Глава 5

Покажи мне.

Казалось, эти слова принадлежат кому-то другому, сорвавшись с чужих губ. Но нет, это была Элла, потому что перед ней губы Натта растянулся в улыбке — в равной степени захватывающей дух и ужасающей.

— Хорошая девочка, — произнёс он; его чёрные глаза внезапно стали дерзкими, бросающими вызов, в то время как рука, всё ещё сжимавшая её юбки, наконец, медленно поползла вверх. Поднимая влажную ткань всё выше и выше, позволяя прохладному воздуху омывать обнажённые ноги Эллы, пока — она издала сдавленный, отчаянный вздох — эта огромная, тёплая рука орка легко коснулась её голого бедра.

Этим вечером Элла не надела ни чулок, ни панталон под платье — по причинам, которые теперь казались отвратительно глупыми, — а это означало, что между ней и рукой Натта не было ничего, ни единого лоскутка ткани. И эта огромная рука уже полностью легла на её кожу, а теперь скользила — медленно, целенаправленно, опасно — вверх.

Но Элла сама пошла на это, а Натт не останавливался, он не смел остановиться, только не сейчас — даже когда его рука достигла сгиба её бедра низа живота. А затем — рот Эллы предал её резким, гортанным вздохом — последовало отчаянное, волнующее, немыслимое ощущение: тёплый палец орка скользнул легко, но уверенно между её ног. Прикоснувшись там, где тело Эллы уже горело и странно набухло, унизительно влажное в ответ на это медленное, скользящее тепло.

— Скажи мне, девочка, — промурлыкал Натт, не отрывая от неё блестящих глаз; его белый зуб остро впился в губу. — Разве это пустяк для женщины — голодная рука у неё под юбкой?

О боги, Элла не собиралась отвечать на этот вопрос, даже когда этот палец продолжал исследовать, вычерчивать линии на её теле. Он казался тупым и гладким, без малейших признаков остроты, и она снова отчаянно, затаив дыхание, вздохнула, почувствовав, как он проталкивается выше, к её трепещущей, истекающей влагой сердцевине.

— Разве, девочка? — прошептал Натт, и с беззвучным движением мышц она почувствовала его огромное, твёрдое бедро, оказавшееся между её собственных. Обеспечивая ему лучший доступ, раздвигая её для него, но Элла поймала себя на мысли, что ей, похоже, всё равно. Она лишь тяжело дышала и содрогалась от этих ощущений: эта сильная нога орка между её ног, этот горячий палец орка, теперь проникающий глубже между её складок и медленно, совсем чуть-чуть, скользящий внутрь.

— Разве это пустяк, девочка? — настаивал он; его вторая рука легла на подбородок Эллы. Заставляя её поднять на него взгляд, посмотреть в эти глаза, в то время как этот единственный палец проталкивался всё глубже между её ног. Исследуя её, вторгаясь в неё, в то время как её сжатое, набухшее тело голодно и исступлённо сжималось вокруг него. Почти так, словно она жаждала этого, приветствовала это, нуждалась в этом с нарастающим, подавляющим отчаянием, которое сковывало любые осознанные мысли.

— Говори, девочка, — сказал Натт, низко и властно. — Когда я знал тебя прежде, ты часто не могла вздохнуть из-за своих бесконечных разговоров, вопросов и смеха. Где же твой голос сейчас?

Элла почувствовала, как дернулась навстречу ему, вокруг него, когда очередной вихрь воспоминаний пронесся перед мысленным взором. Тогда она и вправду была той ещё болтушкой, к неудовольствию матери — но, к счастью, Натт, казалось, никогда не возражал и даже, судя по всему, приветствовал её нескончаемые расспросы. Вещи вроде: где ты живешь, кто твоя мать, как ты можешь это есть, ты вообще когда-нибудь носишь обувь? Почему мы не нравимся оркам, почему вы всегда устраиваете набеги, вам правда нужны женщины ради забавы?

В то время Элла даже не до конца понимала смысл последнего вопроса, но, как и во всех остальных случаях, Натт тщательно обдумал его и дал тихий, взвешенный ответ. Мои отцы желают женщин больше всего на свете, потому что они тоскуют по родне, сказал он тогда. Они тоскуют по сыновьям. И они не желают, чтобы орки навсегда исчезли с лица земли.

— Говори, девочка, — промурлыкал Натт, в то время как его палец скользнул ещё глубже, высекая новые искры за закрытыми веками Эллы, под её кожей. — Разве это пустяк?

Элла сделала дрожащий, гортанный вдох и выдохнула.

— Нет, — услышала она свой сдавленный голос. — Это не так.

Последовало одобрительное круговое движение этого пальца внутри неё и блеск этих белых зубов.

— Нет, — согласился он. — Это не так. И голодный самец на этом не останавливается. Если ты видела, как этот ничтожный человек делал подобное с другой, — его губа искривилась, в глазах вспыхнуло презрение, — можешь быть уверена, что он наполнил её своим членом и своим семенем тоже.

Пока он говорил, его палец скользнул чуть глубже внутрь неё, словно смягчая резкость этого утверждения, и Элла почувствовала, как её тело выгибается навстречу ему, даже когда её тонущие мысли закружились в тошнотворном водовороте. Натт был прав насчёт Альфреда. Конечно же, он был прав. Но ей всё равно придётся вернуться после этого, всё будет хорошо, она наденет это платье, пойдёт к алтарю, сохранит дом своей семьи, станет настоящей леди…

Изо рта Натта вырвался низкий рык, почти так, словно он каким-то образом уследил за её мыслями.

— Мы отомстим за это предательство, девочка, — прошипел он. — Ты познаешь глубокую радость, когда будешь кричать и извиваться на моём языке.

Эти слова должны были бы ужаснуть, но вместо этого Элла и вправду громко застонала. В то время как её сочащаяся влагой сердцевина яростно сжалась вокруг него, предельно ясно давая понять, что да, она определённо хотела бы большего, пожалуйста…

— Хорошая девочка, — пробормотал Натт, и внезапно она ощутила прикосновение второго тупого пальца ниже, мягко и влажно тычущегося в её складку. Надавливающего, проникающего рядом с первым, ощущаясь очень туго, неуверенно и полно, так полно, ох…

— Ты должна дышать, — прошептал он; его чёрные глаза неотрывно смотрели в её глаза. — Ты должна сделать своё лоно мягким и открытым для меня. Ты должна думать о том, как распуститься достаточно широко, чтобы принять мой язык внутрь себя.

Ох. Значит, вот что он делал: он намекал, что его язык толще двух целых орочьих пальцев, и Элла почувствовала, как всё её тело содрогнулось и судорожно вздохнуло, сжимаясь вокруг этого слишком тесного вторжения. Вызвав на его губах ещё одну зубастую улыбку — ту, что выглядела почти терпеливой, или ласковой.

— Я сказал — откройся, девочка, — промурлыкал он. — Будь ты любая другая, я бы с радостью разорвал твою девственную плеву своим языком. Но ты, — его улыбка угасла, голос понизился, — ты откроешь свою для меня. Ты впустишь меня в себя. Я не хочу, чтобы на моих губах была твоя кровь. Пока нет.

Эти слова были глубоко шокирующими во слишком многих смыслах, чтобы их сосчитать, но Элла лишь снова застонала, пока эти восхитительные пальцы кружили и проникали глубже, ища путь внутрь. Но безуспешно, пока безуспешно, и, несмотря на её тяжелое дыхание, её попытки расслабиться, всё ещё казалось слишком тугим, слишком тесным; а что, если это невозможно, что, если она не сможет…

Натт склонил голову, изучая её, а затем медленно, целенаправленно обвёл второй рукой её шею. Глубоко зарылся пальцами в её волосы, почти как бы баюкая её — а затем притянул к себе и поцеловал.

Это был взрыв красок, запахов и жара, тёплых губ, скользкой влаги и сочной мускусной сладости. Его рот был мягким, открытым и умелым, его язык легко скользнул по её языку, возможно, в безмолвном приглашении — и, к своему собственному безмолвному изумлению, Элла ответила на него. Проскользнув своим языком в этот горячий орочий рот и почувствовав силу его огромного орочьего языка, отвечающего на ласку. Нежный, мягкий и всё такой же открытый — возможно, самый сладкий, самый непристойный поцелуй за всю её жизнь, и какая-то отстранённая, зажатая часть её сознания, казалось, разом поняла, что делает Натт, что он ей показывает. Используя своё тело, чтобы говорить, как он делал это всегда.

И Элла почувствовала открытость его рта, упивалась ею, тонула в ней — и заставила себя, каким-то образом, сделать то же самое. Открыться ему в ответ, приветствовать его исследования, делать между своими ногами то же, что он делал своим ртом — мягко, влажно и непристойно… и о боги, это сработало. Этот второй палец наконец-то скользнул в неё, наполнив её им почти до шокирующей полноты. И хотя было тесно, боли не было, лишь низменный, распутный трепет от осознания того, что орк глубоко погрузил два целых пальца между её ног.

А теперь этот язык, внезапно ставший скользким, извилистым и мощным, протолкнулся обратно в рот Эллы. Напирая, вторгаясь — в точности как те пальцы внизу, — и он был огромным, это было невыразимое, непристойное чудовище. Растягивая её губы, её челюсть вокруг себя, сворачиваясь кольцом и пробуя её на вкус изнутри, сильный и немыслимо большой — а затем медленно отстраняясь. В то время как те два пальца внизу тоже отстранились, выйдя почти полностью, оставив в её теле чувство набухлости, странности, пустоты.

Но нет, это просто означало, что настала очередь Эллы, её черёд целовать и пробовать на вкус в ответ, исследовать этот тёплый, податливый рот своим собственным. И сделать то же самое внизу: принять мягкий нажим его пальцев, быть открытой и податливой для них, приветствовать их, когда они медленно, целенаправленно погрузились обратно внутрь, и этот огромный, великолепный язык сделал то же самое.

Боги, как же это было хорошо. Это казалось таким лёгким, правильным, и тем более когда Натт проникал всё глубже: его язык касался её горла, а пальцы внизу погрузились до самого основания. Этого было почти достаточно, чтобы оторвать её от пола, но шансов упасть не было, не тогда, когда его язык и пальцы были заперты внутри неё, крепко удерживая её на месте.

Когда Натт наконец отстранился, разорвав поцелуй, Элла обнаружила, что ей жарко, всё тело дрожит, а глаза прикованы к этому рту. И её рука, которая не прикасалась к нему всё это время, казалось, поднялась сама по себе, коснувшись его губ. Дотрагиваясь до орка, добровольно, но ошеломлённые тёмные глаза этого орка дрогнули при контакте, его губы приоткрылись, а чёрный язык выскользнул наружу, чтобы свернуться вокруг её пальцев.

Проклятье. Не может быть, чтобы орк — орк, делающий это, — возбуждал до такой степени, но затем пальцы этого орка между её ног медленно выскользнули из неё, покинув её полностью. Снова бросив её юбки, оставив её тяжело дышащей и нетронутой, в то время как — Элла издала пронзительный вздох — он поднял эти пальцы, всё ещё блестящие от её влаги, и засунул их глубоко в свой собственный рот.

Он смотрел на неё, пока делал это; его глаза стали жёсткими и вызывающими, пока он сосал с нарочитым намерением. Пробуя её на вкус, желая попробовать её на вкус, выпивая её до дна — а затем он медленно поднёс эти самые пальцы ко рту самой Эллы, проталкивая их внутрь. Теперь они имели вкус его и её — странная смесь солёного и сладкого; ещё более странная близость проскользнула между их встретившимися взглядами. Грубая, земная и непристойная; разделяя поцелуи, соки, пальцы, сдирая невинность Эллы по кусочкам, причиняя мучительное наслаждение.

— Ты готова, девочка? — прошептал Натт. — Примешь ли ты теперь мой язык глубоко между своих ног?

Хриплый стон сорвался с губ Эллы, и её ответный кивок был мгновенным, без тени сомнения. Но Натт всё ещё ждал, вздёрнув чёрные брови, и Элла судорожно глотнула воздуха, заставляя себя заговорить.

— Да, — прохрипел её голос. — Очень хорошо, я согласна.

В награду она получила одобрительный блеск этих белых зубов, а затем внезапно почувствовала, как его большие руки обхватили её за ягодицы. А потом он поднял её с пола целиком — легко и непринуждённо, словно она ничего не весила.

— Храбрая девочка, — пробормотал он; его огромная твёрдая туша внезапно оказалась слишком близко — и она двигалась, шагала, несла её через всю комнату. Туда, где стояла старая обитая тканью кушетка, прямо перед самым большим окном домика; Натт осторожно опустил Эллу на неё, а затем сам опустился на пол перед ней. Орк, стоящий на коленях между её ног, смотрящий на неё снизу вверх, его лицо, суровое и покрытое шрамами в пятнистом лунном свете.

— Ты должна говорить, девочка, — сказал он, когда она почувствовала обе его тёплые руки на своих голых лодыжках. — Ты должна говорить, если я рассержу тебя или причиню тебе боль. Ты пообещаешь мне это.

Его руки ждали на её лодыжках, его чёрные глаза блестели. И смела ли Элла давать ещё какие-либо клятвы этому орку, который явно имел обыкновение помнить их до конца своих дней — но его руки не двигались, почему его руки не двигались, и Элла сглотнула, чувствуя, как кивает головой.

— Да, — сказала она. — Да, очень хорошо. Я обещаю.

Снова блеснули белые зубы, когти одобрительно скользнули по косточке на лодыжке.

— Хорошо, — сказал он, когда обе руки начали медленно, целенаправленно скользить вверх. — Я ловлю тебя на слове, девочка.

Элла в этом не сомневалась; её голова снова дёрнулась в кивке, во рту пересохло. Её глаза были прикованы к этому шокирующему зрелищу: орк, стоящий на коленях между её ног, задирающий её перепачканные грязью юбки. Обнажая её икры, её колени, её бёдра, раздвигая ей ноги по пути, и Элла дрожала под его руками, пока он продолжал подниматься всё выше и выше, задирая юбки…

И на этом этапе, как Элла теперь знала из своего опыта с Альфредом, Натт должен был наклониться вперёд, подсунув лицо под край её юбок, скрывая неподобающие действия от её невинных глаз. А затем последовало бы лёгкое, дразнящее прикосновение языка — волнующий, идеальный удар по чувствам, и Элла хотела почувствовать это снова, отчаянно нуждалась в том, чтобы почувствовать это снова…

Но Натт этого не делал. Пока нет. Натт продолжал скользить руками вверх, тепло и собственнически огибая её обнажённые бёдра и ложась поверх плотной ткани её корсета. А это означало — Элла почувствовала, как задыхается, как её всю пробирает дрожь, — что он раскрывал её. Скомкав её юбки высоко над талией, оставляя всю её нижнюю половину — все её самые сокровенные, смущающие части тела — открытыми для воздуха и его наблюдающих, голодных глаз.

И Натт смотрел. Не двигаясь, не прикасаясь, пока нет — просто смотрел. Его чёрные глаза неотрывно наблюдали, что открылось между раздвинутыми ногами Эллы, и она чувствовала — могла слышать — как её бесстыдное тело сжимается, подёргивается, истекает влагой на виду у этих наблюдающих орочьих глаз.

Эти орочьи руки снова скользнули вниз по её ногам, до самых лодыжек, и сбросили её испачканные грязью туфельки на пол. Затем он приподнял её за лодыжки, поставив её ступни на край кушетки. И если Элла думала, что была обнажена до этого, то это было нечто совершенно иное, это было всё её сокрытое естество, распахнутое настежь — без сомнения, самая распутная, самая унизительная вещь, которую она когда-либо делала в своей жизни…

Но эти орочьи глаза снова смотрели в её глаза, эти брови были вздёрнуты, снова призывая её говорить. И когда она промолчала, орк — Натт — подался вперёд, раздвигая её бёдра ещё шире, мягко, но неумолимо…

— Посмотри, как ты открыта, девочка, — пробормотал он низким, хриплым голосом. — Посмотри, какая ты мягкая и влажная для меня. А теперь, чего ты желаешь дальше?

Он снова смотрел на зрелище, которое открыл между её ног; его глаза были голодными и пугающе бесстыдными, словно они и вправду хотели это видеть — обнажённую, набухшую влагу Эллы, безумно содрогающуюся и сочащуюся для его глаз. И хотя она, возможно, могла бы признаться себе, что хочет его, заставить себя произнести это вслух, орку, даже если она лежала раскинув ноги на кушетке, а он стоял на коленях между её бёдер…

— Говори, девочка, — сказал Натт более жёстким голосом, его взгляд снова вернулся к её лицу. — Что отняло твой голос?

Мысли Эллы внезапно заметались, перескакивая с матери на Альфреда, затем на отца, лежащего холодным, бледным и безмолвным в гробу. А затем на этого проклятого адвоката, зачитывающего это проклятое завещание: шесть месяцев на то, чтобы выйти замуж за человека с положением — графа, барона, герцога или их предполагаемого наследника…

Но вот рука Натта легла на щёку Эллы. Он приподнялся на коленях, его глаза оказались на одном уровне с её, и боги, какой же он был огромный, и боги, как же он был близко, и его глаза, его глаза…

— Чего ты желаешь? — настаивал он. — От меня.

Элла судорожно глотнула воздуха, глядя в эти чёрные глаза. Чего она желала от него? Его силы, его уверенности? Его огромного, прекрасного тела? Его объяснений, его извинений за то, что он исчез без единого слова на столько лет?

— Твой… твой язык, — услышала она свой запинающийся голос, потому что, возможно, это была единственная правда, на которую можно было опереться в этот момент. И это была та самая правда, которую Натт явно хотел услышать, потому что его глаза вспыхнули жаром, а эти большие орочьи руки крепко сжали её кожу.

— Значит, ты получишь его, — сказал он, пообещал — а затем склонил голову, сделал долгий, глубокий выдох, наполняя лёгкие её запахом. И пока Элла смотрела, оцепенев и затаив дыхание, этот огромный чёрный язык выскользнул наружу — и лизнул её. Скользя медленно, целенаправленно, совершенно сводя с ума, от одного конца её обнажённой складки до другого.

Искры, жизнь и наслаждение разом взорвались в голове Эллы, борясь и отбиваясь от шокированного, непреодолимого неверия. Альфред делал совсем не так, Альфред и близко туда не совался, да и зачем бы ему это понадобилось?

Но Натт издал хриплый, гортанный стон неоспоримого удовольствия, глубоко вибрирующий на коже Эллы, а затем — она услышала, как тоже громко застонала — он лизнул её снова. Ещё сильнее, ещё глубже на этот раз; этот огромный чёрный язык задерживался на всех самых сокровенных, забытых, постыдных местах Эллы. Обнажая их, познавая и, возможно, даже желая.

И о, как же это было хорошо; казалось, будто сама слава снизошла с небес, чтобы поселиться между раздвинутых ног Эллы. Чтобы раствориться в удовольствии от огромного, лижущего орочьего языка; она почувствовала, как её бёдра раздвигаются ещё шире, её влажные, набухшие складки трепещут навстречу этому извилистому орочьему языку, когда он змеёй проскальзывал мимо.

А затем его язык остановился, задержавшись именно там, где Элла жаждала этого больше всего — и она почувствовала, как сильно сжалась в ответ. Почти так, словно отвечала на прикосновение его губ и языка своими собственными, целуя его в ответ с беспутной непристойностью, но Натт, казалось, лишь устроился поудобнее: его губы были горячими и голодными, а язык медленно, наконец, проталкивался внутрь.

Элла громко застонала, её ноги дрожали, голова откинулась на спинку кушетки, потому что, чёрт возьми, его язык был огромным, как он и обещал. Ощущаясь горячим, тугим и полным по мере того, как он проникал всё дальше, дальше внутрь неё, продолжая сворачиваться и лизать, о боги… а затем снова выскальзывая наружу, чтобы подарить ей тот же мягкий, влажный, грязный поцелуй, которым он целовал её губы.

Это было почти невыносимо: и головокружительное ощущение этого, и возмутительное, нелепое зрелище этого. Чёрная орочья голова Натта, глубоко уткнувшаяся между её ног, его длинная коса, щекочущая её кожу, блеск его золотой серьги, трепетание его густых ресниц, пока он целовал, сосал и лизал. Скользя этим огромным языком обратно внутрь, на этот раз глубже, таким полным, горячим, тугим и живым, пробуя её на вкус, выпивая её, съедая её целиком. И это было совсем не похоже на Альфреда, это вообще ни на что не было похоже; было просто невозможно, чтобы какое-либо живое существо действительно хотело делать это…

— Натт, — услышала Элла свой сдавленный голос, и в одно мгновение он отстранился, его глаза сузились и впились в её лицо. Его собственное лицо было наполовину покрыто блестящей влагой — её влагой, подумала Элла, — и она смотрела на это, наблюдая, как её палец потянулся, чтобы провести по его щеке, почти как бы проверяя, реально ли это.

Но это было реально, он был реален, и он ждал, и Элла сглотнула, заставляя свои ошеломлённые мысли прийти в порядок.

— Ты ведь не можешь на самом деле, — произнёс её хриплый голос, — хотеть этого, вот так. Ведь не можешь?

Голова Натта склонилась набок — так же, как всегда, когда он рассматривал её, обдумывая её слова.

— И почему бы мне не хотеть? Я половину своей жизни тосковал по тому, чтобы попробовать тебя на вкус.

В этом не было никакого смысла, не так ли; Элла моргнула, глядя на него, и покачала головой.

— Но это не… нечисто, — выдавила она. — Непристойно. Не так, как когда…

— Когда этот жалкий человек пробовал тебя на вкус? — закончил Натт, и его чёрный язык медленно, похотливо облизал губы. — Да. Я чую, как мало ему досталось от тебя. Я не стану так впустую тратить свой шанс, девочка. Когда я закончу с тобой, твоё лоно будет разить моим запахом и будет заливаться соками при одном лишь виде моего языка.

Отчаянный, беспомощный стон сорвался с губ Эллы, и Натт одарил её резкой, отнюдь не доброй улыбкой.

— Даже человек сможет учуять мой запах на тебе, — промурлыкал он. — И его член поникнет от страха, прежде чем он успеет приблизиться к тому, что принадлежит мне.

Что принадлежит ему. Элле, вероятно, следовало бы как-то на это возразить, но она могла лишь задыхаться, не отрывая взгляда от этих жёстких, голодных, торжествующих орочьих глаз. И, совершенно того не желая, её ноги, казалось, раздвинулись ещё шире, почти так, словно она демонстрировала себя ему, говоря: да, смотри, это твоё, попробуй это снова…

Это было бесстыдно, унизительно и непристойно, но Натт одобрял, ему это нравилось. На его губах снова заиграла порочная улыбка, когда он медленно, намеренно коснулся одним-единственным пальцем прямо там — и скользким, плавным, лёгким движением ввёл его внутрь.

— Хорошая девочка, — прошептал он, пока Элла стонала и поскуливала; её тело отчаянно сжималось вокруг этого толстого пальца. — Посмотри, как широко ты открылась для меня. Желаешь ли ты теперь принять весь мой язык?

Элла неистово закивала, всё её тело ныло и кричало об этом, и Натт медленно вытащил свой — теперь уже насквозь промокший — палец и поднёс его ко рту Эллы. Протолкнул его обратно между её губ, и на этот раз Элла жадно всосала его внутрь, пробуя саму себя на всём его пальце.

— Видишь, какая ты влажная для меня, девочка, — сказал он. — Видишь, как твоё лоно изголодалось по мне. И, — он вытащил палец из её рта со скользким чмокающим звуком, — пока я буду наполнять его своим языком, подумай о том, что ещё ты могла бы пожелать принять в него.

Он имел в виду это, эту огромную выпуклость спереди на его штанах, и хотя Элла старательно её игнорировала, она ни на секунду о ней не забывала — и в этот момент сама мысль об этом была почти невыносимо возбуждающей. Почувствовать это внутри себя, огромное, набухшее и твёрдое, делающее её его собственностью, навсегда…

Но Натт снова стоял на коленях, облизывая губы, а теперь — Элла едва не закричала — скользил этим языком медленно и целенаправленно по ней. Исследуя, проникая, погружаясь глубже на этот раз — больше не влажный, грязный поцелуй, а самое настоящее, полномасштабное вторжение. Идя туда, куда не заходил ещё никто другой, глубоко, жёстко и мощно, насаживая её целиком на себя.

Там было тесно, полно и близко — больше, чем всё, что Элла когда-либо чувствовала там; она снова поскуливала, извивалась навстречу этому, даже когда раздвигала ноги шире, возможно, даже прижимаясь к нему в ответ. Желая быть пронзённой этим, взятой этим; и это казалось невозможным, это и было невозможно, это искажало границы правды и реальности. Сужая весь мир, до огромного горячего орочьего языка, наполняющего её, заявляющего на неё права, выпивающего её изнутри, пока её обезумевшее тело задыхалось, корчилось и молило о большем.

— О боги, о боги, — лепетал её рот, совершенно сам по себе. — О боги, Натт, о блядь, о пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Её голос становился опасно высоким, всё её тело опасно выгибалось, широко раскрытое, наполненное орком, растянутое до предела. Балансируя на грани столь отчаянной жажды, что она не могла быть реальной, этого не могло происходить на самом деле; его рот издал тёмный, удовлетворенный смешок, глубоко вибрирующий в ней, пока его язык сворачивался именно там, там, снова и снова, и снова, блядь, блядь…

Разрядка обрушилась на Эллу с яростной силой, сметая её мысли, её чувства, весь мир, и вместо этого захлёстывая её волна за волной неистовым, всепоглощающим удовольствием. Её рот кричал, тело бешено пульсировало навстречу языку, всё ещё находившемуся внутри, руки отчаянно вцепились в его волосы и плечи, возможно, даже притягивая его ближе, ближе; боги, как же он был хорош, он был всем.

Когда всё наконец утихло, она осталась тяжело дышать, дрожа всем телом. А Натт всё ещё был там, его рот всё ещё был между её ног, но теперь он снова казался мягким: его язык вернулся к вылизыванию и поддразниванию, вместо того чтобы вторгаться. И Элла смотрела, поражаясь, как её собственные руки опустились к этому лицу, приподняли его, лаская с такой нежностью, которая, казалось, принадлежала кому-то другому.

— Благие боги, Натт, — выдохнула она, проводя большим пальцем по этим тёплым, влажным орочьим губам. — Где ты пропадал эти последние девять лет?

Его лицо подалось навстречу её прикосновению, чёрные ресницы дрогнули, но напоследок она успела заметить тень настороженности, мелькнувшую в его глазах.

— Я скучал по тебе, девочка, — мягко сказал он. — Я мечтал о том, какая ты на вкус.

Но это не было ответом, и он это знал; прекрасная тёплая истома, овладевшая телом Эллы, казалось, слегка отступила, кренясь в сторону чего-то, очень похожего на отчаяние.

— Но ты ушёл, — сказала она, и в её голосе зазвучала болезненная резкость, а глаза смаргивали необъяснимую влагу. — Ты просто исчез, без единого слова, без предупреждения, без ничего. Я думала, мы друзья.

Глаза Натта на мгновение закрылись, голова всё так же прижималась к её руке.

— Ах, — сказал он. — Мы были друзьями.

Страдание поднялось в ней снова, сильнее, чем прежде; Элла услышала собственный всхлип, почувствовала, как по щеке скользнула влажная дорожка.

— Я искала тебя месяцами, — сказала она. — Годами. Я оставляла тебе вещи, делала тебе подарки, ты так и не взял их. Я думала, ты, должно быть, умер.

Что-то дрогнуло в горле Натта, но его взгляд снова вернулся к ней — твёрдый, нечитаемый.

— Я не желал причинять тебе боль. Прости меня, девочка.

Ему было жаль. Боль, казалось, проникла ещё глубже, тугим узлом скручиваясь в животе Эллы; она смотрела на него, на резкие, странные черты его лица. Он сказал, что не причинит ей боли, но ведь уже причинил, не так ли? Ему нельзя было доверять. Никому нельзя было, теперь уж точно. Она знала это, как она могла забыть…

— Тогда почему, — сказала она, и её голос сорвался. — Почему ты ушёл?

Широкие плечи Натта поднялись и опустились, а его взгляд упал туда, где его большая рука всё ещё лежала на её бледном бедре; пальцы были широко расставлены в лунном свете. Его кольцо сверкало золотом и зеленью, чёрные когти были на виду — гладкие и острые.

— Ты была мне небезразлична, девочка, — наконец тихо произнёс он. — Я жаждал привести тебя в свой дом и назвать своей парой перед всей моей роднёй. Но этому не суждено было сбыться.

Его парой. Это слово, казалось, эхом отдалось в мыслях Эллы, проникнув в самую её душу, потому что она помнила, как он говорил об этом. О том, что для орка пара — это больше, чем жена; это часть его самого, навсегда.

— Ты… ты бы правда забрал меня с собой, как свою пару? — услышала она свой сдавленный, высокий голос; и хотя это было совершенно не к месту, она словно не могла отступиться от этой мысли. — Навсегда?

Взгляд Натта, вернувшийся к ней, казался почти удивлённым, а его губы искривились в мрачной пародии на улыбку.

— Ах, да, девочка, — сказал он таким тоном, будто это должно было быть очевидно. — Если бы мне позволили, как только ты достигла бы совершеннолетия, я бы тут же забрался в твоё лоно и остался там. Я бы наделал тебе столько сыновей, что у меня уже был бы целый выводок, а твой живот даже сейчас лопался бы от моего семени.

Слова прозвучали свирепо, гортанно, почти как угроза — но вместо того чтобы почувствовать должный испуг, Элла ощутила странный жар и трепет во всём теле.

— Правда? — услышала она свой голос; в нём звенело недоверие, потому что сама эта мысль была нереальной, нелепой, невозможной. — И тебе ни разу не пришло в голову… упомянуть об этом, мне, до того как ты ушёл?

На лице Натта застыло странное, незнакомое выражение; она не могла припомнить, чтобы когда-либо видела его таким.

— Ах, — очень медленно произнёс он, — а если бы я сказал это, была бы ты рада это услышать? Если бы я пришёл к тебе ночью, когда ты достигла совершеннолетия, и попросил тебя об этом, ушла бы ты со мной?

Элла смотрела на него, в то время как все возможные ответы на этот вопрос пикировали и взмывали в её голове. Ты бы правда сделал это? Ты правда ожидал бы этого? Почему ты спрашиваешь? Когда бы ты это сделал? Сделала бы я это? Ну…

Но тут перед её глазами безжалостным маршем прошли видения. Её отец. Её мать. Земля, дом, состояние, её родина. Все ожидания, всё бремя на плечах Эллы. Она должна была заключить хороший брак, исполнить последнюю волю отца, она собиралась стать леди, а он был орком…

Натт всё ещё изучал её; эти чёрные орочьи глаза видели слишком много, как и всегда.

— А если бы я попросил об этом сейчас, девочка, — сказал он очень ровным голосом, — останешься ли ты со мной сегодня ночью? Уйдёшь ли ты со мной, чтобы предстать моей парой перед всей моей роднёй?

Вопросы словно повисли в воздухе, застав Эллу врасплох — распластанную, беззащитную. Загнанную в угол, обнажённую и пристыженную этими обличительными словами, этой правдой, этими глазами — и слишком поздно она схватилась за свои всё ещё влажные, всё ещё скомканные юбки, одёргивая их покалывающими, дрожащими руками. Движение, за которым Натт лишь наблюдал в напряжённом, мучительном молчании; его рот сжался в тонкую линию, а длинные когти внезапно показались острыми, чёрными и смертоносными на фоне выцветшей обивки кушетки.

— Натт, — услышала Элла свой голос, звучавший с упрёком, а возможно, даже с мольбой. — Ты же знаешь, я… я не могу. Я должна думать о своей матери. О наследии моего отца. Дело всей его жизни, земли нашей семьи, наш дом. Он так много трудился, чтобы сделать из меня настоящую леди и сохранить за мной наш дом; это было его последним желанием, и я… я обещала ему, Натт.

И Натт должен был знать, как сильно Элла любила своего отца, как сильно она любила свой дом; уж это-то он должен был понять — но губы его внезапно и горько дёрнулись.

— Ах, девочка, — сказал он. — У тебя непременно нашлись бы эти благородные причины и эти прекрасные оправдания. Ты бы предпочла сохранить свою изнеженную жизнь и все свои незаслуженные богатства. Ты бы никогда не выбрала меня вместо этого.

Элла открыла рот, но больше не смогла вымолвить ни слова; глаза Натта, казалось, затвердели, сверкая в лунном свете. А затем они опустились туда, где его рука нашла её руку и приподняла её. Наклоняя её пальцы с медленной, неестественной осторожностью, заставляя помолвочное кольцо искриться в лунном свете.

— И теперь я знаю, — произнёс он, хмуро глядя на кольцо, — что ты изменилась. Что, кроме собственного удовольствия, возможно, ты никогда не пожелаешь истинного правосудия для такого человека. Человека, который с лёгкостью предаёт свою собственную суженую ещё до того, как они поженились.

Горечь в его голосе была суровой, до боли ощутимой; резким движением он отпустил руку Эллы и поднялся на ноги, возвышаясь над ней — высокий и могучий.

— Вместо этого, женщина, — продолжил он, и его голос стал глубже, — ты всё ещё желаешь выйти замуж за этого гнусного человека. Ты всё ещё желаешь добровольно отдать ему самое богатое состояние в королевстве. А спросила ли ты хоть раз этого человека, возвысила ли ты хоть раз свой голос против него, чтобы узнать, что он намерен сделать со всеми твоими богатствами?!

Элла уже с трудом улавливала смысл, моргая, глядя снизу вверх на его нависающую, подёргивающуюся фигуру. Спрашивала ли она? Нет, нет, не спрашивала; те несколько раз, когда она осмеливалась заговорить об этом, Альфред отшучивался, отмахивался от неё. Мы обсудим это позже, дорогая, — говорил он, — когда всё будет должным образом улажено.

Странный, ледяной озноб пробежал по спине Эллы; она смотрела на лицо Натта, в его сверкающие чёрные глаза.

— Ты знаешь, что Альфред планирует сделать? — спросила она срывающимся голосом. — Знаешь, Натт?

Натт издал ещё один резкий, хрупкий смешок, в котором не было ни капли веселья.

— О да, я знаю, — ответил он. — Желаешь, чтобы я рассказал тебе?

Слова прозвучали почти издевательски, словно он играл с ней в какую-то игру, словно Элла была слишком глупа, чтобы ей можно было поверить. Словно то, что он только что сделал — то непостижимое удовольствие, которое он ей только что подарил, — было совершенно ничтожным по сравнению с этим, чем бы, чёрт возьми, это ни было.

Элла всё ещё молчала, не двигаясь с места; внезапно Натт отвернулся от неё и зашагал через всю маленькую комнату. Наклонился за своим поясом с мечом, всё так же безобидно лежащим на полу; и когда он пристёгивал его ловкими пальцами, казалось, будто он вооружается против Эллы. Против этого, против них.

— Натт, — услышала Элла свой голос, заставив эти чёрные глаза снова метнуться к ней — но затем она, казалось, не смогла найти остальных слов или выхода из этой ситуации. И пока Натт ждал, она видела, как кривятся его губы, как нарастает презрение; он никогда раньше не злился на неё вот так, всё должно было быть совсем не так…

— Натт, — снова сказала Элла, беспомощно, потерянно. — Послушай, я… мне жаль. Если бы всё было иначе, я бы пошла с тобой. Клянусь. Хорошо?

Но Натт качал головой, достаточно резко, чтобы его длинная чёрная коса замоталась из стороны в сторону за его спиной.

— Нет, девочка, — отрезал он. — Не пошла бы. Ты изменилась. Теперь тебя заботят лишь эти богатства, да желания и уважение других. Других людей. Не меня. Никогда не меня.

Никогда не его. Внезапно Элла почувствовала себя опасно, отчаянно близкой к слезам; она неуклюже поднялась на ноги, стоя на дрожащих ногах.

— Нет, — выпалила она в ответ, и слово застряло у неё в горле. — Я любила тебя, Натт. Я любила тебя. А потом ты ушёл, и я больше никогда тебя не видела.

Теперь с его стороны исходила лишь неподвижность; лишь застывшая, напряжённая странность в его глазах, а Элла судорожно глотала воздух, пытаясь обрести ясность рассудка.

— Ты не спросил, — выдохнула она. — Ты даже не дал мне шанса заговорить. Ты просто ушёл. Конечно, я не могу тебе доверять. Я вообще больше никому не могу доверять. Я должна заботиться о себе сама.

Но Натт лишь вздёрнул насмешливую чёрную бровь; его губы искривились в жёсткой, горькой улыбке.

— И посему, — сказал он, — теперь ты оставишь меня, после того как я подарил тебе такую радость, и вместо этого выйдешь замуж за гнусного, ничтожного поджигателя войны, который презирает такую истинную награду, как ты, и предаёт тебя с другой на твоём же собственном празднике. В твоём собственном доме.

Элла почти физически ощущала ярость, исходящую от его голоса, от его глаз, от каждого напряжённого мускула в его огромном, нависающем теле. Выглядящий могучим и внезапно, шокирующе пугающим; его когтистая рука крепко сжимала эфес меча. И пока Элла моргала, осматривая его массивную вооружённую фигуру, она с большим опозданием вспомнила, что он был орком. Жестоким, безжалостным, смертоносным орком, который убивал ради забавы, который хотел убить Альфреда; и что он сделает дальше — поймает её в ловушку, возьмёт силой, заставит остаться…

Но — нет. Он резко шагнул назад и каким-то образом оказался с перепачканными грязью туфельками Эллы в руке. И он… протягивал их ей. Отдавал их ей.

— Прощай, женщина, — произнёс он. — Надеюсь, ты найдёшь хоть какую-то радость в той судьбе, которую выбираешь. И надеюсь, сверх всякой надежды, что этот человек будет к тебе добрее, — его глаза закрылись, — чем он был ко мне.

Что? Элла должна была бы остановить его на этом, спросить, что, во имя всех богов, он имел в виду — но всё было слишком запутанным, слишком близким, слишком ужасным, чтобы произносить это вслух. Вместо этого она лишь сглотнула, а её дрожащая рука потянулась за туфельками.

— Да, — произнёс её хриплый голос сквозь сведённое судорогой горло. — Прощай, Натт.

И когда она схватилась за дверную задвижку, он всё так же просто стоял там и не останавливал её. А Элла подавила в себе необъяснимое нарастающее отчаяние, повернулась к нему спиной, нетвёрдо шагнула в темноту и побежала.