Это было в пятницу в середине января. Над Бостоном и его окрестностями нависало серое зимнее небо. Порыв влажного холодного ветра налетел со стороны порта и заставил немногочисленных пешеходов, осмелившихся выйти на улицу, поскорее идти по своим делам. На встрече в теплом зале Национального бюро экономических исследований на Массачусетс-авеню было немноголюдно, но это никак не влияло на значение обсуждаемой проблемы. В последние двадцать лет значительно выросло количество женщин и представителей меньшинств, сдавших экзамен по естественно-научным предметам. Что подтолкнуло это развитие? Какие силы ему мешали? Адаптировался ли рынок труда к этим изменениям? С какими трудностями столкнулись эти женщины и представители меньшинств на рынке труда? Как их преодолеть? Что можно сделать для дальнейшего развития разнообразия среди ученых, занимающихся естественными науками?
Мужчине, вышедшему на трибуну, было около пятидесяти лет. В начале выступления он подчеркнул, что у него нет ответов на вопросы, которые он собирается обсудить. Но он хотел бы позволить себе поразмышлять о возможных взаимосвязях, на которые, как он надеялся, могут пролить связь дальнейшие исследования. Он спрашивал, могли ли гендерные различия во врожденных способностях к математике быть одним из факторов, из-за которого меньшее число женщин становились учеными в некоторых областях естественных наук. Он предположил, что в данном случае различия были в среднем незначительными. Для большинства из нас они бы не сыграли никакой роли. Но с работой, требующей ярко выраженного таланта к математике, все обстоит иначе. Если для некой работы нужен талант, который есть только у одного человека из тысячи, то даже небольшие средние различия между полами приведут к значительному преобладанию того пола, у которого средние групповые значения немного выше. Он указал, что аналогичное гендерное различие в пользу женщин, по-видимому, присутствует в области вербальных способностей. Может ли быть верным обратное в контексте математики? Он закончил свое выступление такими словами: «Я не знаю ответа. Но мне кажется, что, если люди хотят изменить этот аспект, они должны быть готовы задать вопрос и принять любой ответ»[98]. Выступавший был не кем-нибудь, а самим Лоуренсом Саммерсом, а для большинства Ларри, ставший профессором Гарвардского университета в 28 лет. Затем он работал главным экономистом Всемирного банка и министром финансов в администрации Билла Клинтона. Затем, в 2001 году, когда ему было всего 47 лет, он вернулся в Гарвард и стал его ректором. В этот знаменательный день в январе 2005 года он подчеркнул, что выступал не в официальном качестве. Он также заявил, что его слова никак не должны заставить университет уменьшить усилия по выравниванию гендерного баланса среди студентов и преподавателей[99]. Но это не помогло. Разгорелась жаркая дискуссия, которая практически не касалась гипотезы Саммерса как таковой. Недовольство было связано с тем, что он вообще затронул этот вопрос. Вскоре Саммерсу пришлось оставить пост ректора[100]. Как же мне повезло, что я не ректор какого-нибудь известного университета.
Способности к математике – это часть высших функций мозга, не являющаяся очевидной или напрямую связанной с размножением. Уместно спросить, ведет ли развитие мозга к измеримым гендерным различиям? В то же время исследования этой характеристики дают нам представление о задачах и ловушках, встающих на нашем пути, когда мы пытаемся понять гендерные различия сложных когнитивных функций на уровне высших форм поведения.
Когда-то все было просто. В IV веке математик Гипатия собирала в Александрии огромные толпы слушателей на своих лекциях о Платоне и Аристотеле. Но будь они живы, они бы наверняка разместили ее на шкале интеллектуальных способностей где-нибудь между рабом и мужчиной. Природа, писал Аристотель, создала женщин неполноценными, несовершенными копиями мужчин. Математика не подходила к их бесхитростной и склонной ко лжи природе. Если вы хотите найти философские корни систематической недооценки интеллектуальных способностей женщин, начните с текстов Аристотеля. Оттуда это замшелое отношение проникло и в христианскую, и в мусульманскую культуры.
Как же мне повезло, что я не ректор какого-нибудь известного университета.
Но за пару тысяч лет многое изменилось. В 1970-х годах маятник качнулся в другую сторону, и в академических кругах стало доминировать понимание человека как чистого листа, tabula rasa. Оно касалось как различий между полами, так и между индивидами в целом. Несколько лет спустя ученые Левонтин, Розе и Камин напишут свою знаменитую книгу «Не в наших генах»[101]. Но мысль о том, что врожденные биологические предрасположенности могли способствовать индивидуальным различиям в высших психологических функциях, уже оказалась под запретом. Вместо этого данные качества рассматривались как записи, нанесенные на чистый лист влиянием окружающей среды. Выводы были очевидны. Чтобы стать на шаг ближе к идеальному обществу, нужно было идентифицировать социальные факторы, которые вели к различиям между людьми, и исправить эти различия[102].
Исследования под руководством Камиллы Перссон Бенбоу[103], публикующиеся с 1980 года, бросают вызов этой точке зрения[104]. Сейчас Камилла руководит крупным проектом, в рамках которого она много лет изучает американских детей с выдающимися способностями к математике. Она и ее коллеги по проекту «Изучение математически одаренных детей» (Study of Mathematically Precocious Youth, SMPY) обследовали десятки тысяч математически одаренных мальчиков и девочек. Ученые изучали детей, участвовавших в программе, чтобы идентифицировать школьников с высоким академическим потенциалом. За некоторыми из них они наблюдают уже больше тридцати пяти лет.
Мальчики и девочки сами вызывались участвовать в этой программе. В среднем они проявляли одинаковый интерес к математике и одинаково высоко оценивали свое увлечение этим предметом. Благодаря программе они смогли на несколько лет раньше сдать экзамен для поступления в университет[105]. В вербальной его части различий между мальчиками и девочками не было. Но в математической различие составило почти половину стандартного отклонения – оценки мальчиков были выше. Если сравнивать это различие с тестом на интеллект, оно бы составило 6 пунктов по стобалльной шкале IQ. В среднем шесть пунктов из ста – это вроде бы не так много. Это различия на групповом уровне. Было много девочек, более одаренных, чем многие мальчики. Может быть, об этом и не стоит задумываться?
Мы склонны искать причину с большой буквы «П», но большинство сложных характеристик являются результатом многих сопутствующих процессов.
Как сказать. Различия не так велики, если мы смотрим на средние значения. Но вспомните, как распределяются в популяции небинарные, постепенно возрастающие свойства. Чем ближе к краю кривой одаренности, тем большее влияние оказывает эта маленькая разница в средних показателях на то, сколько мальчиков или девочек мы там обнаружим. Маленькие средние различия в центре кривой становятся очень большими в контексте одаренных учеников.
Этот эффект усиливает и другой фактор. Группы отличаются не только средним значением – у мальчиков шире распределение. Все так, как я и показывал на Рисунках 1 и 2.
Насколько велики различия, к которым это ведет? Давайте остановимся на группе с самым высоким уровнем одаренности. Ученые решили провести границу там, где участники получали свыше 700 из 800 возможных баллов за математическую часть теста. Не забудьте, что эти дети сдавали экзамен на несколько лет раньше, чем обычно. С таким результатом выпускник может легко попасть в Йель или другие университеты с высоким конкурсом. Мы же говорим о двенадцати-тринадцатилетних детях. На таком уровне одаренности маленькие различия в средних показателях приводят к тому, что на каждую девочку приходится четырнадцать мальчиков, но разницы в вербальных способностях между полами по-прежнему не наблюдается. Вербальный интеллект позволяет нам достаточно точно оценить общий интеллект[106] и обнаружить, что эти мальчишки ничуть не умнее других – они просто невероятно талантливы в математике. То, что на групповом уровне мальчики показывают лучшие результаты в математике, чем девочки, само по себе не новость. Но исследования SMPY были очень основательными. Они во многом противоречили двум предложенным ранее объяснениям гендерных различий в способностях к математике.
Во-первых, поскольку исследование проводилось так рано, исключался риск того, что мальчики и девочки выберут разные курсы в школе. Согласно популярной теории, мальчики чаще девочек выбирали математические курсы из-за общественных ожиданий. В свою очередь, это могло приводить к тому, что им легче давалась математика.
Проект SMPY показал, что различия в степени одаренности существовали еще до того, как подростки успели выбрать специализированные курсы. А полученные данные показали, что способности к математике в большей степени объясняют будущий выбор курсов учениками. Учащиеся с большим талантом к математике со временем выбирали больше математических курсов, предпочитая сложные. И это неудивительно.
Во-вторых, казалось маловероятным, что общественные ожидания вызывали различия в отношении к математике у разных учеников и приводили к различиям в математических способностях. Дети по своей инициативе записывались в программу для учеников с высоким академическим потенциалом. Их отношение к математике было исключительно положительным, и здесь тоже не было гендерных различий – отличались только результаты.
Когда в 2000 году были опубликованы результаты двадцатилетних наблюдений, в программах, на которые опирались первые итоги, было протестировано около миллиона подростков. И картина была такой же. Возможность повторить результат – одна из самых важных характеристик качественного исследования. С этой точки зрения SMPY можно ставить многим в пример. Помимо этого, проект дал и огромный массив дополнительных данных. Он показал, что врожденные гендерные различия в уровне способностей к математике никак не влияли на выбор жизненного пути, развитие карьеры, уровень дохода и степень удовлетворения жизнью. Все эти мальчики и девочки были талантливы по-своему. Когда спустя несколько лет участников попросили оценить, насколько они довольны различными аспектами своей жизни, ученые не обнаружили никаких различий. То же касалось и объективных показателей. Единственным различием было то, что девочки выбрали профессии, в которых не требовалось такое знание математики и в среднем работали меньше часов в неделю[107]. Возможно, они мудрее своих коллег-мужчин. Во всяком случае, стало ясно, что эти девочки не являлись проблемой для сторонников точки зрения «одинаковой ценности». Но это не так просто объяснить сторонникам теории «Не просто равноценных, но и равных по сути».
Проект SMPY не поставил точку в этой дискуссии. Он измерил значительные гендерные различия математического таланта подростков при сравнимом уровне одаренности в остальном. Полученные данные противоречили двум самым популярным объяснениям о том, что во всем виноваты социальные факторы. Но несложно найти другие социальные факторы, которые могли бы на это повлиять. И это не обязательно что-то одно. Мы склонны искать причину с большой буквы «П», но большинство сложных характеристик являются результатом многих сопутствующих процессов[108].
Десять лет назад авторы одного детальнейшего отчета попытались упростить этот вопрос, указав на его мультифакторную природу[109]. В попытке создать документ, который бы устроил всех, они собрали все доступные данные о гендерных различиях в математических способностях и рассмотрели все возможные причины социального и биологического характера. Ученые постарались уйти от упрощенных толкований того или иного рода. Но общество проигнорировало эту работу. Журналистам выгоднее обсуждать провокационные вопросы типа «все или ничего» и черно-белые объяснения, чем показывать сложные картины со множеством оттенков серого.