Несмотря на отсутствие в России государственной идеологии, в XXI веке любые действия президента так или иначе имели решение «предпринять адекватные ответные действия», определенный идеологический оттенок. Основной целью, которую поставил Путин еще в 2000 году, было возвращение стране независимости и суверенитета, которые она начала терять со времен Горбачева и основательно продвинулась в этом направлении при Ельцине. То есть предстояло сначала сделать Россию сильной и самостоятельной, а уже после этого начать задумываться о том, как превратить ее в богатую страну с высоким уровнем жизни. Альтернативы у Путина не было.

Проблема суверенитета стала главной при формировании политического устройства постсоветской России. С начала 1990-х годов и до настоящего времени в развитии представлений о суверенитете можно выделить два периода.

Первый период — время кризиса союзной государственности, распада СССР, образования и раннего этапа существования постсоветских стран, в том числе Российской Федерации. Нижняя граница периода — 1990 год, когда руководство России стало предпринимать шаги по обособлению от союзной власти. Верхняя граница — это период с принятия по результатам всенародного голосования новой Конституции 12 декабря 1993 года и до начавшейся ровно через год Операции по восстановлению конституционного порядка в Чечне, когда Россия для борьбы с агрессивным сепаратизмом самопровозглашенного руководства этой северокавказской республики и созданными в ней незаконными вооруженными формированиями стала использовать силу. В течение этого периода суверенитет воспринимался в основном как независимость России от СССР или наследия советской системы, то есть как понятие, относящееся преимущественно к внутригосударственной проблематике.

Второй период — последующее время с середины 1990-х годов и до настоящего времени. На протяжении этого периода понятие суверенитета постепенно сводилось к представлению о независимости страны именно от внешних субъектов — государств, наднациональных органов или международных экономических структур. Обычно разворот к отстаиванию интересов России на внешнеполитическом уровне относится уже к началу XXI в., однако первые шаги в этом направлении были сделаны еще во второй половине 1990-х гг. Другое дело, что процесс суверенизации страны, ее превращения в абсолютно самостоятельное государство, неподконтрольное никаким внешним силам, потребовал длительного времени и существенной корректировки представлений о месте и роли России в мире.

Занимаясь укреплением суверенитета и безопасности России, Путин не мог не думать и об идеологии. Коммунистическая партия разрушилась вместе с Советским Союзом, и ее идеология — марксизм-ленинизм — утратила свой прежний авторитет. Социалистические идеи не исчезли из массового сознания, но теперь их разделяло лишь меньшинство. Однако и идеологии разных моделей капитализма, которые стране и ее народу пытались навязать в 1990-е годы, не получили поддержки у большинства.

Но государство не может долго существовать и быть прочным без какой-либо, пусть не господствующей и обязательной, но разделяемой преобладающей частью народа, идеологии. Это хорошо понимал и Ельцин. И хотя в Конституции 1993 года было четко сказано, что «никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной», он тем не менее призывал российских политиков и ученых найти или придумать новую национальную идею, способную сплотить население страны в единый народ. Сразу после победы Ельцина на президентских выборах 1996 года «Российская газета» объявила конкурс «Идея для России». В награду была обещана премия в размере двух тысяч долларов. На конкурс пришло много заявок, но приемлемой для страны национальной идеи среди них так и не нашлось.

Не преуспели в идеологическом строительстве и коммунисты из новой, созданной в 1990 году, КПРФ. Возвращаться к интернационализму или к концепции «развитого социализма» они не хотели и уже не могли. Их главный идеолог и лидер Геннадий Зюганов написал много работ, в которых изложил свою концепцию «русского социализма». Однако он и сам не слишком высоко оценивал эту идеологию. «Проблема нашего движения, — отмечал он в конце 2000 года, — состоит в том, что мы, становясь всё более общенародным, общенациональным явлением, не в состоянии пока выработать той единой идеологической формулы, которая вобрала бы все идеологические оттенки патриотизма и была бы принята как обитателями вымерзающих поселков Приморья и Севера, так и в кругах респектабельных бизнесменов, отдающих нашему движению свой ресурс. Эту идеологическую формулу находили все активные движения сопротивления многих стран мира. Найдем ее и мы. Конечно, она связана с надсословным, надклассовым, общенациональным символом. Но здесь нельзя допустить, чтобы в этой формуле растворились и потеряли свои очертания драгоценные для нас социалистические знаки и тенденции. Все поколения, весь народ России приходит к одному заключению: жизнь такая, что наступила в стране, невозможна. Она находится за пределами терпения, за пределами здравого смысла. Она должна быть преодолена. Народ хочет знать, что его ждет. Он хочет услышать простое, искреннее, необманное слово, которое вдохновляло бы его на труды, на любовь, на творчество во имя Родины. Слово, которое соединило бы его вновь в нераздельное целое, обеспечило стране благополучие, покой, безопасность границ, осветило бы осмысленно завтрашний день, поставило бы великую грядущую цель. Это ожидание обращено к новой власти в Кремле. Но в не меньшей, а может быть, в большей степени оно обращено к нам, патриотическим силам, которые в эти страшные годы всегда были с народом».

Зюганов в данном случае глубоко ошибался. Народ России ждал и от власти, и от оппозиции не слов, а реальных дел. В советское время в особой цене было свободное слово. Но в реалиях вседозволенности 1990-х годов все уже устали от непрерывного потока речей, поэтому авторитет и влияние любому политику могли обеспечить только дела. И таким человеком не слова, а дела и стал в конце 1999 года Путин. Поэтому именно от него хотели услышать ту заветную формулу, которая могла бы лечь в основу новой российской идеологии.

Путин не идеолог и не философ. Он, несомненно, обладает сильным интеллектом, но не принадлежит к числу тех редких людей, которых принято называть мыслителями. Как реалист и прагматик он сумел лучше кого бы то ни было выполнить ряд насущных текущих дел. Но он пошел и дальше — к постепенной выработке той синтетической системы взглядов, которая получила название идеологии Путина, или, как ее именуют критики президента, «путинизма». Эта идеология обретает всё больше и больше приверженцев, причем не только среди представителей старшего и среднего поколений, но и у молодых, что наглядно продемонстрировало отчужденное отношение их подавляющего большинства к протестам начала 2021 года. Тем более эта идеология оказалась безальтернативной в условиях спецоперации. Можно выделить следующие базовые принципы этой идеологии.

Во-первых, ее ядром является патриотизм, и сам Путин не раз говорил об определяющем значении именно этой мировоззренческой установки. В конце 2019 года на ежегодной большой пресс-конференции он заявил: «Идеология, на мой взгляд, в современном демократическом обществе возможна только одна — патриотизм. В самом широком и хорошем смысле слова». И далее президент конкретизировал: «Это должно быть деполитизировано и направлено на укрепление внутренних основ российского государства». То есть тот патриотизм, о котором говорит Путин, качественно отличается от патриотизма советского, в основе которого лежали классовые ценности, которые хотя постепенно и утрачивали свою заостренность, но всё равно оставались определяющими, причем не только на официальном уровне, но и в глубинном народном восприятии. Для Путина патриотизм не имеет какого-либо социального наполнения, и его можно называть государственным патриотизмом. Для такого патриотизма значима вся история страны — с древнейших времен и до настоящего времени. В том числе и советский период, который в 1990-е годы всячески пытались очернить. На той же большой пресс-конференции Путин четко дал понять: «…в советский период было много сделано такого, чем мы можем гордиться и гордимся до сих пор: Победа в Великой Отечественной войне, прорыв в космос и так далее, много достижений». Президент ясно обозначил свою позицию: «…мы должны быть благодарны нашим предкам, нашим отцам, дедам, которые за советский период создали такую огромную, мощную державу».

Во-вторых, у Путина есть свой собственный ответ на один из наших извечных вопросов: Россия — это Европа или Азия? В советское время так вопрос вообще не ставился. Тогда было принято считать, что СССР идет в авангарде всего прогрессивного человечества. В постсоветское время споры, начатые русскими интеллектуалами в конце 1830-х годов, продолжились, и Путин не оказался в стороне от них. В 2002 году он так обозначил свою позицию, отвечая на вопрос польского издания Gazeta Wyborcza. Президент тогда сказал, что «сущность любой страны и существо народа определяется его культурой», поэтому «Россия, без всяких сомнений, европейская страна», ибо она является «страной европейской культуры». Путин тогда даже специально повторил: «Это страна европейской культуры, а значит, это страна европейская». И в этом «сомнений быть не может никаких».

Надо заметить, что и спустя почти десять лет после интервью польской газете Путин не изменил своего мнения. В своей статье «Новый интеграционный проект для Евразии — будущее, которое рождается сегодня», опубликованной в «Известиях» вскоре после того, как 24 сентября 2011 года на съезде «Единой России» было заявлено, что Путин будет баллотироваться в президенты, он — тогда еще премьер-министр — назвал Евразийский союз «неотъемлемой частью Большой Европы, объединенной едиными ценностями свободы, демократии и рыночных законов».

Однако, несмотря на свой очевидный, казалось бы, европоцентризм, Путин придает исключительное, особое значение азиатским территориям России как особому пространству, во многом пока еще приберегаемому для будущего. Причем, говоря об этом пространстве, президент порой использует яркие образы. Так, в октябре 2014 года, размышляя о «русском медведе», он заметил: «Вообще он считается у нас хозяином тайги, и он не собирается — и я знаю это точно — куда-то переезжать в другие климатические зоны, ему там неуютно. Но тайги он своей никому не отдаст, я думаю, что это должно быть понятно». А в мае 2021 года, говоря: «…кто-то даже публично осмеливается говорить, что несправедливо якобы, что России принадлежат богатства такого региона, как Сибирь», — Путин высказался четко и однозначно: «Все нас хотят где-то укусить или чего-то от нас откусить. Но они должны знать — те, кто собираются это сделать, — что мы зубы выбьем всем, так, чтобы они не могли кусаться».

Словом, формулировки, которые выдает Путин, предельно обтекаемы и рассчитаны на то, чтобы минимизировать любые расколы мнений на их счет и наоборот — интегрировать, объединять как можно больше людей. Может даже создаться впечатление, что президент где-то нарочито стремится быть над идеологическими размежеваниями. Например, в послании Федеральному Собранию 2007 года он так прямо и сказал: «…у нас с вами, в России, есть еще такая старинная русская забава — поиск национальной идеи. Это что-то вроде поиска смысла жизни. Занятие в целом небесполезное и небезынтересное, этим можно заниматься всегда и бесконечно. Не будем сегодня открывать дискуссию по этим вопросам. Но, думаю, многие согласятся со мной в том, что, решая стоящие перед нами задачи и используя при этом всё самое современное, всё самое новое, генерируя эту новизну, мы вместе с тем должны и будем опираться на базовые морально-нравственные ценности, выработанные народом России за более чем тысячелетнюю свою историю».

Но подобное абстрагирование, стремление свести национальную идеологию к какой-либо простой формуле типа сол-женицынского «сбережения народа» были характерны для Путина до его третьего президентского срока, во время которого произошла «Русская весна» и началась жесткая конфронтация с Западом. Симптоматично, что осенью 2013 года, незадолго до того, как на Украине начались протестные акции, которые в итоге привели к свержению законной власти, он, выступая на дискуссионном клубе «Валдай», высказался прямо противоположным образом, подчеркивая исключительную значимость национальной идеологии для единства и развития общества. Говоря о 1990-х годах, он прямо заявил, что «отсутствие национальной идеи, основанной на национальной идентичности, было выгодно той квазиколониальной части элиты, которая предпочитала воровать и выводить капиталы и не связывала свое будущее со страной, где эти капиталы зарабатывались». Между тем работа по созданию новой идеологии не должна быть конфронтационной: «Нам всем: и так называемым неославянофилам, и неозападникам, государственникам и так называемым либералам — всему обществу предстоит совместно работать над формированием общих целей развития. Нужно избавиться от привычки слышать только идейных единомышленников, с порога, со злобой, а то и с ненавистью отвергая любую другую точку зрения».

В 1991 году, когда Путин по вполне понятным причинам испытывал острое разочарование в тех идеалах, которые ему прививали с детства, он говорил в одном из интервью: «Был период времени в моей жизни, когда я с интересом относился к учению марксизма-ленинизма. Много и с интересом читал. Но по мере взросления, возмужания мне становилась всё более и более очевидна истина, что всё это — не более чем красивая и вредная сказка. Вредная — потому что осуществление или попытка проведения ее в жизнь в нашей стране нанесла огромный ущерб». Но через четверть века, выступая в 2016 году перед активистами Общероссийского народного фронта, Путин говорил уже совершенно иначе: «Мне очень нравились и до сих пор нравятся коммунистические и социалистические идеи. Если мы посмотрим Кодекс строителя коммунизма, который широко тиражировался в Советском Союзе, то он очень напоминает Библию. Это не шутка, это такая выдержка из Библии на самом деле». Тем не менее на пресс-конференции в конце 2018 года, отвечая на один из вопросов, Путин заявил, что в России «реставрация социализма» невозможна.

Такие же непростые отношения у Путина и к либерализму. Либерализм в России воспринимается главным образом как политическая доктрина. Наряду с коммунизмом, национализмом и прочими учениями он стал своего рода объектом культа, способом самоидентификации для своих приверженцев. Споры о состоятельности или несостоятельности либеральных подходов к экономике, бесспорно, важны, но основные страсти кипят вокруг именно политического приложения этого мировоззрения, хотя и здесь бьются насмерть отнюдь не из-за каких-то смысловых разночтений, а руководствуясь понятным и удобным набором стереотипов, замешанных на ценностных и вкусовых симпатиях и антипатиях. Почти как у Маркеса в романе «Сто лет одиночества», где герои, сражающиеся в гражданской войне на стороне либеральной партии, мало что понимают в идеологии и презирают политиков — лидеров этой самой либеральной партии.

Поначалу Путин был настроен к либерализму очень даже благодушно — пытался отыскивать в нем позитивные моменты и с большим вниманием прислушивался к своим либеральным советникам. В 2004 году в Москве состоялась конференция «Либеральная программа для нового века: глобальный взгляд», и Путин присутствовал на ее открытии. Ситуация, в которой Путин оказался, придя к власти, может быть отображена такой метафорой: он очутился в кабине самолета, на пилотском кресле, понятия не имея о том, как управлять воздушным судном, однако его собственная жизнь была неотделимо связана с судьбой самолета, поэтому всему пришлось учиться методом проб и ошибок непосредственно во время полета. На той конференции Путин находился, можно сказать, в статусе ученика, внимательно выслушивающего иностранных учителей. Он расспрашивал, уточнял и был готов воспринимать сейчас уже давно приевшиеся либеральные мантры.

К тому же в первые годы XXI века либерализм мог рассматриваться как своего рода антитеза жесткой диктатуре олигархов, царившей в 90-е, как противоядие от ужасов «семибан-кирщины». Вместе с тем уже тогда само слово «либерализм» Путин употреблял с большой осторожностью, а зачастую — как ругательное. Для него оно было синонимом незавершенности и халатности, расхлябанности. Постепенно, не добившись успеха на высшем уровне, будучи изгнанным из Кремля, либерализм не просто стал восприниматься как синоним оппозиционности, но и составил мировоззренческое ядро всех политических сил, направленных против власти. Ультраправые и ультралевые являлись минимальной долей настроенных протестным образом, а сейчас их количество и вовсе стремится к нулю. Либерализм же способен принимать самые разные оттенки — от западного левого либерализма до правого либертарианства.

Во время второго путинского срока настоящих либералов в Кремле не осталось, за исключением разве что сислибов. Но системные либералы полностью оправдывают свое название: они целиком и полностью встроены в кремлевскую матрицу, основой которой является сам президент — если не как личность, то как образ, функция и равнодействующая самых разных, подчас противоположных интересов. Поэтому сислибы — просто кирпичи несколько другого оттенка в единой краснокирпичной кремлевской кладке. (Другое дело, что подобное многообразие оттенков кирпичного цвета хотя и придает этой кладке определенную прочность, но сейсмостойкой ее отнюдь не делает.)

Почему же Путину не подошел либерализм? Ответ на этот вопрос не настолько прозрачен, как могло бы показаться. Выбор идеологических ориентиров в начале его правления не имел ничего общего с выбором веры путинским тезкой тысячу с лишним лет назад. Тогда это был кастинг с уже предопределенным победителем, а теперь поиски напоминали скорее блуждание впотьмах и на ощупь по лабиринту с частыми возвращениями в одни и те же тупики: от патриотизма — к какому-то уж очень специфическому пониманию здравого смысла, затем — в результате неожиданного, хотя и во многом предсказуемого разворота — снова возвращение к патриотизму, правда, уже в риторике суверенитета (отсюда и «суверенная демократия», под знаменем которой прошел практически весь второй президентский срок), но затем всё вновь вернулось к каким-то странным формулам наподобие медведевских «четырех “И”», ответственность за которые ложилась на Путина даже в значительно большей степени, нежели на его преемника. И при каждом из этих идейных метаний Кремль никогда не отказывался от либерализма. Другое дело, что либеральными ценностями варьировали, выставляя их напоказ когда-то больше, а когда-то меньше. Но при этом они всегда воспринимались — с оглядкой на безальтернативное путинское большинство образца осени 1999 года — в качестве неотъемлемой части общенационального консенсуса, пусть и какофоничного по своему мировоззренческому содержанию, но тем не менее пока что в целом сносно работающего. Поэтому, несмотря на регулярное потрескивание по швам этой абсолютно ситуативной конструкции, которая создавалась для решения вполне конкретной исторической задачи — обеспечения транзита власти от Ельцина к Путину, — ответственные за «идеологический фронт» особо и не обременяли себя мыслями о том, как поведет себя этот идеологический кентавр в неблагоприятной для Кремля обстановке.

Либерализм — в данном случае не классический либерализм Адама Смита, а наш российский «психологический» либерализм — всегда выступает с позиций нейтрального игрока, попеременно занимая сторону то «правых», то «левых». Если рассматривать право-левую дихотомию достаточно широко, то можно заметить, что любая консервативная идеология всегда тяготеет к конкретике — своей страны, своего народа, своего бога. Это придает консервативной мысли очевидную тяжеловесную неповоротливость и неизбежную политизированность — в противовес мобильной и юркой левацкой мысли. Потому-то подавляющее, абсолютное большинство абстрактных философов относятся именно к левому лагерю.

Либерализм же неспособен ни на то ни на другое: национальная конкретика ему заведомо враждебна, а к любой абстракции он относится с неизменным подозрением. Его кредо — это осторожный позитивизм и абсолютное отрицание любого «тоталитарного» мнения, которое хотя бы как-то покушается на корректировку в любую сторону привычной повседневности. Разумеется, это касается далеко не всех публичных российских либералов, однако большинство их именно таковы. Отсюда понятно, почему создатели идеологии путинского большинства в принципе не могли отказаться от либерализма в качестве одного из ее компонентов. Общество, уставшее от потрясений 90-х, жаждало размеренного и прогнозируемого бытования — как в еще не забытое советское время. И именно тихий и аполитичный либерализм в подъезде и во дворе — пусть и под совершенно противоположный аккомпанемент патриотической телевизионной пропаганды — выглядел как раз тем, в чем так нуждалось путинское большинство. К тому же тогда — на заре нового века — либерализм мог казаться и определенной антитезой ельцинской плутократии. Но очень скоро стало понятно, что олигархия и раннероссийская версия либерализма следуют в общем русле и исповедуют одни и те же идеалы. Либерализм, однако, оказался намного более живучим — он до сих пор представляет собой единственную политическую силу, способную более или менее на равных противостоять Кремлю, в то время как олигархи, вовремя не встроившиеся в систему, давно уже канули в Лету.

Исторически характерная черта российского либерализма: в любом противостоянии с властью он готов без всяких колебаний занять сторону внешнего противника. Национальные интересы кажутся либералам — во всяком случае, большинству из них — слишком мелкими на фоне так называемых общечеловеческих ценностей. Как носители идеологии, претендующей на тотальность, они готовы критиковать любую систему, вступающую в противоречие с их взглядами, даже западную — если она в чем-то не соответствует их воззрениям.

Другая важная имманентная черта российских либералов — склонность к постоянной оппозиционности. Совершенно неважно, какие идеи возобладали в данный исторический момент, — либерал всегда будет против. И в Российской империи, и в Советском Союзе, и в Российской Федерации либерал, считающий себя совестью нации, будет критиковать абсолютно каждое действие власти, которое покажется ему идущим вразрез с его представлениями. Бюрократическое самодержавие само породило своего врага и одновременно могильщика — чиновника, кормившегося от власти, но одновременно державшего кукиш в кармане. Чиновничий аппарат сам создал своего врага-либерала еще в XIX веке, породив разночинцев-интеллигентов. С тех пор либеральная риторика не изменилась ни на йоту.

Если свести либерализм до единственного тезиса, то этим тезисом (и лозунгом) будет тотальная гомогенность. Все течения, порожденные Французской революцией, в той или иной степени стремятся к единству и равенству. Однако ни одно из них не стремится к столь полной уравниловке, не отмеряет по линейке количество прав и свобод так скрупулезно, как это делает либерализм. Единый уровень для всех цивилизаций, всех стран, всех человеческих индивидов. С первого взгляда такие установки могут показаться нацеленными на благо и прогресс. Но на политику, как и на все остальные сферы бытия, распространяется действие неизбежных и ненарушаемых законов природы. А гомогенность — всегда признак меньшей развитости и меньшей организованности, чем гетерогенность. Это касается социальных вопросов и международных отношений в той же степени, что и биологии.

Путин лишь изредка, в каких-то оговорках или шутках, допускал предельно дозированные намеки на то, что на самом деле думает и считает по фундаментальным вопросам, которые и формируют идеологическую систему. Из этих крупиц складывалась определенная смысловая целостность, которую можно назвать синтетическим этатизмом, собранным, как мозаика, из элементов разных идеологий и собственного жизненного опыта. С начавшейся во время его третьего президентского срока новой холодной войны Путин продолжает выставлять себя государственником вообще, крупными мазками и без уточнений, какие именно «клеточки» традиционной право-левой и либерально-консервативной матрицы ему ближе всего. Вот типичное высказывание президента в духе такой «рамочной» государственности, которое он сделал на заседании дискуссионного клуба «Валдай» осенью 2013 года: «Приверженцы фундаментального консерватизма, идеализирующие Россию до 1917 года, похоже, так же далеки от реальности, как и сторонники западного ультралиберализма». И дело тут не просто в удобном и беспроигрышном отсечении крайностей — при малейшем крене первого лица в абсолютно любую сторону может разрушиться и без того хрупкий и слабый консенсус, до сих пор существующий вокруг его имени.

В январе 2014 года, незадолго до сочинской Олимпиады, Путин, отвечая на вопрос зарубежного журналиста, подтвердил, что он — «настоящий либерал и придерживается либеральных взглядов». А в июне 2019 года в интервью британской Financial Times он заявил, что либеральная «идея себя изжила, и она вступила в противоречие с интересами подавляющего большинства населения». Эти взаимоисключающие суждения вовсе не свидетельствуют о том, что за пять лет взгляды президента кардинально изменились. Смешно усматривать здесь и якобы преднамеренное лукавство Путина: дескать, либералом он никогда не был, просто перед Олимпиадой изо всех сил старался понравиться Западу, надеясь, что тогда «все флаги в гости будут к нам». Всё намного проще — и одновременно сложнее.

В 2014 году, именуя себя либералом, Путин был искренен: он просто хотел сказать, что тоталитарный западный либерализм отнюдь не либерален, а вот Россия, для которой ценности либерализма всегда были чужды, в плане личной свободы продвинулась куда дальше. Совершенно очевидно, что наша страна сегодня гораздо свободнее Запада. Там, если даже неугодный мыслитель и не подвергнется гонениям со стороны государственных или правоохранительных органов, то эту неблагодарную задачу рьяно выполнит леволиберальная общественность, сделав его нерукопожатным и тем самым поставив крест на его дальнейшей общественной деятельности. Жесткие правила, что и как говорить о мигрантах, ЛГБТ, колониальном прошлом, мультикультурализме, феминизме и прочих темах, к которым преднамеренно сводится общественная дискуссия, делают западный культурный ландшафт убогим. У нас такого и близко нет. Несанкционированные демонстрации разогнать могут — и довольно круто. Но невозможно вообразить, чтобы кого-то стали травить за слово — написанное или произнесенное. Точнее, такое вполне реально, но только со стороны наших либералов в отношении их противников. В этом смысле в России, в отличие от Запада, настоящий либерализм, сторонником которого и назвал себя президент. Тут всё очевидно.

А вот исторический приговор либерализму, вынесенный Путиным в 2019 году, — событие более значимое, в том числе в цивилизационном масштабе. Эта фраза была сказана в точно выверенное время — ей президент обозначил важный для себя рубеж. Если в начале нулевых он прислушивался к либералам, в начале десятых — оппонировал им, то, вступая в третье десятилетие XXI века, он открыто заявил об историческом крахе их идеологии, фактически обратился ко всему миру, призывая отказаться от либеральной догматики в пользу трезвого и прагматичного этатизма. Одновременно Путин задал и новое направление критике либерализма: теперь он исходил не из абстрактного патриотизма, как это было раньше, но с артикулированных националистических позиций: «Эта либеральная идея предполагает, что вообще ничего не надо делать. Убивай, грабь, насилуй — тебе ничего, потому что ты мигрант, надо защищать твои права». В этих словах метко и ярко высвечена, пожалуй, самая болезненная проблема стонущего от нашествия мигрантов Евросоюза. В 2020 году, когда движение Black Lives Matter захлестнуло США и Западную Европу, Путин назвал происходящее «разрушительным явлением, без всякого сомнения»: «Если борьба за естественные права, законные права, приобретает характер разгула и погромов, то я здесь ничего хорошего для государства не вижу», — подчеркнул он.

В итоге мы видим странное противостояние, напоминающее древнегреческую трагедию: российский либерализм превратился в откровенно антигосударственную идеологию, а с уст Путина не сходит слово «патриотизм». Таким образом, маски прочно прилипли к обеим сторонам противостояния, которые против этого отнюдь не возражают. Разумеется, при таком накале страстей позиции сторон принимают гипертрофированные черты. Либералы всё более радикализируются и всё больше склоняются к революционному пути борьбы. Правда, в настоящее время они это делают вдали от России, куда они уехали после начала СВО. Позиция власти становится всё более консервативной и охранительной, смещаясь в сторону гражданского национализма. Путин всё явственнее сосредотачивается на конкретике российской субъектности, создавая идеологию из самой России. Если до этого патриотизм всегда был привязан к какому-то политическому конструкту — «за нашу советскую Родину», «за свободную демократическую Америку», — то сейчас Путин поставил во главу угла само государство.

Поэтому ему остается лишь использовать предельно общие государственнические образы, которые являются более или менее приемлемыми для большинства россиян. Пусть это большинство и весьма пестрое в идейном смысле — а значит, и довольно неустойчивое, тяготеющее к распаду на идеологически более однородные образования, — но ситуативно, здесь и сейчас оно пока что существует. Это зыбкое единство Путин поддерживает апелляцией к национальным интересам и госу-дарственническим ценностям, не уходя в абстракции и оставаясь в пределах сугубой конкретики. Он постоянно подчеркивает, что не осуждает другие страны за отстаивание собственных интересов, но при этом оставляет такое же право и за Россией. То есть путинское кредо предельно лаконично и просто: единственной ценностной константой в политике может быть только Родина. Подобный принцип «незамутненного» этатизма без каких бы то ни было идеологических «добавок» достаточно свеж и интересен.

Многое, очень многое изменилось в идеологическом конструировании после начала СВО. Спецоперация стала вехой, разделившей нашу постсоветскую историю на два периода. То, что было до 2022 года, сейчас воспринимается абсолютно другим временем. С одной стороны, раскол общества, произошедший в 1990-е годы, казался преодоленным, изжитым, а желанные единство и консолидация, особенно после «Русской весны» 2014 года, — достигнутыми. С другой стороны, немало людей в нашей стране не связывали с ней свое будущее — и даже не скрывали этого. «Правильные слова» часто говорились по отмашке сверху, были обязанностью, а не выражением подлинных мыслей и чувств.

После начала спецоперации всё моментально изменилось. Жизнь стала намного честнее и искреннее. Сегодня вещи называются своими именами, без представления желаемого как действительного, состоявшегося на самом деле, а не существующего лишь в намерениях. Неспроста Путин, как уже отмечалось выше, признался в ноябре 2024 года: «…мне бы не хотелось, чтобы Россия вернулась на путь, по которому шла до 2022 года <…>».

В ноябре 2023 года глава Следкома Александр Бастрыкин заявил о необходимости внесения в Конституцию России положений, фиксирующих государственную идеологию. Это событие привлекло к себе внимание по двум причинам.

Во-первых, о необходимости подобного изменения действующего Основного закона впервые публично высказалось столь высокое и в формальной, и — что гораздо важнее — в неформальной иерархии государственных деятелей лицо. Хорошо известно, что именно Бастрыкин регулярно говорит — откровенно и жестко — о мигрантской проблематике, и, похоже, его высказывания на этот счет постепенно приводят пусть и к медленным, но всё же подвижкам в решении этого наболевшего вопроса. Вряд ли на этот раз глава Следкома просто позволил себе некий экспромт про закрепление в Конституции государственной идеологии. Реалии продолжавшейся на тот момент уже почти два года СВО, особенно та вседозволенность, с которой противники курса на победу всё это время занимались антигосударственной деятельностью, причем не только за пределами страны, убеждали в том, что без четкого официального провозглашения неких мировоззренческих основ победить врага будет, как минимум, затруднительно, а еще сложнее — сохранить конструктивный консолидирующий настрой большинства общества, поддержавшего намерение власти выполнить все обозначенные цели спецоперации. Сегодня предельно ясно, что президентское определение патриотизма как идеологии, единственно возможной в условиях «современного демократического общества», нуждается в дальнейшем развитии в том числе на уровне конституционной нормы.

Во-вторых — и это, пожалуй, наиболее важная причина, почему высказывание Бастрыкина следует воспринять очень внимательно, — руководитель Следкома, хотя бы просто как юрист по образованию и тем более как глава важнейшей правоохранительной структуры, не может не знать, что статья 13 Конституции, в которой говорится об «идеологическом многообразии» в России и недопустимости провозглашения какой-либо идеологии как «государственной или обязательной», входит в главу 1 «Основы конституционного строя». А в соответствии со статьей 135 Конституции положения этой главы являются неизменяемыми. То есть чтобы их изменить надо просто ввести в действие новую Конституцию, предварительно разработанную специально для того созданным Конституционным Собранием и принятую в результате всенародного голосования.

Актуально ли столь масштабное переучреждение государства? С одной стороны, все не просто назревшие, но и давно перезревшие конституционные поправки были приняты в ходе летнего голосования 2020 года. С другой стороны, те поправки разрабатывались до СВО и тех социокультурных вызовов, которые принесла с собой спецоперация. Сейчас, когда стало очевидно, что Украина не вытягивает войну, Запад неизбежно будет искать способы наказать Россию и принудить ее к невыгодному для нее завершению конфликта. Не исключено, что ради этого будут спущены с поводка второсортные натовцы типа Польши, которая как фактически главный на сегодняшний день форпост американского влияния в Европе рьяно примется выполнять волю хозяина. А это качественно изменит формат войны и превратит ее в полномасштабную Третью мировую, пусть и вялотекущую (на более активное противостояние России вряд ли пойдут даже поляки). Но при таком раскладе неизбежно потребуется гораздо более организованная, нежели теперь, смысловая и мировоззренческая гомогенность общества, что недостижимо при конституционно закрепленном «идеологическом многообразии».

Возможно, на тот момент Бастрыкин не просто так озвучил в публичном пространстве свое предложение. Однако оно пока не получило дальнейшего развития.

СВО стала для нашего общества борьбой за правду, за суверенитет. Как отметил президент на встрече с выпускниками военных вузов: «…в наши дни наследники поколения героев Великой Отечественной войны на деле доказывают преданность Родине и своему народу, стойко сражаются за Отечество, за правду и справедливость. В ходе специальной военной операции солдаты и офицеры Вооруженных сил России защищают наших людей, территориальную целостность России и ее право на суверенное развитие, отстаивают исторический выбор, который в 2022 году сделали жители Донецкой Народной Республики, Луганской Народной Республики, Запорожской и Херсонской областей, а в 2014-м — крымчане и севастопольцы».

Поэтому еще задолго до юбилея Победы было ясно, что 80-летний юбилей станет, видимо, наиболее погруженным в реалии настоящего, что спецоперация будет сравниваться с Великой Отечественной, но в таком сопоставлении не проявится никакой надуманности и искусственности. Да, ни в 2022 году, ни позже вопрос не ставился так жестко, как в 1941 году, когда под угрозой оказалось само будущее страны и народа как самостоятельных и суверенных субъектов истории. Если бы мы и дальше продолжали закрывать глаза на преступления киевского режима, верить в полное исполнение Минских соглашений и как бы не замечать желания жителей Донбасса стать частью России, то с нами самими, конечно, ничего не случилось бы. Но как бы мы после этого смотрели в свое героическое прошлое? Поэтому СВО, без преувеличения, справедливо рассматривать как современный этап Великой Отечественной войны, которая, как оказывается, не закончилась в 1945 году, потому что фашизм возродился и набрал силу на территории бывшей Советской Украины.

Еще одно сходство нынешнего времени с Великой Отечественной — это фантастический общественный порыв помочь всем чем только можно тем, кто на передовой. Наши люди плетут маскировочные сети, делают беспилотники, собирают посылки военнослужащим с самым необходимым. Честно говоря, в каком-нибудь 2021 году и тем более раньше невозможно было представить себе такой общенациональный порыв: все были погружены в собственные проблемы, и ни о каком подвижничестве даже не мечталось. И вдруг, как пелена с глаз упала: началась СВО — и мы ощутили себя единым нардом. В Великую Отечественную это было понятно и вполне даже ожидаемо: мощная советская пропаганда просто не оставляла шансов на какую-то безучастность, поэтому вся страна жила в общем настрое противостояния врагу, единство фронта и тыла было безальтернативным. И это несмотря на то, что у очень многих были веские претензии к власти и к ее действиям до войны. Сейчас же как-то само собой всё сложилось — «через радость и слезы», прямо по знаменитой песне «Любэ». Как так получилось — еще предстоит осмыслить. А пока что, по той же песне: «И за всё слава Богу!»

Чего нет — так это тотального, присущего всем без исключения, распространенного на всю общественную атмосферу ощущения того, что стране брошен вызов и ей надо мобилизоваться и дать противнику отпор. Отсутствие такого массового осознания радикально отличает текущий момент от Великой Отечественной. Да, всё верно, инициатива общества по поддержке военнослужащих — участников СВО очень мощная, невообразимая в самом начале спецоперации, особенно на фоне громкого отъезда релокантов. Но всё же это не ощущение «священной войны», как оно было в 1941 году. Кто-то, может, возразит: а надо ли это сейчас, когда страна нормально живет и работает, в то время как участники СВО достойно выполняют свой долг? Наверное, надо, потому что развлечения и беспечная жизнь просто неуместны в ситуации, когда на линии боевого соприкосновения и даже вдали от нее гибнут наши люди, когда враг в Курской области устраивает геноцид местного мирного населения сродни тому, что делали гитлеровские оккупанты. Как можно на таком фоне продолжать жить так, как было допустимо до 24 февраля 2022 года? Думается, что хотя бы некоторые изменения в настроениях наших людей в плане отказа от повседневных привычек мирного времени в пользу повсеместно ощущаемого усиления серьезности и сдержанности были бы полезны для дальнейшего воспитания гражданственности и для еще большей консолидации нации. Этот опыт Великой Отечественной был бы сегодня очень и очень актуальным.

Спецоперация еще не закончена. Что бы там наши «партнеры» ни говорили о переговорах и о завершении боевых действий, ясно одно: враг еще не разбит. И в отличие от Великой Отечественной после победы России, которая неизбежна и предопределена, нам предстоят еще долгие годы исцеления части нашего единого народа от бандеровского зомбирования и фашисткой идеологии.

В 1945 году о тонких гуманитарных технологиях особо не заботились. Что повергнуто, то и преодолено. А если кто в этом сомневался, то тем хуже для него. А сегодня мы боремся буквально за каждую заблудшую душу, и наша приближающаяся победа поэтому приобрела образ не столько поражения недруга, сколько его преображения и исправления. Да, всё это достигается силой и ратным трудом, но мы тем не менее должны дать шанс на исправление тем, кто сбился с пути, и помочь им в этом. Потому что мы, как еще до СВО заметил наш президент, единый народ и никому из действительных геополитических конкурентов России не будет позволено провоцировать нас на гражданскую войну. В Великой Отечественной надо, наконец, победить — через 80 лет после ее завершения.

Вот такие или примерно такие смыслы транслировались властью в контексте приближения к юбилею Победы и в ходе празднования по его поводу. То есть то, что прежде звучало в официальных высказываниях исподволь — если вообще оно там присутствовало, стало на 80-летие практически обязательным. Причем такая особенность юбилея проявилась даже в вопросах сугубо организационных.

Так, например, всегда сложно определить некую начальную точку подготовки к очередному празднованию. Такой точкой обычно являются те или иные знаковые высказывания первого лица. Однако между подобными высказываниями и более активным присутствием юбилейной темы в информационном пространстве обычно проходит много времени, в течение которого о предстоящей дате либо не говорится вообще, либо она упоминается фрагментарно. Но всё-таки жизнь современной России слишком сильно завязана на спецоперацию, а значит — на текущую ситуацию на линии боевого соприкосновения и, с начала 2025 года, на бурное обсуждение вероятного переговорного процесса, который-де завершит войну, во всяком случае — на какое-то время. И на подобном фоне крайне сложно уделять равное внимание широкому диапазону вопросов, среди которых 80-летие Победы — объективно не самый главный. Но вместе с тем обращение к теме Победы 1945 года — это мощнейший посыл в плане конструирования сегодняшней духовной атмосферы в обществе.

В этом смысле исключительно значимыми стали высказывания Путина, сделанные в ходе подведения им в прямом эфире итогов года 19 декабря 2024 года. Тогда на вопрос, хочет ли он, чтобы лидеры стран, входивших в антигитлеровскую коалицию, приехали в Москву на празднование юбилея, президент вполне миролюбиво, хотя и с присущей ему иронией ответил, что он лишь подписывает приглашения, подготовкой и рассылкой которых занимается МИД, но в принципе «мы вообще открыты для всех, кто хочет быть с нами в эти дни в Москве и отмечать эту дату». Но в развитие данных слов президент сделал важные уточнения. Это выглядело как троекратное противопоставление — с одной стороны и с другой стороны. Да, союзники — «героические люди, мы их любим, уважаем». Вместе с тем «их участие, их потери несопоставимы с потерями советского народа». Понятно, что вклад СССР и союзников в Победу несопоставим, тем не менее «их участие дорогого стоило хотя бы потому, что они были вместе с нами» и помогали ленд-лизом. Правда, за ленд-лиз пришлось рассчитаться в начале XXI века, то есть «американцы с нас и эту денежку сняли», хотя «столько лет прошло». Однако, несмотря ни на что, мы «ценим вклад союзников в общую борьбу и будем рады видеть всех, кто захочет с нами разделить радость Победы».

Тогда, в конце декабря 2024 года, да к тому же еще в разговоре об итогах года, эта двойственная позиция президента — мол, всем будем рады, но мы помним, что… — не привлекла к себе особого внимания. Сказанное восприняли как то, что попросту не могло не быть произнесено. Но сейчас абсолютно понятно, кто был адресатом ответа на вопрос и почему ответ был именно таким, а не другим — скажем, не просто дежурной гостеприимной риторикой. Методом исключения нетрудно догадаться, что Путин обращался лишь к одному из наследников союзников. Об оголтелом русофобе Стармере речи не шло по определению, а значит президент имел в виду лишь Трампа. И как только новоизбранный президент США после своей инаугурации начал активно высказываться, в том числе и по поводу завершения войны на Украине, стало понятно, что эта эксцентричная фигура в принципе мыслит парадоксально, дезавуируя каждым своим новым высказыванием высказывание предыдущее. За четыре с лишним года мы отвыкли от публичной речи Трампа, от его взаимоисключающих заявлений. Президент России, вероятно, знал о готовившихся сразу после инаугурации пропагандистских демаршах своего коллеги, поэтому свел ответ на вопрос к своего рода настройке на его волну — с одной стороны и с другой стороны. И от этого обращения к Трампу, а в его лице — к тем силам, которые намерены провести ревизию четырехлетки демократов, по-видимому, и следует отсчитывать начало юбилейной кампании 80-летия Победы.

С точки зрения нового осмысления Победы — в контексте СВО — кульминацией значимых событий стал даже не сам День Победы, в который всё было более или менее предсказуемо, а событие, произошедшее двумя днями ранее. 7 мая на сайте Совета Безопасности был выставлен сборник статей постоянных членов и просто членов этой структуры «К 80-летию Великой Победы».

Столь необычный и не имевший аналогов в прошлом формат обращения к памяти о Победе обосновывается в предисловии к сборнику, написанном Путиным, в котором президент прямо указывает на то, что защита исторической правды, касающейся войны, и анализ уроков 1941–1945 годов — всё это «принципиально важно для обеспечения национальной безопасности страны, эффективного выстраивания приоритетов внешней и внутренней политики» в настоящее время.

Первая собственно статья сборника написана заместителем председателя Совета Безопасности Дмитрием Медведевым. Ее очередность понятна, он — второе лицо в этом органе после президента. Статья выдержана в свойственной телеграм-каналу этого политика хлесткой манере. Сразу обращает на себя внимание ее название — «Как англосаксы продвигали фашизм в XX веке и реанимировали его в XXI». Текст преподносится в академической манере — со ссылками, даже на зарубежные публикации источников и материалы из Архива внешней политики Российской Федерации. В нем подробно раскрывается обозначенная в заголовке тема. Удачно подобран и визуальный ряд материала — например, впечатляет реклама американской компании «Кока-Кола» как официального спонсора берлинской Олимпиады 1936 года: узнаваемый логотип на фоне нацистского орла со свастикой. Сильное впечатление производят и итоговые высказывания Медведева — самого высокого по должности официального лица, который публично отказывает Украине в праве на государственность с ее нынешней властью, призывает к «денацификации выморочной территории» с таким названием, а также прямо говорит о неизбежном «Нюрнберге 2.0», на котором будут вынесены приговоры «главарям киевского режима», а также «их хозяевам, спонсорам и идейным вдохновителям».

Следующий раздел сборника, посвященный анализу опыта руководства страной в 1941–1945 годах, симптоматично открывается полосной фотографией Сталина, а первая статья раздела написана — тоже в соответствии с очевидным ранжиром в этой области — премьером Михаилом Мишустиным. Автор также ссылается на архивные документы — Российского государственного архива социально-политической истории и Российского государственного архива экономики — и обращает внимание на сохраняющие для современных управленцев свою актуальность наработки военного времени — «дебюрократизацию управления», «четкое распределение ответственности, оставлявшее, невзирая на высокие риски, достаточное пространство для инициативы и маневра», «бесперебойно действующую систему оперативного доведения решений до исполнителей на местах».

Статья спикера Совета Федерации Валентины Матвиенко «Идеология Великой Победы» является одной из важнейших в сборнике по затрагиваемой в ней проблематике. Матвиенко касается одновременно двух острых тем, которые до сих пор вызывают противоречивые оценки и поэтому, как правило, аккуратно обходятся стороной в официальном дискурсе, чтобы — как это принято считать в экспертном сообществе — не нарушать позитивные тенденции в деле консолидации общества. Эти темы, соответственно, — отношение к советской идеологии (важнейший аспект этой темы — восприятие Сталина) и вопрос, вокруг которого вот уже несколько лет идут бурные споры: нужна ли современной России государственная идеология.

Матвиенко прямо и однозначно отвечает на оба этих вопроса.

Так, она считает абсолютно правильным довоенный разворот Сталина от «космополитического интернационализма» к «патриотизму как воплощению национальных чувств», называет «советский патриотизм» «объединяющей идеей», которая смогла интегрировать друг с другом «ценности коммунизма и цивилизационные ценности России». В «парадоксальном сочетании» того и другого — «успешная, исторически подтвержденная формула идеологии нашей Победы». Оправдал себя и мобилизационный характер советской идеологии, которая ориентировала людей на преодоление самых разных ограничений, прежде всего тех, которые человек сам для себя устанавливает. Так складывался имевший исключительно важное воспитательное значение новый «образ СССР как страны героев». Объективные трудности и вызовы довоенного времени сформировали в обществе «запрос на национального лидера», и Сталин, при всей противоречивости этой фигуры, с такой задачей полностью справился. Матвиенко считает именно идеологию и обеспечивавшую ее инфраструктуру важнейшими условиями Победы.

Что же касается идеологии в настоящее время, то Матвиенко считает востребованным для заимствования целый набор элементов советского идеологического строительства — «всеохватность, четкость в постановке целей, прагматичность, “заточенность” на использование всех имеющихся в духовной и материальной сфере страны ресурсов, строгий контроль за выполнением намеченного». Особенностью современного идеологического противостояния является то, что оно имеет «не только мировоззренческий, но и цивилизационный характер», заключающийся в том, что «для Запада мы остаемся “проблемой по имени Россия”». А значит сейчас остро требуется системная идеологическая работа.

Получается, что в статье Матвиенко впервые излагается официальный взгляд на идеологию, который радикально отличается от того, который существовал до этого практически на протяжении последних нескольких лет — начиная с большой пресс-конференции Путина 19 декабря 2019 года, когда он, пытаясь аккуратно преодолеть архаичные ограничения Конституции 1993 года, в которой отстаивается «идеологическое многообразие» и не допускается утверждение какой-либо идеологии как «государственной или обязательной», заявил о безальтернативности патриотизма как идеологии. В новых условиях, в каких страна оказалась после начала СВО и развязанной против нее войны коллективного Запада руками Украины, деполитизированного патриотизма в качестве государственной идеологии стало явно недостаточно. Вместе с тем статья 13 из неизменяемой части Конституции, в которой утверждается незыблемость идеологического плюрализма, не дает возможности что-то качественно менять в этом вопросе. Поэтому и остается просто придавать патриотизму какое-то новое звучание. В статье Матвиенко утверждение о необходимости идеологии под стать советской делается ввиду неизбывности и непреодолимости цивилизационных противоречий между Россией и коллективным Западом.

Председатель Государственной Думы Вячеслав Володин сосредоточился на рассмотрении опыта правового регулирования функционирования всей государственной системы в годы войны и его проекций на преодоление вызовов, связанных с СВО. Министр финансов Антон Силуанов рассказал о деятельности своего легендарного предшественника — наркома финансов в годы войны Арсения Зверева — и о приоритетах бюджетной политики России в текущий момент. Неожиданную тему для своего текста выбрал Сергей Иванов, в настоящее время спецпредставитель президента по вопросам природоохранной деятельности, экологии и транспорта, — о роли Государственного комитета обороны. Главная мысль его статьи: именно эффективная централизация принятия и реализации управленческих решений этим органом позволила выстроить грамотный управленческий контур и добиться Победы над врагом. В развитие этого очевидного вывода Иванов делает неожиданно утверждение: «…в случае необходимости Российская Федерация может обратиться к опыту руководства в кризисной ситуации, когда вся власть жестко централизована и полностью находится в руках Верховного главнокомандующего». Такое заявление применительно к некой гипотетической ситуации идет вразрез с установкой Путина, которой он придерживается с самого начала СВО и до настоящего времени, в том числе в тяжелые дни отступления в Харьковской области в сентябре 2022 года: государственная система должна работать в нормальном режиме, без чрезвычайных мер. Можно спорить, насколько правильна подобная позиция президента, но в данном случае речь о том, что абсолютно системный Иванов фактически придерживается противоположной точки зрения и прямо об этом заявляет.

Руководитель Главного управления специальных программ президента РФ Александр Линец представил статью по истории мобилизации в СССР в межвоенное время и в 1941–1945 годах. Под мобилизацией в данном случае понимается самый широкий комплекс мер — от особого режима функционирования экономики и до пополнения личного состава Красной армии. В самом конце статьи начальник ГУСП отмечает, что «система мобилизационной подготовки и мобилизации государства не терпит ни рывков, ни перерывов», поэтому «ей необходимо развиваться сбалансированно и по долгосрочным планам». То есть мобилизация, мобилизационный способ существования объявляются оптимальными и — главное — не кампанейскими, а именно системными. Такого никогда прежде не говорилось.

В сборнике представлены статьи и других авторов — членов Совета Безопасности, каждый из которых пытается адаптировать опыт Великой Отечественной по профилю своей профессиональной деятельности к задачам идеологического строительства. Хотя прямо об идеологическом строительстве авторы и не говорят.

Важное уточнение по поводу того, какая нам нужна идеология, Путин сделал в начале ноября 2025 года на заседании Совета по межнациональным отношениям. Президент назвал существовавшую в Советском Союзе формулу советского народа как «новой общности» «в общем эффективной». Поэтому в настоящее время она нуждается в своего рода обновлении, тем более что в современной России «гражданская и национальная идентичность не противоречат друг другу». Это создает оптимальные условия для замены этой советской формулы «не идеологией, а патриотизмом», причем «не в “квасном”, а в серьезном и глубоком смысле этого слова», что означало бы «воспитание любви к общему большому Отечеству, к России, при ясном понимании, что это значит для каждого <.> народа и этноса, проживающего на территории Российской Федерации». Президент как гарант Конституции в соответствии с ее 80-й статьей, естественно, не может обойти четкое указание другой статьи — 13-й, — в которой констатируется существующее в стране «идеологическое многообразие» и не допускается существование «государственной или обязательной» идеологии. Но тем не менее идеологическое конструирование набирает темпы, и ситуация СВО создает для этого оптимальные условия.