— Как ты вошёл? — буркнула я, пересекая комнату, в которой стоял полумрак, подходя к окну и распахивая тяжёлые портьеры.

Сноп солнечного света прорезал сумрак. В ярком луче танцевала пыль, но мне было глубоко на это посрать. Я никого не приглашала, а в моей жизни пыль занимала не самое почётное место, и борьба с ней никогда не фигурировала в списке моих дел не то что на день, а даже не неделю.

— Ты думаешь, что если ушла, то я теперь не контролирую твою жизнь? — эта уверенность в когда-то таком любимом голосе сейчас заставила меня скривиться.

— И как? — закатила глаза. — Получается?

— Вполне. — сухо и безапелляционно. — Тебе исполнилось восемнадцать, Стэф.

— Интересная новость. — усмехнувшись, открыла настежь окно и, развернувшись к нему спиной, упёрлась руками в подоконник.

Окинув взглядом сидящего в кресле мужчину, в очередной раз попыталась найти ответ на вопрос, который мучал меня последние года три, так это точно. Почему наши отношения пошли по одному месту, и не просто пошли, а с каждым годом становились всё хуже и хуже.

К сорока одному году отец оставался очень привлекательным мужчиной. Высокий, с шикарной фигурой, за которой он следил. Являясь ярым поклонником и приверженцем здорового и активного образа жизни, он по три часа ежедневно проводил в личном спортзале с личным тренером и ещё час плавал в личном же бассейне. Раз в неделю конный спорт на собственном жеребце Ветре, занятия альпинизмом и дайвингом, и это при том, что мой отец был истинным, классическим параноидальным, зацикленным работоголиком и работал по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, будучи уверенным в том, что мир рухнет, если он позволит себе отдохнуть. Он имел всего две вредных привычки: курил и позволял пропустить вечером бокальчик невероятно дорогого односолодового виски, который ему доставляли прямиком из Шотландии.

Черные смоляные волосы с единичными серебряными нитями на висках. Рубленные скулы, синие глаза под тяжёлыми надбровными дугами, от пронзительного взгляда которых иногда становилось просто дурно и хотелось признаться во всех грехах мира, четко очерченные губы, волевой подбородок и мощная шея боксёра. Я знала, что в его жизни есть женщины, и их много. Постоянной любовницы он не имел, во всяком случае я об этом не знала, а вот тел на одну, максимум пару ночей, было столько, что не каждый арабский шейх похвастается таким разнообразием. И при всей своей так расписанной по секундам жизни он всё-таки умудрялся выкроить время, чтобы ещё залезать в мою жизнь и контролировать её. И то, что он сейчас сидел тут, в моей квартире, говорило о том, что в мою жизнь скоро войдёт очередной писец, полный и бесповоротный.

— Детство закончилось, Стэф, и тебе пора начать понимать, кто ты. — начал он, буравя меня тяжёлым взглядом.

— Отлично! — прошипела я. — Мне вот только интересно, в чем это великое предназначение? Как оно определяется, и кто великий определятор всего этого дерьма?

— Прекрати мне дерзить! — лёд в его голосе просто идеальный показатель того, насколько всё хреново. — Что у тебя с поступлением?

Та-ак, вступительная речь перед тем, как поставит мат нерадивой дочурке.

— Всё нормально, и если бы ты не просто контролировал меня, но и интересовался моей жизнью, то тогда бы знал, что…

— Ты закончила школу с золотой медалью, — оборвал меня он, — сдала ЕГЭ на триста девяносто восемь баллов, имеешь в активе золотой значок ГТО и грамоты от организации гражданских инициатив «Волонтёры России».

— Да ладно? — подняла я бровь. — Попросил свою секретутку, чтобы в промежутках между лежаниями на твоём столе с расшиперенными ногами она выяснила всю мою подноготную?

— Если бы я не был точно уверен в том, что ты моя дочь, давно бы уж выгнал взашей. — ухмыльнулся он, складывая пальцы домиком и поколачивая ими по губам.

— Так сейчас-то что мешает? — меня просто уже коротить начинало. — Ты вообще какого нарисовался? — глянув на него исподлобья, буркнула я.

— В следующую пятницу ты должна быть со мной на ужине. — а вот теперь мы подошли к сути, и мне это ох как не понравилось.

Зачем ему я? Сроду никогда и никуда не звал. Пока была жива мама, она выполняла роль его витрины тщеславия, обвешанная брюликами с ног до головы, с вылепленным самыми модными пластическими хирургами идеальным телом, обтянутым в шмотки от кутюр. А потом... после её смерти, когда папенька окончательно поехал крышей в осознании своего божественного проведения, эта роль, как переходящее знамя, доставалась той его пассии, которая находилась рядом с ним в этот момент.

— Я занята! — отрезала я, даже не собираясь вникать в суть вопроса.

— Это не обсуждается. — рубанул он, опять начиная давить меня с методичностью бульдозера. — Или ты идёшь со мной на деловой ужин, или я блокирую все твои карты.

Чёрт! Как же не вовремя. Мне нужно было по крайней мере ещё три месяца, когда у меня уже будет место в общаге и стипендия. Жить на неё, конечно, такое себе удовольствие, но ведь люди живут и на меньшие деньги. Моя бабушка, мамина мама, которую отец до самой смерти на дух не переносил, называя старой ведьмой, умудрялась жить на пятнадцать тысяч в месяц, да ещё мне переводить тыщёнку-другую. Так что уж на двадцать пять тысяч, при полном гособеспечении первый год, можно будет ещё и неплохо так жить. А дальше, со второго курса, можно и на работу устроиться.