Я в шутку называл мозг разросшимся ганглием, хотя с его возникновения до развития того органа, которым мы пользуемся сегодня, произошло много всего. Исходной точкой для нас по-прежнему является тот сервопривод, который использует улитка Aplysia californica, чтобы прятаться в раковину от стимулов внешней среды. В такой примитивной нервной системе мы можем найти практически каждую клетку и отследить ее активность[94]. Спустя несколько сотен миллионов лет эволюции мы будем иметь дело с целой вселенной нервных клеток в столь сложном органе, что многие задаются вопросом: «А достаточно ли умен человеческий мозг, чтобы полностью понять самого себя?»

Даже в Вашингтоне, столице самой богатой страны мира, младенческая смертность находится на уровне развивающихся стран.

Многие сомневаются в том, что мы можем справиться с этой задачей. А особенно скептичное отношение касается таких высших функций мозга, как эмоции и когнитивные функции. Подобный скепсис чаще всего встречается среди гуманитариев и социологов и обычно выражается во мнении, что такие сложные процессы неподвластны «редукционизму», свойственному естественным наукам.

Но, как утверждает Поль Кинг[95], эта задача не так сложна, как кажется. Аналогия между мозгом и вселенной не просто поэтическая. Существует сходство, которое может помочь нам в понимании того, что происходит в этих системах. По словам Кинга, большинство астрофизиков не испытывают оптимизма по поводу наших возможностей узнать о каждой детали во вселенной. Но это не мешает нам изучать и лучше понимать принципы, определяющие происходящее на звездном небе. Так же и с нервной системой. Наша версия этого органа содержит около 100 миллиардов нервных клеток. Каждая из них имеет пару тысяч синапсов. Каждый синапс может передавать новую информацию несколько раз в секунду. Если мы захотим составить каталог всех этих деталей, есть вероятность того, что мы никогда не дойдем до конца. Новые данные генерируются, пока мы каталогизируем старые. Сама каталогизация – это мысленный процесс, и она тоже генерирует новые данные. Нам его никогда не догнать. Но, к счастью, у нас нет большой необходимости в каталогах. Незачем выяснять, как функционирует город, составляя детальный каталог его жителей[96]. Мы можем понять важность метро, позволяющего людям ездить на работу. Или предсказать, что произойдет на рабочих местах, если на красной линии метро в Стокгольме внезапно пропадет электричество. Нужно сгруппировать отдельные детали в соответствующие кластеры и выяснить, как эти кластеры связаны между собой. В психологии запоминания и обучения это называется сворачиванием[97]. Хороший тому пример – обучение чтению. Ребенок начинает разбирать текст букву за буквой, но когда вы сами читаете тот же текст, вы видите целые слова. Этот же механизм позволяет вам понимать, как слова связаны между собой – как соотносятся существительное и прилагательное и как глагол рассказывает о том, что делает существительное. Эти принципы нельзя понять, если вы будете фокусироваться на отдельных буквах. Без сворачивания не овладеть языком. И так же с каждой сложной системой – и мозг не является исключением.

Это звучит как нечто само собой разумеющееся, но вопрос в том, на каком уровне нам стоит выбирать единицы анализа и искать нужные нам организационные принципы. Что в мозге могло бы соответствовать словам в языке? Нам интересно, есть ли в мозге значимые гендерные различия, кроме тех очевидных, что связаны с воспроизводством потомства. Нужно ли искать ответ среди отдельных синапсов? Как будут выглядеть такие различия? Мы можем набросать эти гипотетические различия, но нам нужно искать следующие наблюдения: можно ли пересылать импульсы между нервными клетками, которые встречаются у женщин чаще, чем у мужчин? Высвобождается ли у женщин больше или меньше медиатора из синаптических пузырьков, когда приходит нервный импульс? Существуют ли мужская и женская версии дофаминового рецептора?

Насколько я знаю, ученые пока не нашли связанных с полом различий такого типа в функциях нервной системы. Но даже если бы они и были, не знаю, что бы я с ними делал. Мне кажется, эти данные оказались бы на слишком детализированном уровне, чтобы говорить о том, как работает система в целом. Но учтите, что некоторые мои коллеги со мной не согласны.

Из-за исключительной сложности этого органа возникает соблазн отправиться в другую часть спектра. Может быть, лучше выбрать единицы анализа на самом верхнем уровне иерархии? Тогда мы максимально уменьшим сложность деталей. Почему бы не сосредоточиться на сложных умственных функциях? Мы могли бы систематически измерить, как мужчины и женщины ведут себя в реальной жизни. Или даже протестировать их в лаборатории и сравнить.

И таких данных огромное множество. И скоро мы с вами разберем один очень известный пример. Но есть одна проблема: эти данные зачастую очень сложно понять. Когда речь заходит о сложных психологических функциях, поведение человека является результатом сложного взаимодействия биологических предрасположенностей с социальным и культурным влиянием. И вполне возможно, что в этой неразберихе будет нелегко разобраться. А когда нам доступны несколько вариантов интерпретации, мы склонны выбирать те, что подтверждают наши сложившиеся убеждения.