вспомнил. Да этого романтИка на всю жизнь хватит.

— Угу. — Хихикнула я. — И везде успели потрахаться.

— Зай, а как без этого. У нас же были романтические свидания. Так что, я считаю, знакомство состоялось. Что не так-то?

Нет, вот когда он это сказал, и всё вроде так, но…

— Это несерьёзно. — Буркнула я, отворачиваясь от него.

— Ммм, — его лапища тут же прилегла на мои булки. — Серьёзно? Кстати… — Его палец скользнул по…

Да ну нееет. Это же больно!

— Даже не думай, извращенец! — Рявкнула я, тут же переворачиваясь на спину, от греха подальше. — Я серьёзно. Нельзя выскакивать замуж за первого встречного.

— А беременеть от первого встречного, значит, можно? Где логика?

— Да ну нет её, этой логики! — Я шумно выдохнула, понимая, что наш разговор движется по кругу. — Но это несерьёзно.

— Стэээф… — Его пальцы скользнули по моей щеке. — Я дурак, детка. Не сказал самого главного. Я люблю тебя, малыш. Хотя нет, сказал. Но ты же так и не прочла то письмо. Хотя там я всё тебе написал.

Я так его и не прочла. Зато сейчас, пока он готовил на кухне завтрак, а я тихонько постанывала, пытаясь найти удобное положение для своего измученного тельца, я сидела и читала его письмо, смахивая пальцами дрожащие на ресницах слезы. Господи, если бы я его тогда нашла…

«Маленькая моя, я должен уехать. Когда вернусь, сказать не могу. Не от меня зависит, как ты понимаешь. Предположительно месяца через три, но случиться может всякое. Ни о чём не беспокойся. Оставайся у меня, забирай все свои вещи и волоки свою попку домой. К нам домой. Ключи в прихожей. Я оставил тебе деньги. Купи всё, что тебе нужно. Каждый месяц я буду переводить тебе ещё, так что не волнуйся. Учись спокойно.

Нам нужно будет очень серьёзно поговорить, но это уже по моему возвращению. Так что дождись меня и не делай глупостей. Не придумывай себе ничего.

И ещё… Я понимаю, что я редкостная скотина, солнышко. Ты уж меня прости. Но… Эта ночь была самым лучшим, что было в моей жизни, и, как ты понимаешь, она может закончится не совсем так, как ты рассчитываешь. Хотя я очень рассчитываю на то, что она закончится именно так. Во всяком случае, я всё для этого сделал. Да, Стэф, я именно об этом, и не бухти! Если ты забеременеешь, даже не вздумай! Ты слышишь? Даже не вздумай сделать аборт. По моему приезду всё решим с академкой. Нам с тобой рассчитывать нужно только на себя. Так что, по возвращению я надеюсь увидеть тебя телепузиком.

Ну вот, вроде и всё, что я хотел тебе сказать. Или не всё? Конечно не всё!

Я люблю тебя, Кукла. Твой товааарищ капитааан.»

Я сидела, закусывая губы, перечитывая его снова и снова, даже не понимая, что по моим щекам текут слёзы, что мне так тепло и хорошо. Что вот он, тот пазл, единственный, которого мне не хватило тогда, но… Без него всё стало чёрным и уродливым. «…Не придумывай ничего…» А я… А я именно и придумала, насочиняла такого, что впору было закапываться в землю, что я, собственно говоря, и сделала, вывернув наизнанку свою душу и всю свою жизнь. Маленькая глупая Стэф, которая выдумала сказку-страшилку и сама же в неё поверила, а разговор…

— Детка! — Его голос, и я подняла голову, улыбаясь сквозь слёзы. — Тащи сюда свою неугомонную задницу и давай завтракать.

И я иду к нему, прижимая к груди это письмо, понимая, что моя душа сейчас просто разорвёт грудную клетку от любви к нему.

Замерев в дверях, я смотрела на него, зажимая кулаком рот, наблюдая за каждым его движением. Мой хищник. Мой настолько, насколько может быть любимый человек. Его спина напряглась, и он медленно повернулся, бросая на меня горячий взгляд. А у меня огненные всполохи по всему телу и грёбаные бабочки уже даже не в животе, а походу в мозгах. Фр-фр-фрррр… До нервной почесухи.

— Иди сюда, исчадье рая.

Куда сюда? Господи… От что опять? А я-то хороша… Потому что иду, потому что вжимаюсь в него, чувствую его желание. Ещё бы не чувствовать, когда он голый и наши тела разделяет только идиотский кухонный фартук на нём, с, матерь божья, голой бабой!

— Дааан… — Да у меня голос срывается и дрожит. А моя рука… Нет, я не знаю эту конечность, и она явно не моя, потому что она уже бесстыдно скользнула вверх по мужскому бедру, обхватывая тяжёлый пульсирующий ствол, проводя по нему от самой головки до паха.

— Я так понимаю, на хер завтрак, мелкая? — Хриплый шёпот у самого уха, и я, облизывая губы, тихо выдыхаю:

— На хер завтрак, товааарищ капитааан!

И снова весь мир качается, и снова горит всё тело, и снова крик до сорванных связок, и вся вселенная в этих толчках и хриплом шёпоте:

— Я люблю тебя…

А потом он стоял прямо в кровати на коленях, голый, и надевал мне на палец кольцо, а я ругалась, говоря, что это самое неприличное из всех неприличных предложение руки и сердца, на что он, наклонив голову на бок, ухмыльнулся и тихо хмыкнул.

— Ты уверена?

И что? И вот уже кольцо лежит на головке его члена, а Дан с умным видом вещает:

— Стефка? Ты выйдешь за нас замуж?

Н-да-а-а-а... Вот теперь уж точно самое неприличное предложение руки и сердца.