Зевс – Гера – Посейдон – Аполлон – Афина – Афродита – Гермес – Статуя Гермеса с афинского рынка – Мом – Геракл – Колосс Родосский – Тимокл – Дамис

Гера. Перестань ты пыхтеть! Ты думаешь, что, если я не могу отвечать тебе из комедий да из былин, как вон они, или разыгрывать с тобой целые сцены из Еврипида, так я не понимаю, чтó это у тебя за печаль?!

Зевс. Не знаешь, а то заголосила бы ты!

Гера. Знаю я, чтó, вправду тебя мучит! Любовные какие-нибудь шашни! Да уж по привычке не жалуюсь, часто я от тебя эту обиду терпела!.. Вестимо, опять нашел Данаю какую-нибудь, или Семелу, или Европу – ну и бесишься от любви да придумываешь, как бы, обернувшись в быка, сатира или в золото, пробраться сквозь крышу в объятия любезной. Все эти вздохи слезы, бледность, но чего другого это знаки, как влюбленности.

Зевс. Ах матушка! Ты думаешь, что все еще у меня мысли о любви и о других таких же пустяках?!

Гера. Да что же другое, если не это, так расстроило тебя, Зевса?!

Зевс. В отчаянном положении, Гера, дело богов, и на волоске, как говорится, висит: пользоваться ли нам еще почетом и получать ли на земле дары, или о нас совсем позабыть и почитаться нам за ничто.

Гера. Так, стало, Земля опять родила каких-нибудь Гигантов или Титаны разбили свои оковы, вырвались из-под стражи и опять подняли против нас оружие?!

Зевс. Ну-у! С этой стороны дело богов в безопасности.

Гера. Что же другое может быть страшно? Не понимаю я, что же, если не нечто подобное, так преогорчило тебя, что ты не Зевсом кажешься, а дрожишь, как осинов лист.

Зевс. Вот что, Гера: вчера стоик Тимокл и эпикуреец Дамис, не знаю уж, с чего начав речь, спорили о промысле в присутствии множества почтенных и известных людей, это-то меня и огорчило ужасно. И Дамис говорил, что богов нет, что они не блюдут и не устраивают ничего в мире, а почтенный Тимокл старался стоять за нас. Потом подвалила толпа, и спор ничем не решился. И вот они сошлись сегодня обсудить до конца, и вон сколько собралось послушать, кто победит и чья правда. Видите, какова опасность, в каком трудном положении наше дело: оно зависит от удачи одного человека. И вот, одно из двух: или мы останемся в презрении, если признáют, что мы только одни слова, или будем почитаться по-прежнему, если переспорит Тимокл.

Гера. Это взаправду страшно, и не попусту ты, Зевс, говорил все по трагедиям…

Зевс. А ты вздумала, что в такой серьезный момент я стану думать о какой-нибудь Данае или Антиопе! Почто же нам, Гермес, Гера и Афина, делать, а? Подумайте-ка и вы хоть малость.

Гермес. По-моему, надо обсудить дело по обычаю всем вместе, созвав собрание.

Гера. И по-моему – тоже.

Афина. А по-моему, батюшка, напротив, не надо смущать небо, не надо показывать, что ты этим встревожен, а прямо сделать так, чтобы Тимокл переспорил и чтобы Дамис ушел из собрания осмеянным.

Гермес. Но, Зевс, ведь это же не останется в секрете: спор философов шел явно, и покажется, что ты уж слишком много на себя берешь, если не сообщить всем о таком важном вопросе.

Зевс. Ну, так скликай, и чтобы собрались все, ты правду сказал.

Гермес. Эй! Боги! Сходитесь на совет! Не мешкайте! Идите, все собирайтесь! Советовать будем не о пустяке!

Зевс. Что ты, Гермес, так сухо, грубо, прозаически сзываешь и на такое-то важное совещание!

Гермес. А как же по-твоему надо, Зевс?

Зевс. Как по-моему? А надо, я думаю, приглашение сделать в стихах, поэтически, погромче, чтобы побольше пришло.

Гермес. Да, Зевс, только ведь это дело поэтов да певцов, а я плохой поэт, так что испорчу все приглашение: либо в размере ошибусь, либо стопу пропущу, – и станут смеяться моей речи. Я видал, как Аполлон посмеивается над иными ответами оракулов, хотя в оракулах все позволительно и слушающим не до того, чтобы проверять стихи.

Зевс. Так ты вставь в приглашение побольше гомеровского. Гермес, как он нас созывал. Ты помнишь же, вероятно…

Гермес. Не так, чтобы очень уж ясно и точно, но попробую.

Зевс. Ладно, Гермес, отлично у тебя вышло, вон уж и собираются. Ты их принимай и рассаживай всякого по достоинству, по материалу и по работе: вперед золотых, затем серебряных, за ними из слоновой кости, потом бронзовых и мраморных. Из этих последних вперед надо ставить Фидиевых или работы Алкамена, Мирона и Евфранора и тому подобных художников, а разная там дрянь, безобразные, пусть так, где-нибудь подальше в молчании постоят на совете, лишь бы в собрании побольше народу было…

Гермес. Слушаю. Рассажу их как следует. Но вот что не худо бы мне знать: если кто-нибудь из них золотой и массою своею стоит много талантов, а по работе плох, безобразен и нелепого вида, сажать ли его выше бронзовых работы Мирона и Поликлета, или мраморных работы Фидия и Алкамена, или должно отдать предпочтение работе?

Зевс. Да, следует так, но золото все-таки нужно предпочитать…

Гермес. А, значит по стоимости и по пышности надо рассадить, а не по божественному достоинству. Ну, так идите вперед, вы, золотые!.. Ой, Зевс, кажется, что вперед-то сядут одни чужие боги, потому что греческие, видишь, какие они: изящные, красивые, превосходно сделанные, – но только все бронзовые, или мраморные, или уж самое большее из слоновой кости, кой-где только тронутые позолотой – так, в виде подкраски, чтоб немножечко блестело, – внутри-то они деревянные, и в них целые тысячи мух, а вон эта Бендис, или вон тот Анубис, а за ними вон Аттис, Митра, Мен – эти сплошь из чистого золота, тяжелые и действительно драгоценные.

* * *

Посейдон. Это, Гермес, справедливо, что тот псоголовый египтянин сидит выше меня, Посейдона?

Гермес. Да ведь тебя, потрясатель земли, Лизипп сделал из бронзы, дешевеньким, так как у коринфян тогда золота не было, а этот очень ценен, он весь литой. Так уж приходится потерпеть, что тебя и отодвинут и что выше, чем ты, будет цениться тот, у кого этакий золотой нос!

Афродита. Тогда, Гермес, возьми меня и посади где-нибудь впереди. Я золотая.

Гермес. Нет, Афродита, по крайней мере, сколько я вижу, если я не ослеп, ты из белого мрамора, кажется пентелийского, обращенного в Афродиту Праксителем, так ты и отдана была в Книд.

Афродита. Я приведу тебе очень достоверного свидетеля, Гомера. Он постоянно называет меня «золотой» Афродитой.

Гермес. Ну, так ведь он и Аполлона называл «многозлатым, богатым», а вишь, и он теперь сидит где-то в третьем ряду, после того как разбойники стащили у него венки, а разные вертуны отобрали у него лиру, так что, уж будь добра, сядь и ты подальше.

Колосс Родосский. А со мной кто посмеет спорить, когда я солнце и такой величины?! Ведь если бы родосцы не решили сделать меня непременно колоссальных размеров, так на мою цену можно было бы сделать 16 золотых богов – полагаю, меня так и ценить надо! Да при такой-то величине у меня и работа отличнейшая!..

Гермес. Что тут делать, Зевс? Положительно я не могу решить! Если смотреть на материал, он бронзовый, но если же посмотреть, чего он стоит, то его надо посадить впереди первого ряда…

Зевс. Ах, да зачем было и приходить сюда этому… Смеется над малым ростом остальных и всю эстраду завалил… Э-э-э… Вот что, великий родосец! Если и надо ценить тебя выше, чем золотых, то где ты тут сядешь, если только не заставить всех стоять? Один ты будешь сидеть, и то целый Пникс займешь своею одною половиною. Лучше уж ты постой, наклонившись…

Гермес. Погляди-ка еще, чего тут делать станешь? Вон двое: оба бронзовые, оба одной работы Лизиппа, одинаковой величины, оба одинаково почитаются по рождению, как дети Зевса, – Дионис и Геракл. Кому из них сидеть выше? Видишь, они спорят…

Зевс. Ах, Гермес, мы теряем время, а давно бы уж пора нам открыть заседание… Ну, пусть теперь сядут вперемешку, где кто хочет, а потом мы обсудим это, и я тогда посмотрю, какой установить для них порядок…

Гермес. Святители, как они шумят! И орут, как всегда… «Подавай! Подавай! Где нектар? Где нектар? Амброзии не хватило! А где гекатомбы? Общих жертвоприношений!»

Зевс. Скажи ты им, Гермес, чтобы они замолчали… Пусть-ка бросят они эти пустяки и узнают, зачем они собраны.

Гермес. Да ведь не все понимают, Зевс, по-гречески, а я не полиглот, чтобы говорить и по-скифски, и по-персидски, и по-фракийски, и по-кельтски, так что я думаю просто подать знак рукой, чтобы они замолчали…

Зевс. Ну, ладно.

Гермес. Ну, вот, они стали безгласны, что твои софисты, так что пора и говорить… Видишь, они глядят на тебя, ожидая, чтό ты скажешь.

Зевс. Э-э-э… Послушай, Гермес, чтό со мной, тебе-то я как сыну могу это сказать… Ты ведь знаешь, как я всегда говорил на собраниях смело и решительно…

Гермес. Знаю, я всегда трепетал, слушая твои речи, а особливо когда ты грозил, спустив золотую цепь, поднять из глубины море и землю со всеми богами…

Зевс. Да… А теперь, сынок, не знаю уж, от важности ли вопроса или от многолюдства собрания, которое, как видишь, очень многочисленно, но растерялся я: не соберусь с мыслями, прилип язык у меня к гортани, а что всего нелепее – я позабыл начало речи, которую приготовил и которая мне казалась всего подходящее для них…

Гермес. Ты, Зевс, все испортил… А они уж обратили внимание, что ты молчишь, и ожидают услышать что-то очень неприятное, если ты медлишь…

Зевс. Как ты думаешь, Гермес, что, если я обращусь к ним с гомеровским обращением?

Гермес. С каким это?

Зевс. «Слушайте слово мое, вы, боги, и вы все, богини!»

Гермес. Нет, брось! Довольно, что ты давеча нам продекламировал! Знаешь что? Оставь ты стихотворную напыщенность, а возьми какую-нибудь из демосфеновых речей против Филиппа, изменив кое-что, так теперь делают очень многие ораторы!

Зевс. Дело! Для того, кто затрудняется, самое подходящее такие риторические заимствования и такая поддержка!

Гермес. Ну, начинай же!..

Зевс. Я уверен, господа боги, что вы дорого бы дали, чтобы вам стало вполне ясным то дело, решить которое вы собрались нынче. Ввиду этого вам надлежит внимательно выслушать мою речь. Ведь настоящий случай, боги, таков, что чуть голосом, но вопиет, что его надо особенно обсудить сравнительно со всеми другими. Мы же относимся к нему со странным пренебрежением. И вот я хочу (ну, теперь я буду говорить уж не по Демосфену)… и вот я хочу рассказать вам обстоятельно, чем, встревоженный, я созвал собрание.

Вчера, как вы знаете, мы по приглашению судохозяина Мнеситея были в гостях в Пирее, где этот Мнеситей приносил жертву в благодарность за то, что корабль его около Каферея спасся от большой опасности. После возлияния вы все разошлись кто куда, как каждому вздумалось, а я – было еще не поздно – пошел в город прогуляться вечерком по Керамику, размышляя все время о скаредности Мнеситея, который на угощение шестнадцати богов принес в жертву одного петуха, да и то совсем старого и хриплого, да четыре кусочка ладану, совершенно заплесневевшего, так что он сейчас же и гас на угольях, и дыму от него не удавалось понюхать ни кончиком носа – и это все после того, как он обещал целые гекатомбы, когда корабль был уже меж камнями и его несло на скалу… Ну-с, так вот, думая об этом, вхожу я в галерею картин и вижу, что стоит великое множество народу: одни под портиком, другие под открытым небом, а еще какие-то, сидя на стульях, громко и горячо спорят. Посмотрев, в чем дело, и узнав, что спорщики эти – философы, я вздумал послушать, что они говорят. Дождался я тучи, завернулся в нее и обратился в подобие их: и бороду отпустил, и стал совсем похожим на философа. Порастолкавши кой-кого локтями, я вошел, сохраняя incognito, и нашел эпикурейца, проклятого Дамиса и стоика Тимокла, почтеннейшего человека, спорящих с великим азартом. Тимокл просто вспотел, и голос у него осип от крика, а Дамис, язвительно поддразнивая, еще более горячил его. Речь же у них шла о нас. Мерзавец Дамис говорил, что мы не промышляем о людях, не бдим над тем, что у них совершается, говорил даже, что нас вовсе и нет, – таков был смысл его речи. И находились такие, которые одобряли его. Тимокл же держал нашу сторону и спорил с ним, возражал и всячески стоял за нас, восхваляя наш промысл, доказывал, что мы всем в мире руководим и устраиваем в надлежащем порядке. Были такие, что и его одобряли, только он уже утомился и говорил с трудом, и больше соглашались с Дамисом. Тогда я, видя опасность, велел Ночи спуститься и прекратить беседу. И все разошлись, отложив обсуждение на следующий день, и я, уходя в большой толпе, слышал среди идущих похвалы Дамису и почти полное согласие с ним. Но были и такие, которые не находили возможным выбрать то или другое мнение, а решали ждать, что скажет завтра Тимокл.

Вот это-то и есть то дело, по которому я вас пригласил, господа боги. Не пустяшное оно, если вы обратите внимание, что вся нам честь, слава и выгода – люди, и, если они придут к убеждению, что нас вовсе нет, или что мы хоть и существуем, да о них совсем не думаем, быть нам от земли без жертв, без приношении, без почета, и будем мы сидеть на небе безо всего: впроголодь, лишившись празднеств, торжеств, состязаний, жертв, служений и приношений. Вот я и говорю, что теперь надо нам всем подумать: где нам спасение, как бы Тимокл победил и признан был говорящим правду, а Дамис был бы осмеян слушателями. А я что-то не совсем уверен, что Тимокл победит, если ему не будет помощи от нас. Ну, Гермес, подавай как следует знак, чтобы встали желающие подать совет.

Гермес. Господа! Молчание! Не шумите! Кто хочет говорить из имеющих право голоса совершеннолетних богов?! Что же это? Никто не встает… Все молчат, пораженные важностью предложенного вопроса…

Мом. Ну, будьте вы все тише воды ниже травы, а я, Зевс, имею много сказать, если только мне будет позволено говорить.

Зевс. Говори, Мом, совершенно свободно. Ты, наверное, скажешь что-нибудь дельное.

Мом. Ну-с, послушайте же боги, что, как говорится, наболело у меня на сердце. Я давно предвидел, что дела наши придут в такое безотрадное положение, что народится множество таких умников, которые от нас же самих заимствуют основание для своей дерзости. И, говоря по правде, не на Эпикура надо нам сердиться, не на учеников его и последователей, если они так говорят о нас. Да и что же о нас думать, когда все видят, что на земле такие беспорядки, что на честных людей никто не обращает никакого внимания, что они гибнут в бедности, болезнях, в рабстве, а что самые негодные и скверные люди почитаются, богатеют, повелевают несравненно достойнейшими, что святотатцы не несут наказаний и остаются неоткрытыми, а что иногда люди, ни в чем не повинные, подвергаются наказаниям и даже жестоким казнями. Совершенно естественно, если, видя все это, люди решают, что нас вовсе и нет, а особенно когда они слышат, что оракул говорит: «Крез, через Гали с реку перейдя, великое царство разрушит», – и не сказано, свое или вражеское. Или вот еще: «О Саламин священный, ты чада женщин погубишь», – хотя ведь, кажется, и персы, и греки одинаково чада женщин. Или еще, когда они слышат от рапсодов, что мы и любим, и раны получаем, и связывают нас иногда, что мы и служим, и ссоримся, и имеем тысячи дел, и что при всем этом мы, дескать, и блаженны и невредимы, – чтό же им остается, как не смеяться и не ставить все, нас касающееся, ни во что?! И нам негодовать, что иные люди, не совсем глупые, все это изобличают и отвергают наш промысел?! Да мы должны радоваться, что еще хоть некоторые приносят нам жертвы, когда вины наши так велики! Да скажи ты мне, Зевс, здесь ведь мы одни, на нашем совете нет никого из людей, кроме Геракла, Диониса, Ганимеда и Асклепия, которые уже приняты в нашу общину, скажи ты мне по совести, ты подумал когда-нибудь хоть настолько разобрать, кто из людей хороший и кто худой? Не станешь ты этого утверждать! И если бы Тезей, проходя из Трезены в Афины, между прочим не убил нескольких злодеев, ты бы, насколько это зависело от тебя и от твоего промысла, и пальцем не пошевелил, чтобы помешать Скирону, Питиокамиту, Керкиону и остальным жить себе грабежом. И если бы Эврисфей, человек почтенный и умный, не позаботился бы из человеколюбия о своей земле и не послал бы вить этого своего раба, мужика дюжего и трудолюбивого, на разные работы, тебе, Зевс, и горюшка мало было бы, и не думал бы ты ни о гидре, ни о стимфалийских птицах, ни о фракийских конях, ни о пьянстве и буянстне кентавров. И если говорить правда, все мы только сидим здесь, поджидая, не принесет ли кто жертвы, не покурит ли перед нами ладона, а все остальное идет само собой, как придется, вперемешку. И терпим по заслугам и еще будем терпеть в скорости, как только люди поймут, что нет им никакой пользы от жертвоприношений и устроения нам празднеств. Вот скоро ты и увидишь, что Эпикуры, Митродоры, Дамисы нас осмеивают, а наши защитники разбиты и загнаны. И придется вам все это терпеть и допускать, сами вы до итого довели. А Мому не велика беда, что он останется не в почете: он не был никогда в числе почитаемых и раньше, когда вы были еще в полном благополучии и только и делали, что угощались жертвами.

Зевс. Ну, боги, оставим его с его воркотней. Он всегда был желчен и резок. Еще Демосфен отлично сказал, что обвинять, бранить, порицать – дело легкое и всякому желающему доступное, а вот посоветовать, как поправить дело, для этого, поистине, нужен мудрый советник. И я уверен, что вы все остальные это и сделаете, хотя этот и будет молчать.

Посейдон. Я, собственно, как вы знаете, человек подводный, и у себя в глубине морской свое дело делаю: спасаю по мере возможности плавающих, перевожу их корабли и унимаю ветры. А теперь, ведь и меня это дело касается, я полагаю, что надо, прежде чем дойдет до этого спора, извести этого Дамиса молнией там или иным каким способом, чтобы не одержал он верху в споре, ты ведь говоришь, Зевс, что похоже, будто он убедит. Этим мы в то же время и людям покажем, как наказываем мы тех, кто против нас поднимается.

Зевс. Шутишь ты, Посейдон, или в самом деле позабыл, что не в нашей власти такие дела, а что Судьба решает заранее, кому быть убитым молнией, кому погибнуть от меча, кому умереть от горячки или чахотки? Если бы от меня зависело, да неужели же ты думаешь, что я не хватил бы молнией, а позволил бы еще недавно уйти ворам из Нисы, когда они стянули у меня две кудри, каждая но шести мин?! А ты сам потерпел бы, чтобы у тебя в Геросте какой-то рыбак ореец унес трезубец?! Да кроме того, так мы покажем, что треножимся, огорчены всем этим делом, боимся, дескать, доказательств Дамиса, потому его и погубили, не допуская до диспута с Тимоклом. И тогда все решат, что мы победили случайно.

Посейдон. А я так думал бы, что это кратчайший путь к победе.

Зевс. Да совсем это плохая выдумка, Посейдон, совсем неспособная. Погубить врага заранее… Тогда он умрет непобежденным, его доказательства останутся неразбиты, не опровергнуты…

Посейдон. Ну, придумывайте что-нибудь другое, если мое, по-вашему, не подходит.

Аполлон. Если можно говорить нам, еще молодым, безусым, может быть, я бы и сказал нечто не лишнее для решения вопроса…

Мом. Вопрос, Аполлон, так важен, что тут уж надо говорить не по возрасту – всем одинаково принадлежит теперь право голоса. Вот было бы прекрасно, кабы мы, находясь в крайней опасности, занялись мелочными формальностями! Ты же имеешь и все права говорить: давным-давно уж ты вышел из недорослей, по всем правилам записан в число двенадцати. Чуть-чуть что в совете Кроноса не участвовал. Не мальчишествуй, пожалуйста, говори прямо, что думаешь, не стесняясь, что, дескать, не на законном основании ты ораторствуешь. Это ты-то, у которого такой почтенный, бородатый сын, как Асклепий?! Наконец, теперь особенно прилично тебе показать свою мудрость, если ты недаром сидишь на Геликоне, рассуждая с Музами.

Аполлон. Не тебе это, Мом, разрешать, а Зевсу. Коли он велит, я скажу нечто не пустое, а достойное моей деятельности на Геликоне.

Зевс. Говори, сын мой, я разрешаю.

Аполлон. Тимокл этот – человек хороший и почтенный. Он отлично знаком с учением стоиков, читает лекции по философии многим молодым людям и получает за это изрядные денежки. Он говорит очень убедительно, когда говорит только с учениками. Но в больших собраниях он ужасно конфузится, и голос у него слаб, и слова он путает, так что в собраниях он всегда вызывает смех: он не может тогда говорить плавно, а волнуется и заикается, особенно когда старается быть красноречивым. В частном разговоре он остроумен и находчив, как говорят люди, наилучше знакомые со стоическою философией, но, излагая свою мысль и развивая ее, он сам все и запутывает, ослабляет свои доказательства и не выясняет то, что хочет доказать: говорит словно загадками, уподоблениями и отвечает на поставленные вопросы, еще далеко не выяснив их, так что слушатели не убеждаются им, а насмехаются над ним. Я думаю, что надо непременно говорить ясно и особенное внимание обращать на то, чтобы слушатели понимали речь…

Мом. Вот это ты отлично сказал, Аполлон, выхваляя говорящих ясно, хотя в своих оракулах ты не очень-то придерживаешься этого правила: там ты двусмыслен и загадочен, большею частью говоришь осторожно – и вашим и нашим, – так что слушающим нужно другую Пинию для объяснения оракулов. В настоящем-то случае ты что же советуешь? Какое же средство исправить неспособность Тимокла к ясному изложению?

Аполлон. Вот, Мом, если бы мы могли дать ему в затруднении какого-нибудь советника, который бы хорошенько излагал то, что этот придумает в возражение…

Мом. Вот рассуждает-то совсем как мальчишка! Дядьку ему какого-то нужно?! На диспут философов посылать какого-то советчика, который будет разжевывать слушателям то, что Тимокл будет молоть! Дамис будет говорить самолично, а наш должен будет своему подставному на ухо шептать, что надо, а этот будет ораторствовать, а что услышать от противника – сам к тому будет безучастным! Не потеха ли это всем выйдет?! А мы вот что посмотрим: ты, умник наш, ты ведь говоришь, что ты прорицатель и денег за это получаешь немало, тебе когда-то золото кусками приносили, что, чтобы тебе не явить нам в эту нужную минуту свое искусство?! Предскажи, кто победит! Ты ведь как прорицатель, конечно, знаешь результат.

Аполлон. Как же это сделать, Мом! Здесь нет ни треножника, ни фимиама, ни пророческого источника Кастальского…

Мом. Вишь! Чуть его прижмут, он и увертывается!

Зевс. А ты все-таки предскажи, сын мой, чтобы не давать этому каверзнику клеветать на тебя и издеваться, будто все твое искусство зависит от треножника, источника, курений, а как только итогов нет, так и все искусство твое тю-тю…

Аполлон. Лучше бы, батюшка, сделать это в Дельфах или в Колофоне, где все, что нужно, как следует. Впрочем, попробую предсказать, чья возьмет, и так, без всего, без приготовлений, извините только, если стихи будут не очень хороши.

Мом. Ничего, говори только, Аполлон, ясно, а не разводи так, что нужно еще толкований. Теперь ведь не кусочек баранины получать тебе или не черепашку, как в Лидии, сам знаешь, какое дело!

Зевс. Ну, что же, говори, сынок! А как все это страшно пред прорицанием! Лицо бледное, взгляд блуждает, волосы дыбом, какие-то судороги, все так вдохновенно, страшно, мистично…

Аполлон.

Дивный внемлите оракул вещателя Феба, Чем разрешится ужаснейший спор меж мужамиГромкоголосыми, с множеством слов изощренных! Семо-овамо мне слышится шум ужасающий, Будто как буря громовая по лесу мчится… Только сверчка изловил орел острокогтый, Громко вороны закаркали, дождь навлекая… Мул победил – осел своих чад созывает!

Зевс. Что ты там прыскаешь со смеху, Мом! Ничего тут смешного нет! Перестань, черт тебя дери! Лопается со смеху!

Мом. Да как не смеяться при таком ясном и понятном прорицании!

Зевс. Ну так ты нам и разъясни, что это и что он сказал.

Мом. Очень-очень ясно, так что мы обойдемся без Фемистокла! Прорицание говорит совершенно прямо, что он шарлатан, а мы попросту совершенные ослы и вороны, если ему верим, а мозги у нас воробьиные…

Геракл. А я, батюшка, хоть и пришлец здесь, позволю себе все-таки сказать, что надо просто, как только они сойдутся и заспорят, пока Тимокл будет одерживать верх, оставить идти этому спору, а чуть что иначе, я тряхну их портик и задавлю Дамиса, чтобы он, проклятый, нас не ругал.

Зевс. Ах, Геракл, Геракл! Дико ты судишь, как сущий неотес! Столько народу погубить из-за одного пакостника да еще и этот портик, память Марафона. Мильтиада, Кинегира! Да кроме того, если падет этот портик, как ораторы будут витийствовать, лишившись самого необходимого для произнесения своих речей. Наконец, пока ты жил на земле, чего доброго ты бы и смог выкинуть такую штуку. Но с тех пор, как ты стал богом, ты ведь, я думаю, должен бы знать, что только Парки могут сделать что-нибудь подобное, а мы беccильны…

Геракл. Так когда я убивал льва и гидру, это Парки за меня делали?

Зевс. Конечно.

Геракл. И теперь, если кто станет меня ругать, или ограбит мой храм, или разобьет мою статую, если Паркам не будет угодно, мне с тем ничего не поделать?

Зевс. Ничего.

Геракл. Ну, так позволь тебе сказать откровенно, я, как говорится в комедии, человек простой, я лодку лодкой и называю… Если таково наше положение, так бог с вами, с вашими почестями, поклонениями, с кровью жертвенных животных! Я ухожу в ад, там меня безо всего, с одним моим луком будут бояться хоть души убитых мною чудовищ…

Зевс. Ну и прекрасно, и проваливай! И сору из избы выноситься не будет! Ты словно дамисовы речи говоришь… Но кто это там так бежит: бронзовый, отлично сделанный, изящный, с высоко подвязанными волосами?.. Ах, да это ты, Гермес, с площади от Портика! Весь он в гипсе, вечно его копируют! Что это ты, братец, так бежишь? Какие новости с земли?

* * *

Статуя Гермеса. Очень важные, требующие немедленных мер…

Зевс. Ну, говори, что такое там еще…

Статуя Гермеса.

Зевс. Пожалуйста, без стихов, милейший. Я знаю, про что ты говоришь… Что же? Давно уж у них начался спор?

Статуя Гермеса. Нет. У них пока еще перестрелка, они еще задирают друг друга, перекидываясь ругательствами.

Зевс. Ну, так чего же нам, боги, лучше? Послушаем их тайком! Ну-ка пусть Часы отодвинут запоры, разгонят облака и откроют двери неба… Святители! Сколько их набралось послушать! Тимокл-то наш что-то не очень мне нравится: робеет, смущается… Не устоять ему против Дамиса, сгубит он все сегодня! Сколько будет можно, помолимся за него сами себе втихомолку, чтобы Дамис не заметил…

* * *

Тимокл. Так как же ты говоришь, безбожник Дамис: богов нет, и они не промышляют о людях.

Дамис. Нет, сначала скажи ты, из чего ты узнал, что они есть.

Тимокл. Нет-нет, сначала ты, проклятый, ответь!

Дамис. Нет-нет! Ты!

Зевс. Пока наш говорит лучше и громче. Так его, так его, Тимокл! Осыпай его ругательствами! В этом твоя сила, и во всем остальном ты покажешься сильным, коли зажмешь ему рот.

Тимокл. Клянусь Афиной, первым я не буду доказывать!

Дамис. Ну, так спрашивай, Тимокл. Твоя взяла в этом. Согласен. Только, пожалуйста, без руготни.

Тимокл. Ну, ладно. Скажи ты мне, несчастный, ты думаешь, что боги не промышляют?

Дамис. Ничуть.

Тимокл. Как же? Обо всем никто не печется?

Дамис. Разумеется.

Тимокл. И никакой бог не заботится об общей гармонии?

Дамис. Hе заботится.

Тимокл. И все совершается так себе, бессмысленною силой?

Дамис. Да.

Тимокл. Ужели же вы, господа, слыша это, утерпите и не побьете каменьями этого разбойника?!

Дамис. Зачем ты, Тимокл, возбуждаешь против меня других? Да и кто ты, что стараешься за богов? Они ведь вот не сердятся и ничего не сделали мне, слыша все это, если только они слышат.

Тимокл. Слышат, Дамис, слышат, и когда-нибудь после зададут тебе!

Дамис. Да где им время-то на меня выбрать, когда у них столько забот, как ты говоришь, когда они устраивают все бесконечное множество дел в этом мире. А так как они никогда не наказывали ни тебя, ни других за клятвопреступления, то нечего и бранить меня против уговора. А я уж и не знаю, какое бы лучшее доказательство своего промысла могли они дать, как если бы они погубили позорной смертью такого негодяя, как ты. Но, очевидно, они просто забились себе за Океан, вероятно, к «непорочным» эфиопам, ведь они любят ходить туда на пиры иногда и без зову!

Тимокл. Ну что сказать на такую бесстыдную речь?!

Дамис. Вот именно то, Тимокл, что я давно желаю от тебя услышать: как ты пришел к убеждению, что боги промышляют над миром?

Тимокл. Прежде всего меня убедил в этом порядок всего существующего. Солнце всегда идет тем же путем, так же и луна, часы сменяются, растения растут, животные рождаются – все это так прекрасно устроено, что питается, движется, мыслит, ходит, строится, одевается. Все это и другое многое, по-твоему, не есть дело промысла?!

Дамис. Ты допускаешь petitio principii. Ни из чего я не вижу, что это действие промысла, а что все это так, это сказал бы и я сам, и нет необходимости сейчас же признавать, что это совершается по какому-то предоставленному порядку. Возможно, что когда-то было иначе, а теперь так, и устроилось мало-помалу. А ты этот-то порядок и называешь необходимостью. И ясно, что ты окажешься в затруднении, как только кто-нибудь не последует за тобой в признании, что все существующее, каково бы оно ни было, целесообразно и превосходно, и в твоем заключении, что это есть доказательство, что все устроено неким промышлением. Так что это, как говорится в комедии, «слабо», и ты представь другое доказательство.

Тимокл. А я думаю, что не нужно других доказательств, но я их сейчас все-таки приведу. Скажи мне, ты согласен, что Гомер – великий поэт?

Дамис. Конечно.

Тимокл. Ну, так я убежден им: он мне раскрывает промысл богов!

Дамис. О, друг любезный, что Гомер – великий поэт, в этом все с тобою согласятся, но, что он или какой-либо другой поэт раскрывает истину в такого рода вопросах, в этом никто не согласится. Ведь неоспоримо, что поэты не об истине заботятся, а о том, чтоб увлечь слушателя. Для этого они пишут стихами, повторяют мифы и вообще особенно заботятся о приятном. Впрочем, я с удовольствием послушал бы, чем это ты убедился у Гомера? Не рассказом ли его о Зевсе, как дочь, брат и жена задумали его связать, так что если бы Фетида, встревоженная происходящим, не призвала Бриарея, сидеть бы нашему милейшему Зевсу в холодной? А в отплату за это он из признательности к Фетиде обманул Агамемнона ложным сном, из-за чего погибло множество ахейцев? Ну, что? Разве не мог он хватить молнией и сжечь Агамемнона, а не оказываться самому плутом?! Или тебя особенно заставило верить, когда ты услышал, как Диомед ранил Афродиту, а потом по приказу Афины ранил и самого Арея и как почти тотчас же бросились врукопашную и сами боги: тут и боги-мужчины, и боги-женщины, и Афина одолела Арея, вероятно, ослабевшего от раны, которую он получил от Диомеда, – «а против Латовы стоял благодетельный Гермес крылатый»? Или тебя убедил рассказ об Артемиде, как она, оскорбленная и взбешенная, что Ойней не позвал ее в гости, за это напустила на его землю какую-то сверхъестественную и необыкновенной силы свинью? Так вот, рассказывая подобные вещи, тебя и убедил Гомер?!

Зевс. Ай-ай, как все вскричали, одобряя Дамиса! А наш-то, кажется, в затруднении: волнуется он, жмется. Похоже, что запросит он пардону: он уж высматривает, как бы незаметно улепетнуть…

Тимокл. Так, по-твоему, и Еврипид не говорит здраво, когда выводит на сцену самих богов и показывает, как они спасают благородных героев и низвергают негодяев и нечестивцев?!

Дамис. Ах, Тимокл, величайший из философов! Если трагики, изображая это, убедили тебя, то одно из двух: либо ты должен думать, что Пол, Аристодем, Сатир – тоже боги, либо понять, что все это лишь маски богов да костюмы – долгополые кафтаны, хламиды, рукавицы, поддельные животы, подкладки и т. д., и т. д. А когда Еврипид, не стесняемый требованиями сцены, говорит именно то, что он думает, то послушай-ка, как он рассуждает:

И еще:

Тимокл. Итак, все люди и все народы ошибаются, почитая и прославляя богов?

Дамис. Я очень рад, что ты заговорил о «мнении» народов, Тимокл: именно из них всего яснее, что рассказы о богах но содержат ничего основательного. Великая тут путаница, и все разное почитают: скифы поклоняются одному мечу; фракийцы Замолксису, беглому рабу, пришедшему к ним, говорят, с Самоса; фригийцы – Мену; эфиопы – дню; килленцы – Фалету; ассирийцы – голубю; персы – огню; египтяне – воде. Вода у них общий предмет поклонения, но поклоняются и особо: мемфисцы – быку; пелузиоты – луку; другие – ибису, крокодилу; третьи – павиану, кошке, мартышке. В деревнях у одних – бог просто правое плечо, у их соседей – левое или полголовы, наконец, глиняные кружки и чашки. Что же это такое, а? Не потеха это, милейший Тимокл?!

Мом. Не говорил я вам, боги, что все это выплывет наружу и что нам здорово за это достанется?!

Зевс. Говорил, Мом, говорил и совершенно справедливо, и я постараюсь все это исправить, лишь бы нам избавиться от настоящей сейчас беды…

Тимокл. Но, богопротивник ты этакий, а изречения оракулов, предсказания будущего – чьим же делом назовешь ты их, как не богов и их промысла?!

Дамис. Помалкивай уж, друг любезный, об оракулах, не то я тебя спрошу, какой это из них ты особенно имеешь в виду. Не тот ли, который дал пифийский бог лидийскому царю? Он сказал в высшей степени и так, и этак и был двуличен, как вот иные гермы – двуликие и похожие с обеих сторон, как их ни поверни. Чего еще лучше, Крез, через Галис перейдя, разрушит царство – свое или Кира? А не малыми денежками купил этот двусмысленный ответ несчастный повелитель Сард.

Мом. Ах, боги! Он того самого как раз и касается, чего я особенно опасался! Где же милейший наш певец? Пускай он и отвечает, когда до этого дошло.

Зевс. Зарезаешь ты нас, Мом, не вовремя начиная ругаться…

Тимокл. Смотри, что ты делаешь, Дамис, разбойник! Только что не разрушаешь своими речами храмы богов и их алтари!

Дамис. Не против всех я алтарей, Тимокл! Да что нам до них за дело, пускай они себе завалены фимиамом и благовониями! А вот те, которые посвящены Артемиде у тавроскнеов, – те охотно бы я перекувырнул: там девица рта угощается такими жертвоприношениями.

Зевс. За что на нас такая напасть?! Никого из богов этот господин не щадит, «а настигает карающий всех: и виновных, и правых»!

Мом. Немного ты найдешь меж нами невиноватых-то, Зевс! А так пойдет, скоро он доберется и до кого-нибудь из самых первых!

Тимокл. Не слышишь ты, как Зевс гремит, Дамис богомерзкий?!

Дамис. Что гром гремит, как этого не слыхать, Тимокл, а Зевс ли это гремит, то тебе лучше знать, Тимокл: ты пришел к нам из общества богов. Жители же Крита другое нам говорят и показывают какую-то там могилу и памятник, которые свидетельствуют, что Зевс не может греметь, так как он давно уже умер.

Мом. Ах, я давно знал, что он про это заговорит! Что это ты, Зевс, побледнел и зуб на зуб у тебя не попадает?! Надо быть смелым и презирать этих людишек!

Зевс. Презирать! Как это ты говоришь, Мом?! Не видишь разве, сколько народу слушает и как они возбуждены против нас? Видишь, как Дамис отводит их от нас, наполняя им уши такими речами!?

Мом. Да ведь, Зевс, если ты, рассудивши за благо, цепь золотую потянешь, поднимешь ты вместе и землю, и море!..

Тимокл. Скажи мне, проклятый, ты ездил когда по морю?

Дамис. Очень часто, Тимокл.

Тимокл. Ну и двигал все ветер, надувая разные паруса, или гребцы, а правил и вел корабль кто-нибудь один?

Дамис. Да.

Тимокл. Итак, корабль не плыл без управителя, а ты утверждаешь, что все это идет без правителя и вождя?!

Зевс. Вот это ловко сказано, Тимокл! Сравнение твое превосходно!

Дамис. Но, любезнейший мой Тимокл, ведь этого-то кормчего можно было видеть, можно было видеть, как он постоянно заботился о необходимом, все время все приготовлял и распоряжался матросами, и ничего у корабля не было бесполезного, ничего такого, что не было бы необходимо для плавания. А твой-то правитель, которого ты поставляешь во главе великого корабля, и его помощники ведь ничего не устраивают хорошенько и как следует. Снасти у них перепутаны: что надо к носу, идет к корме и наоборот; якори у них вдруг золотые, а рукоятки – свинцовые; подводная часть разукрашена, а наружная безо всякой отделки. И из матросов – кто хуже, ленивее, трусливее, те получают двойную и тройную плату, а кто отлично плавает и ныряет, умеет хорошо реи подбирать, знает все, что нужно, тот приставлен только воду отливать. Так же и с пассажирами: сидит рядом с кормчим и пользуется всяким вниманием негодяй; в почтении какой-нибудь срамник, отцеубийца, святотатец; они-то и сидят выше других, а множество добрых набиты в трюме и попираются теми, кто поистине-то гораздо хуже их. Припомни-ка, как проплыли этот путь Сократ, Аристид, Фокион! Да у них не было хлеба насущного, они ног не могли вытянуть на голой лавке нижней палубы. А с какими удобствами – Каллий, Мидий, Сардапапал! Эти наслаждались чрезмерно и плевали на тех, кто ниже… Вот что творится на твоем корабле, мудрейший Тимокл! И потому-то у него тысячи аварий. Если бы какой-нибудь кормчий стоял тут, смотрел бы и все бы устраивал, то прежде всего он знал бы, кто из едущих честный человек и кто дрянь, каждому давал бы всего по справедливости: лучшим давал бы и места лучшие, поближе к себе, наверху, а кто похуже – тем внизу. И в помощники, и в советники брал бы тех, кто получше. Да и из матросов – кто человек усердный и умелый, того бы ставили к борту или вообще надзирать за другими, а медленного и нерадивого драли бы раз по пяти на день. Так вот, друг любезный, пример твой и не подходит: ты взял очень плохого кормчего!

Мом. Ну, Дамис, теперь понес и победил он…

Зевс. Правда твоя, Мом: ничего Тимокл сильного не привел, а говорил только банальности, ежедневно повторяемые в спорах.

Тимокл. Ну, если тебе и пример с кораблем не убедителен, так слушай: вот тебе, как говорится, священный якорь, его уж ты никакою хитростью не вырвешь.

Зевс. Что же это он скажет?!

Тимокл. Ну, следи, верно ли я заключаю и возрази, если где возможно. Если есть алтари богов, есть и боги. А алтари есть. Значит, есть и боги. Ну, что против этого скажешь?!

Дамис. А вот нахохочусь… Тогда и отвечу!..

Тимокл. Да ты, кажется, никогда не перестанешь ржать?! Говори, что тебе показалось в моих словах смешного?

Дамис. Да уж больно тоненькой ниточкой привязал ты свой якорь, а еще священный! Ну, уж если ты существование богов доказываешь существованием алтарей и думаешь, что это сильное доказательство… если лучшего ты не имеешь, так… лучше разойдемся…

Тимокл. Так ты соглашаешься, что уходишь побежденным?

Дамис. Да-да, Тимокл! И когда ты, словно те, кому грозит наказание, ищешь убежища у алтарей, я хочу – клянусь твоим священным якорем! – присягнуть у твоих же алтарей, что никогда не стану спорить с тобой о таких вещах!..

Тимокл. Да ты издеваешься надо мной?! Ах ты, разбойник! Негодяй! Мерзавец, каналья, сволочь! Разве мы не знаем твоего отца, твою мать?! Ты брата-то удавил! Развратничаешь, молодых людей портишь! Мерзейший ты и подлейший человечишко! Постой-ка, вот я тебя тресну, башку твою поганую расшибу вот камнем!!!

* * *

Зевс. Со смехом, боги, тот уходит, а этот-то вслед ругательски его ругает… Не может он стерпеть насмешек Дамиса и, право, вот-вот раскроит он ему голову!.. Ну, а нам-то, боги, что же теперь делать?

Гермес. Да ведь, как говорится, кто на побои не жалуется, тому, значит, не попало. Ну, велика беда, что кое-кто уйдет отсюда убежденный Дамисом?! Гораздо больше тех, кто думает иначе, даже и из эллинов, а варвары – так и все.

Зевс. Да, Гермес… А верно сказал Дарий о Зопире, и я сам бы лучше хотел иметь одного Дамиса союзником, чем тысячу вавилонян подданными.