Глава 18

Элла спала глубоко и безмятежно в ту ночь, крепко прижатая к сильному телу Натта, уткнувшись лицом в его грудь. Она вдыхала его восхитительный, мускусный запах с каждым вдохом и знала, с каким-то странным, фундаментальным чувством уверенности, что находится в безопасности.

По крайней мере, так было до тех пор, пока её глаза не распахнулись, моргая во тьме — а перед ними возник образ Бирна. Лицо Бирна, каким оно было, когда он наблюдал, как Натт затаскивает Эллу в гору, а его собака бросилась прямо на них.

Чёрт. Элла поморщилась в непроглядной тьме и с силой потёрла глаза. О боги, как же это, должно быть, выглядело. Почти так, словно Натт заставил её идти в гору. А Элле стоило бы подумать о том, чтобы хотя бы сказать Бирну, что она делает, ей стоило бы что-то предпринять, верно?

Натт всё ещё лежал рядом с Эллой, их ноги переплелись, а его рука тяжело обвивала её. Но по мере того, как паника нарастала, она почувствовала, как он зашевелился, и его рука потянулась, чтобы нежно скользнуть по её лицу.

— Ты встревожена, девочка, — прохрипел он ей на ухо. — Что такое?

— Эти люди, — ответила Элла без колебаний. — Они видели нас, Натт. Они знали, что ты затащил меня внутрь, а я не сказала им зачем. А что, если они вернутся и скажут, что ты… ты похитил меня? Это повод для войны, Натт!

И боги, чем больше Элла обдумывала это, тем больше понимала, какой глупой она была. Это было чистое безумие, прошлой ночью, глупость, не поддающаяся описанию. Какого чёрта вообще дёрнуло её пойти на бред, что можно вот так, по прихоти, решить посетить Гору Орков, пока люди её суженого наблюдают?

— Не бойся, — сказал голос Натта, жесткий у её уха. — У меня были новости об этом, пока ты спала. Наш капитан уже встретился с этими людьми сегодня ночью и уладил это, пока что.

О. Облегчение пронзило Эллу, даже когда она открыла рот, чтобы спросить, как можно было уладить такую откровенную провокацию и что значит «пока что» — но большая рука Натта внезапно тяжело легла ей на рот, в то время как другая рука погладила её спереди. Туда, где — Элла вздрогнула — её обнажённое тело теперь было покрыто засохшей, жёсткой плёнкой. От его орочьего семени.

— Ты поклялась угождать мне и принадлежать мне, пока ты здесь, — пробормотал он, проводя по ней своей дерзкой рукой. — А значит, ты больше не будешь говорить об этом, пока не настанет нужда. Я не позволю, чтобы сегодняшняя радость была отравлена этим человеком. Ты понимаешь?

Желание Эллы задать ещё вопросы было почти непреодолимым, и она набрала воздуха, чтобы заговорить — пока не почувствовала шокирующую, кричащую правду зубов Натта. Они зависли близко к её шее, готовые вонзиться глубоко. Угрожая ей.

Но холод, пробежавший по спине Эллы, был не только страхом — даже близко не только им — и она почувствовала, как быстро и решительно кивает, прижимаясь к его царапающим зубам. Заслужив довольное ворчание Натта и мягкий поцелуй его губ на своей коже.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь почувствуй всё это семя на себе, моя маленькая грязнуля. Тебе очень нужно искупаться.

Элла моргнула, пытаясь осознать это, а затем попыталась ткнуть его локтем в живот.

— Ты хитрый орк, — услышала она свой голос. — Это твоих рук дело, Наттфарр. Не моих.

— Разве? — спросил он, и в его голосе прозвучал слишком ясный вызов, когда его тёплая рука прямиком направилась к её киске, мягко проталкиваясь между её всё ещё разведёнными ногами. Разводя её шире, туда, где они каким-то образом, казалось, слиплись, и — Элла издала тихий, униженный вздох — высвобождая ещё одну бурлящую волну густого, горячего орочьего семени из её глубины, с силой брызнувшую на его слишком близкую руку.

— Ты снова говоришь неправду, девочка, — пробормотал он, снова проводя влажной рукой вверх, покрывая её ещё большим количеством своего «подарка». — Твоё голодное лоно стремится извергнуть моё семя наружу, чтобы его видели все желающие.

Элла судорожно и предательски вздрогнула рядом с ним, а Натт лишь тихо, довольно рассмеялся ей на ухо — а затем приподнялся, увлекая её за собой. А потом — появился свет.

Он зажёг лампу, поняла Элла, щурясь. Настоящая, сделанная людьми масляная лампа теперь горела ровным пламенем, освещая стены комнаты вокруг них.

И она была… удивительной. Совсем не похожей на пещеру, в которой они прятались, мокрую, скалистую и полную камней. Вместо этого перед ней была настоящая комната с четырьмя слегка изогнутыми стенами из гладкого серого камня и плоским, высоким каменным потолком. Пол тоже был из гладкого камня, и на нём стояло несколько предметов мебели, включая маленький деревянный стол и стул. И Элла в данный момент — она взглянула вниз — сидела на настоящей кровати, простой, но покрытой слоями мягких, шелковистых мехов.

Когда она моргнула, глядя на Натта, он выглядел почти… обеспокоенным, словно ожидал, что она всё-таки побежит прочь, визжа и зовя людей. Но Элла почувствовала, что одаривает его виноватой улыбкой, впитывая вид его спутанной косы, его раскрасневшиеся щёки и — она наклонила голову — его раны, которые теперь выглядели почти незначительными, если не считать всё ещё уродливого пореза на ноге.

— О, ты выглядишь намного лучше, Натт, — сказала она, импульсивно коснувшись его руки. — Ты тоже чувствуешь себя лучше?

Он медленно кивнул, всё ещё выглядя странно настороженным, а Элла бросила ещё один быстрый, любопытный взгляд по комнате.

— Это твоя комната? — спросила она. — Она чудесная. Очень уютная.

Натт моргнул, но затем покачал головой.

— Она для любого Гриск, который желает спокойной ночи. Мои собственные комнаты находятся глубже в крыле Гриск.

— Твои комнаты? — повторила Элла с очередной импульсивной улыбкой. — Как это экстравагантно с твоей стороны, Наттфарр.

Он улыбнулся в ответ, но пожал плечом.

— Это комнаты моего отца, — сказал он. — Для Говорящего, чтобы он мог встречаться с другими Гриск в безопасности и слушать их слова. И чтобы он мог предложить убежище всем, кто в нём нуждается, и держать своих стражей и свою пару поблизости.

Своих стражей. Свою пару. Это слово странно скрутило живот Эллы, но она попыталась проигнорировать это, отодвинуть подальше.

— Твоих стражей? — заставила она себя сказать. — В смысле, другого орка? Чтобы защищать тебя?

— Ах, — ответил Натт, устремив взгляд на стену за её спиной. — Но не одного. У моего отца было восемь орков в охране. Скоро у меня будет четыре, если Капитан позволит это.

Элла изучала его, обдумывая это, её рука сжалась на его руке.

— Почему только скоро, а не сейчас? И почему твой… Капитан… должен решать? Это всё тот же ужасный Капитан, о котором ты раньше говорил?

Потому что она могла вспомнить, хоть теперь и смутно, как Натт рассказывал о могущественном, жестоком Капитане орков. О том, как этот Капитан и отец Натта часто были готовы грызть друг другу глотки, и как между ними были обиды, кражи и жестокие битвы. Как отец Натта удерживал лояльность орков Гриск, и как этот ужасный Капитан нуждался в этом и ненавидел это.

— Нет, этот Капитан не тот же самый, — сказал Натт, его голос был резким. — Он сын Каугира и куда более мудрый орк, чем его отец. Но он всё ещё не желает, чтобы между ним и Гриск стоял кто-то наделённый властью. Он не хочет слышать наши настоящие голоса или быть вынужденным прислушиваться к ним.

Рука Эллы инстинктивно погладила руку Натта, её глаза всё ещё были прикованы к его лицу, к горечи в его голосе.

— Но, может быть, скоро это изменится? — спросила она. — Если он готов дать тебе охрану? Это помогло бы и против Ал… в смысле, твоих охотников, правда?

И боги прокляли её, потому что недовольство вспыхнуло на лице Натта, его глаза закрылись, челюсть напряглась.

— Может быть, — сказал он, намеренно расплывчато. — Ты голодна, девочка? Нам следует поесть.

С этими словами он рывком поднялся на ноги и зашагал к маленькому столу. Он был совершенно голым, с запозданием заметила Элла, его высокие мышцы ягодиц плавно перекатывались при ходьбе. И когда он повернулся, чтобы опустить своё обнажённое тело на стул, он предоставил Элле полный, ничем не прикрытый вид… всего.

Она тяжело сглотнула, моргая при виде этого зрелища, потому что, несмотря на всё, что они сделали до сих пор, она всё ещё не видела… этого. Его тело такое высокое, худое и мощное, каждый шрам, выступ и мышца были чётко очерчены и отбрасывали тени в свете лампы. Широкие плечи, рельефный живот, впадины на бёдрах, внушительная толщина бёдер и икр, и — самое притягательное из всего — полувозбуждённая тяжесть его конического серого члена, торчащего из этой массы чёрных волос, с парой неприлично больших яичек, выпирающих ниже.

Натт знал, что Элла смотрит, мерзавец, и пока она наблюдала, он устроился на стуле, широко расставив ноги. А затем — она чуть не подавилась — его когтистая рука опустилась к этому члену, обхватила его и погладила вверх.

Чёрт. Дыхание Эллы уже становилось тяжёлым и прерывистым, глаза были прикованы к этому дерзкому, невероятно завораживающему зрелищу. К тому, как он становился толще и длиннее с каждым уверенным движением его руки, и как эта вязкая белая семя уже скапливалась на кончике.

— Тебе нравится пировать глазами на мне вот так, — раздался голос Натта, ударивший прямо в киску Элле. — Разве нет, девочка?

Быстрый взгляд в его глаза показал, что они смотрят на неё твёрдо и пристально, и Натт сделал небрежный, властный жест другой рукой. В значении «вставай» — так Элла и сделала, пошатываясь, поднявшись на свои босые ноги рядом с кроватью.

— Скажи это, — сказал он, его голос был холодным, приказывающим. — И иди сюда. Встань передо мной.

Элла тут же подчинилась, словно под гипнозом, даже поморщившись от удивительной болезненности в ногах и глубоко между ними. Но Натт только смотрел, сверкая, нераскаиваясь, пока эта шокирующая рука продолжала скользить медленно и обдуманно по его толстой длине, снова и снова.

— Скажи, — сказал он снова, на этот раз тверже. — Это урок, который ты должна усвоить, девочка. Ты сама этого желала.

И желала ли Элла этого — того? По-настоящему? Но, глядя на его властные, полуприкрытые глаза, на его всё ещё гладящую руку, она поняла, что да, о боги, желала. Она сказала: делай со мной всё, что пожелаешь. А Натт, конечно же, пожелал бы массу шокирующих вещей. И Элла знала это и хотела этого.

— Очень хорошо, — услышала она свой голос, язык казался тяжёлым во рту. — Эм. Это, эм, доставляет мне удовольствие. Видеть тебя таким.

Свободная рука Натта сделала ещё один приказывающий маленький жест, означавший «больше», «продолжай говорить», поэтому Элла набрала воздуха, выпрямилась.

— Ты, эм, очень… в форме, — сказала она. — Очень, эм, мужественный. Хорош в этом. Как и во всём, на самом деле. И твоё… семя, я…

Оно уже тянулось с его кончика длинной, неразрывной нитью аппетитно-белого цвета, и пока Элла смотрела, его рука выдавила ещё больше, пузырясь густо, развратно и совершенно завораживающе.

— Ты что, девочка, — прошипел низкий голос Натта. — Ты жаждешь этого? Ты хочешь, чтобы я покрыл тебя им ещё раз? Чтобы я изверг его повсюду на твою обнажённую, грязную маленькую фигурку?

Боги небесные, Элла жаждала этого, и она бросила быстрый, горячий взгляд вниз, на густые полосы белого, уже расписанные по её обнажённому животу и груди. Которые вдруг выглядели совершенно распутно, её напряженные, испачканные соски торчали наружу, раскрасневшиеся и униженные перед ним.

— Да, Натт, — выдавила Элла, потрясённая, пристыженная. — Я жажду этого. Я хочу, чтобы ты… чтобы ты покрыл меня собой. Чтобы сделал меня такой… такой грязной, как ты только пожелаешь.

Её лицо пылало, и возникло внезапное, почти оглушительное желание прикрыться, спрятаться от своих собственных совершенно шокирующих слов — но Натт стонал, глубоко и гортанно, его ресницы дрожали, его рука дёргала вверх по набухшей длине с внезапной, отчаянной силой.

И пока запертое, дрожащее тело Эллы стояло там, обнажённое, смотрящее и жаждущее, Натт согнулся, крича резко и хрипло — и этот огромный, серый орочий член в его руке выплеснул своё наслаждение. Брызгая горячим и липким на обнажённую кожу Эллы импульс за импульсом, попадая на неё, помечая её, покрывая её грудь, живот и бёдра собой, оставляя её липкой, стекающей и совершенно, шокирующе непристойной.

Глаза Натта были прикованы к этому зрелищу, почти так, словно он был ошеломлён им, утопая в нём. И когда его дрожащая рука поманила Эллу ближе, она тут же подошла, встав между его раздвинутых ног — а затем издала низкий, предательский стон, когда его когтистая рука поднялась и намеренно размазала его месиво по ней.

— Хорошая девочка, — прошептал он, наблюдая, как его рука делает это снова, и снова. — Посмотри, какая ты грязная, стекающая таким образом моим свежим семенем. Тебе это нравится?

Это было ужасно, конечно, это было пугающе, не по-женски и неправильно, но Элла всё равно едва заметно, пристыженно кивнула. И внезапное, с острыми зубами одобрение на устах Натта сделало это почти полностью оправданным — и даже больше, когда он притянул её липкое тело ближе, к себе на колени.

— Ты, должно быть, голодна, девочка, — промурлыкал он, и пока Элла моргала, он придвинул большую миску, которая стояла на столе. А внутри неё было то, что выглядело как изрядное количество вяленого мяса и семян, а также несколько настоящих яблок.

— Ешь, — приказал Натт, махнув когтистой рукой в сторону миски. — Мы должны восстановить твои силы.

Элла кротко кивнула, потянулась за яблоком и сделала неуверенный укус. Оно оказалось на удивление вкусным, хрустящим, сочным и сладким, и её следующий укус был гораздо больше, заслужив ещё одну одобрительную улыбку на устах Натта. Он тоже схватил яблоко, вонзив свои острые когти глубоко в блестящую красную кожицу, и пока Элла смотрела, откусил всю верхнюю половину, вместе с черенком, одним единственным хрустом своих острых белых зубов.

— Орки, — сказала Элла, насмешливо закатив глаза, а в ответ Натт подбросил остаток своего яблока в воздух и поймал его зубами. И после двух резких щелчков головой оно тоже исчезло, оставив лишь каплю сока, стекающую по его подбородку.

— Это тебе нравится, — сказал он, вытирая подбородок, а затем потянулся за другим яблоком и сделал ещё один смертельный укус. — Ты такая грязная девочка, я уверен, что ты даже не поперхнулась бы, если бы я завалил целого лося перед тобой одними своими когтями и устроил себе пир.

Элла скорчила ему рожу, но он лишь выглядел довольным и закинул остаток яблока себе в рот.

— Ах, ты бы ныла и ворчала, — сказал он, — но потом, ты бы наблюдала, как я делаю это, своими жадными голубыми глазами. И если бы я потом подошёл к тебе, весь в крови, и сказал тебе сосать мой член или наклониться для меня, ты бы не отказала. Разве не так?

Заминка в дыхании Эллы была крайне несправедливым предательством всей её так называемой порядочности, и она отвела взгляд, её лицо вспыхнуло от стыда — но Натт лишь рассмеялся и придвинул её надкушенное яблоко обратно к её губам.

— Ешь, — сказал он. — У нас много дел сегодня.

Он казался довольно оживлённым от этой перспективы, и Элла послушно съела яблоко, а затем вяленое мясо, которое он протянул, и немного семян. Это была простая, пресная еда, которой не хватало по сравнению с продукцией дорогого кухонного персонала Эллы, но она всё равно была на удивление вкусной, и она снова съела больше, чем ела за один присест за многие месяцы, или, возможно, годы.

— Хорошо, — сказал Натт, одобрительно похлопав её по липкому, слегка округлившемуся животу, когда она уже была слишком сыта, чтобы съесть ещё хоть что-то. — А теперь идём. Дальше мы будем купаться.

Мысль была по-настоящему чудесной, если не считать того, что ванны, конечно, были где-то в другом месте и, вероятно, были полны других орков, а Элла всё ещё была обнажённой. Но, к счастью, как только Натт поднялся на ноги, он наклонился, чтобы схватить их одежду, которая была беспорядочно разбросана по полу.

— Я дам тебе разрешение надеть это в ванны, — сказал он, бросая сорочку и сапоги Элле. — Но после этого ты будешь ходить по моей горе босиком. И я велю сжечь это дурацкое платье.

Он говорил с довольно мстительным удовлетворением, и вместо того, чтобы спорить, как ей, безусловно, следовало бы, Элла только натянула сорочку, а затем скорчила рожу. Она, вероятно, всё равно не подлежала восстановлению, пахла, а ещё она липла к ней.

— Идём, — сказал Натт, когда он снова был одет, с мечом на боку, фонарём и мешком в руке. — Я отведу тебя через задний ход, чтобы ты пока не встретила моих братьев.

Это было благословением, подумала Элла, и она охотно последовала за Наттом из комнаты в каменный коридор. Он был на удивление широким и высоким, с тем же ровным серым камнем со всех сторон, и, казалось, плавно извивался и поворачивал впереди, уходя в чистую, пустую тьму.

Но шаги Натта были быстрыми, бесстрашными, его рука крепко и близко держала руку Эллы, и он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд через плечо.

— Не бойся, девочка, — твёрдо сказал он. — Здесь ты в безопасности со мной.

Элла кивнула, хотя всё же придвинулась к нему немного ближе.

— Ты можешь рассказать мне об этом? — спросила она, тревожно глядя вперёд, в темноту. — По дороге?

Натт решительно кивнул. И пока он вёл Эллу по извилистому коридору, сворачивая то в одну сторону, то в другую, он рассказывал ей, как гора разделена на пять крыльев, по одному на каждый клан. Эш-Кай занимали самую верхнюю часть и часть на западе, Скай и Баутул — следующие под ними, с областями на юге и востоке. А Ка-эш были дальше всех внизу, прорыты глубоко под землей, потому что они предпочитали тьму и часто желали, чтобы их оставили в покое.

— И всё это, — сказал Натт, увлекая Эллу за очередной угол и указывая на случайные чёрные отверстия в каменной стене, — для Гриск. Мы находимся между Ка-эш и Баутул, на северной стороне, с некоторыми комнатами над землёй, а некоторые под ней. Мы самый большой из пяти кланов, а потому у нас и крыло самое большое.

— Всё ли это используется? — спросила Элла, вглядываясь в другое чёрное отверстие в каменной стене. — Эта зона кажется довольно пустынной, нет?

— Ах, пока что, — сказал Натт ровнее, чем прежде. — Но с этим новым миром мы стремимся снова заполнить её нашими парами и сыновьями. Это моя мечта, до моей смерти, — его голос запнулся, — увидеть моих сыновей и сыновей моих братьев снова заполняющими эти пустые комнаты. И увидеть сыновей наших сыновей, бегающих свободно и дико по этим залам и наполняющих эту гору радостью.

О. Что-то сжалось от этих слов глубоко в животе Эллы, и она бросила взгляд искоса на острый профиль Натта в тусклом свете лампы.

— И как ты думаешь, этот новый мирный договор позволит достичь этого к тому времени?

— Может быть, — последовал его ответ. — Но на нас всё ещё охотятся и нападают при этом мире, и влиятельные люди всё ещё строят планы, чтобы уничтожить нас. Женщины всё ещё бегут от нас, и они боятся, с основанием, — он поморщился, — спариваться с нами и рожать наших сыновей. Многие орки, и многие Гриск, отказываются жить в этой горе или приводить сюда своих женщин, боясь того, что случалось с ними и их парами раньше.

Мысли Эллы вернулись к отцу Натта, к этой ужасной, продолжающейся вражде с предыдущим капитаном орков.

— Тогда что, как ты думаешь, поможет? — тихо спросила она. — Что ты планируешь делать?

Натт планировал что-то сделать, это было ясно, и его челюсть напряглась, рот стал плотным и суровым.

— Когда я стану Говорящим, — сказал он, — я буду защищать безопасность каждого орка, будь он в горе или вне её. Я никогда не позволю охотиться на одинокого орка, как охотились на меня. И я буду работать со своими братьями во всех пяти кланах, чтобы сделать эту гору лучшим местом для всех женщин и их сыновей.

— Каким образом? — искренне поинтересовалась Элла, и Натт дёрнул фонарём в сторону серого коридора вокруг. — Нам нужны свет, и еда, которую едят люди, и лёгкие способы для женщин добраться до солнца и открытого воздуха, — сказал он. — Нам нужны наши собственные правила и законы, чтобы защитить женщин и наших молодых, и мы должны применять их со всей скоростью и силой, даже если это означает изгнать брата. И мы должны предложить женщинам безопасность в рождении наших сыновей. Мы должны использовать наших самых мудрых орков не только для черчения, добычи и ковки, но также в науке, — слово звучало осторожно на его языке, — и медицине.

Элла почувствовала, что кивает, её глаза не отрывались от его лица.

— По-моему, это достойный план, Натт, — сказала она. — Ты говорил об этом со своим Капитаном? Разве любой мудрый лидер не желал бы такого?

— Ах, Гримарр говорит, что желает этого, — ответил Натт ровно. — Но он всё ещё слишком погряз в этих войнах и планах против людей, и в своей собственной мечте о пяти орочьих кланах как об одном, под его каблуком. Но я говорю: если Ка-эш не желают ламп, или Скай и Баутул не желают законов, чтобы помешать их делам, то мы, Гриск, не должны страдать из-за этого. Мы должны идти вперёд в одиночку и надеяться, что остальные наши братья увидят нашу мудрость и захотят последовать за нами.

Элла всё ещё кивала, глядя на Натта со странным, растущим восхищением.

— Значит, тебе нужно, чтобы Капитан дал тебе полномочия действовать по этим вопросам, — медленно сказала она. — И ресурсы.

Натт коротко кивнул, и Элла наклонила голову, обдумывая это.

— Какие ресурсы? — спросила она. — Твоя охрана? Деньги?

Челюсть Натта снова дёрнулась, но он не ответил и повёл Эллу к другому чёрному отверстию в скале. В комнату, которая остро пахла серой и которая — Элла моргнула — содержала несколько больших квадратных высеченных из камня ванн, сильно дымящихся от того, что выглядело как горячая вода.

— У вас есть горячие ванны, просто стоящие здесь, чтобы пользоваться ими, когда пожелаете?! — слабо спросила Элла, потому что даже при её богатстве это было бы шокирующим расточительством — но Натт лишь одарил её самодовольной усмешкой и сбросил штаны. И снова, противостоя девственным глазам Эллы, она увидела высокого, обнажённого, мускулистого орка, демонстрирующего свою эффектную заднюю часть, пока он шагал к ближайшей ванне и запрыгнул в неё.

Он забрызгал всё вокруг, и пар ещё гуще повалил по комнате, а Элла наблюдала с растущим весельем, как он стоял, стекающий горячей водой, а затем снова бросался в неё. Извиваясь и брызгаясь, как ребёнок или, возможно, энергичный щенок, а затем выныривая и отряхиваясь всем телом, его влажные чёрные волосы закручивались, как веер, позади него.

Но затем он повернулся, чтобы посмотреть на Эллу, а она смотрела на него. И когда его палец поманил, говоря: иди сюда, она безмолвно кивнула и опустила глаза, снимая свою пахнущую, грязную сорочку, открывая своё раскрашенное, липкое тело под ней. И чувствуя, как пристальный взгляд Натта покалывает её обнажённую кожу, пока она бросала сорочку на пол и делала осторожный шаг ближе к гладкому краю ванны.

Это была действительно замечательная работа, подумала она бессвязно, моргая на прямой, чистый срез камня — но затем все мысли мгновенно исчезли, потому что тёплые влажные руки схватили её и потащили в горячую, дымящуюся воду. И даже когда Элла закричала и забилась, она почувствовала, как погружается в совершенно великолепное ощущение, и в сильные руки, уже обнявшие её, прижимая к его шелковистой коже.

— Ты помнишь, как плавать? — прошептал Натт мягко Элле на ухо. И на её робкий кивок в ответ он издал торжествующий рык, а затем — бросил её в воду.

Шок, ярость и смех, казалось, нахлынули одновременно, пока ноющие мышцы Эллы наслаждались прекрасным жаром, а ноги толкали её прямо туда, где её жгущие глаза могли видеть размытую фигуру Натта сквозь воду. И когда она вынырнула и снова атаковала его в бассейне, он лишь рассмеялся, позволяя ей толкнуть его глубоко под рябящую брызгающую теплоту.

Когда они оба вынырнули снова, Элла стояла лицом к Натту в воде, её ноги были широко расставлены вокруг его талии, его большие руки изогнулись привычно и защищающе вокруг её обнажённой задницы. Поощряя её прижаться ближе, пока — Элла вся заледенела — не появилось характерное ощущение этой гладкой, сужающейся твёрдости. Тычущейся в её всё ещё нежную теплоту, которая каким-то образом довольно безвозмездно растянулась против его живота — но вместо этого дальше, в постыдное место, где ей наверняка не следовало быть.

Но внезапное дрожание ресниц Натта говорило об обратном, как и длинная, затяжная дрожь этой твёрдости против неё. А его тёплая влажная рука поднялась, чтобы нежно дёрнуть за внезапно напряжённый сосок Эллы, пока его рот одаривал её медленной, дьявольской усмешкой.

— Я пока не заберу эту девственность у тебя, — прошептал он. — Но заметь, я сделаю это. И ты будешь наслаждаться этим, моя маленькая грязнуля.

Предательское дыхание Эллы вырвалось, грудь вздымалась, прижимая обнажённую грудь ближе к его руке — и будь она проклята за это, потому что Натт лишь рассмеялся и придвинул её ближе к себе. Ближе к этому, всё ещё тычущемуся, инородному и шокирующему, и странно, волнующе мощному против неё.

— Стой так, — приказал он, потянувшись за тем, что выглядело как кусок настоящего мыла. — Чувствуй меня и целуй меня, пока я мою тебя.

А потом, чёрт возьми, этого дерзкого мерзавца, он сделал это. Намылив свои большие руки мылом, а затем проводя ими по всей мокрой, дрожащей форме Эллы. Начав с шеи, плеч, а затем соскальзывая вниз по рукам, к кистям, даже просовывая пальцы между её пальцами — а затем, под водой, по её бёдрам и ногам, и даже дотягиваясь до её ног и ступней позади него.

И всё это время эта подёргивающаяся, шокирующая твёрдость продолжала тыкаться в неё, в это. И столь же предательское тело Эллы чувствовало это, и содрогалось всем телом, и, возможно, даже — целовала это, прямо как он и желал.

— Хорошая девочка, — прошептал Натт хрипло, пока его мыльные руки поднимались по её переду, втираясь в белое, застывшее месиво, которое он намазал на её живот. — Ты чувствуешь, как тебе, возможно, хочется поцеловать меня глубже? Как тебе, возможно, хочется залить само своё нутро тоже моим запахом и моим семенем?

Это было поистине отвратительное утверждение, ставшее лишь более отвратительным из-за резкого ответного вздоха Эллы. Достаточно, чтобы заставить Натта рассмеяться снова, его тёплые одобряющие глаза и острые зубы, пока его скользкие руки, наконец, наконец, поднялись, чтобы изогнуться близко вокруг острых, дрожащих грудей Эллы.

— Я знаю, ты получишь огромное наслаждение от этого, — прошептал он и подался вперёд, и прижал один из этих скользких, грязных поцелуев к её рту. — Я знаю, ты будешь извиваться и кричать, когда будешь пронзена глубоко на мне, как та грязная маленькая сучка, которой ты являешься.

Голод вспыхнул выше, острее, раздуваясь за глазами Эллы, пока дыхание становилось короче, поверхностнее, отчаяннее. Её взгляд метался между видом этих огромных, когтистых, мыльных рук, изогнутых над её голодной грудью, и его сверкающими глазами, его кривой улыбкой, его длинным чёрным языком, выходящим, чтобы медленно, безжалостно, разрушительно лизнуть его губы….

Наслаждение вспыхнуло и вспыхнуло ярко и широко. Вырываясь в яростном, отчаянном сжатии раскрытой киски Эллы против живота Натта, в сдавленном, диком крике из её рта. В том, как её предательское, скандальное, самое сокровенное место сжалось, пульсировало и открылось против этой невозможной вторгающейся силы, почти как если бы оно сказало: да, пожалуйста, возьми это, Натт, сейчас.

Но Натт уже отстранялся, его улыбка была виноватой, его руки скользили мягче по её мыльной коже.

— Я знал, что этот урок тебе понравится, девочка, — промурлыкал он. — Теперь мне помыть и твои волосы тоже?

Он, конечно, должен был, и когда эти большие руки буквально развернули её под водой, податливое, удовлетворённое тело Эллы охотно подчинилось. Прислоняясь к его твёрдой силе, и к — она вслух простонала — ощущению его когтей, скользящих нежно по её коже головы и прочёсывающих волосы.

О боги, это было чудесно, и Элла запрокинула голову и вздохнула. Чувствуя, как эти когти скользят осторожно и медленно через её волосы, вытягивая их длинными позади неё, а затем намыливая их, втирая мыло, снова вычёсывая.

Когда он закончил, Элла чувствовала себя свежей, чистой и новой, и, возможно, более расслабленной, чем была за многие годы. И когда Натт выпрыгнул из ванны — удивительно впечатляющий подвиг для того, кто всё ещё должен был быть раненым — и протянул к ней руку, она жадно взяла её и позволила ему вытащить её, оставляя воду течь по гладкому каменному полу.

Натт встряхнулся всем телом, а затем потянулся за тем, что выглядело как настоящее полотенце — достаточно большое, чтобы быть маленьким одеялом — и начал вытирать Эллу им. Начав с её лица, аккуратно проходясь по глазам и носу, а затем вниз по всё ещё напряжённым грудям и животу, и даже опустившись на колени, чтобы вытереть её ноги и ступни. Пока Элла лишь стояла там и смотрела, борясь с желанием проглотить подступающий, необъяснимый комок в горле.

— Теперь я одену тебя, — сказал Натт, когда он снова встал и перекинул влажное полотенце через обнажённые плечи Эллы, как плащ. — Идём.

Он не стал одеваться снова, а лишь схватил их одежду, свой мешок и фонарь, и повёл Эллу из комнаты. И так начался ещё один поход по извилистым безлюдным коридорам, с Наттом, совершенно голым на этот раз, пока он не привёл её в другую комнату. Комната с длинным прилавком, рядами полок и стоек позади, и — ноги Эллы замерли — ещё один орк.

Это был первый орк, которого она увидела в горе, помимо самого Натта, и он был огромным, хмурым и — Элла почувствовала, как отодвигается в сторону, ближе за обнажённую фигуру Натта — совершенно, поразительно отвратительным. Его лицо было суровым и в шрамах, волосы — тусклыми и сальными, а чёрные когти на прилавке перед ним почти напоминали изогнутые смертоносные когти птицы.

Натт, конечно, казался совершенно невозмутимым, и он бросил свои припасы и их одежду на прилавок с громким стуком.

— Брат, — сказал он, наклонив всё ещё влажную голову. — Мне нужно свободное пользование этой комнатой, на время. И я хочу получить то, что осталось от кладовой Гриск.

Узкие глаза орка были твёрдо устремлены на Эллу, бегая вверх-вниз по её фигуре, закутанной в полотенце, и она почувствовала, как её щёки вспыхнули — но наконец орк наклонился и вытащил большую стальную коробку из-под прилавка.

Она была покрыта странными узорами, и Элла с восхищением наблюдала, как когти орка перебирали их, следуя какому-то узору, пока крышка коробки не отскочила. Внутри была другая коробка, поменьше, сделанная из дерева, которую орк с почтением поднял обеими руками и поставил на прилавок между ними.

— Ты должен очень бережно обращаться с этим, Наттфарр, — сказал он, его голос был глубоким и хриплым. — Ты ещё не Говорящий.

— Скоро, Имир, — парировал Натт с беспечной улыбкой. — Ах, и когда мы закончим, я хочу, чтобы ты сжёг одежду моей женщины. Но сохрани её сапоги.

Орк кивнул, как будто это была совершенно обычная просьба, а затем пошаркал к двери. В то время как Натт сунул деревянную коробку под мышку и схватил свой фонарь, прежде чем повести Эллу вокруг прилавка, вглубь комнаты.

Это было действительно удивительное место, заполненное рядом за рядом длинных полок, каждая из этих полок была завалена нелепыми кучами — вещей. Горшки и сковородки, мешки с мукой и овсом, корзины с вяленым мясом и овощами. А теперь бочки, инструменты, оружие, рюкзаки и мехи для воды, похожие на те, что носил Натт, а затем ряды сапог и обуви. А затем — Натт остановил Эллу за собой — стопки мехов и тканей.

— Вот, — сказал он, улыбнувшись ей, аккуратно ставя фонарь и коробку на ближайшую полку. — Оставайся здесь.

С этими словами он сорвал огромное полотенце с плеч Эллы, оставив её стоять там совершенно обнажённой, а сам начал бегать вокруг неё, копаясь в кучах. Вытаскивая сначала один предмет, затем другой, нюхая его, качая головой. А потом снова бросая его обратно и подтягиваясь за чем-то ещё, какой-то юбкой, держа её перед всё более озадаченными глазами Эллы.

— Шерсть тебя не кусает? — спросил он, пристально осматривая её поверх неё, и когда Элла кивнула, он бросил её обратно. Устроив замечательный беспорядок, которым ворчливый орк Имир наверняка был бы недоволен, но Натт казался совершенно равнодушным и лишь схватил другой предмет с самого дна ближайшей стопки.

— Ах, — сказал он с удовлетворением. — Это, девочка, подойдёт.

Это, по-видимому, был какой-то мужской короткий килт, сделанный из прочной коричневой кожи. Он был достаточно коротким, чтобы даже не доходить до колен Эллы — и когда Натт низко повязал его вокруг её бёдер и застегнул кожаный ремешок, пришло такое же шокирующее осознание того, что там будет глубокий разрез сбоку, показывающий совершенно неприличные виды её обнажённого бедра с каждым её шагом.

— Я не могу… надеть это, Натт, — выдавила Элла, но он лишь закончил застегивать его, а затем отступил, нахмурившись, словно осматривая свою работу. А затем он решительно кивнул и снова начал рыться в кучах, устраивая ещё один ужасный беспорядок.

— Натт, — снова сказала Элла беспомощно, когда он схватил что-то ещё, а затем развернул это вокруг её плеч. Это был мягкий серый мех, похожий почти на волчью шкуру, и он сидел на ней как накидка, закрывая спину и плечи. Но спереди он едва скрывал её обнажённую грудь, даже после того, как Натт достал длинный кожаный ремешок, чтобы завязать его, и затянул туго.

— Хорошо, — сказал он, снова отступая, чтобы посмотреть, а затем — Элла ахнула — потянулся когтистой рукой под нижний край меха, чтобы близко и по-хозяйски обхватить её грудь. — Это скроет тебя, так что ты будешь чувствовать себя непринуждённо среди моих братьев — но я всё ещё смогу прикасаться к тебе, когда бы я ни пожелал.

Он казался глубоко удовлетворённым этим, оставив Эллу совершенно ошеломлённой, когда он наконец потянулся за той деревянной коробкой, которую дал ему орк. Открыв её, он обнажил содержимое, которое ярко блестело в свете лампы, и Элла поняла, что это… драгоценности. Кладовая Гриск, сказал он.

Натт с видимой осторожностью перебирал их, а затем достал то, что выглядело как большая свисающая серьга. Она была красиво и искусно выкована, сверкая золотом и зеленью — или, вернее, настоящими инкрустированными изумрудами, очень похожими на кольцо, которое блестело на его пальце.

Натт поднёс серьгу к лицу Эллы, поджав губы, почти как если бы он примерял её к её коже. А Элла держалась очень тихо, её глаза порхали, пульс участился. Натт вряд ли одолжил бы ей такую красивую вещь. Правда ведь?

Но Натт кивал, он был серьёзен, и его пальцы были осторожны, когда он наконец приблизил прекрасную серьгу и прикрепил её к уху Эллы.

— Наши драгоценности Гриск не часто носили во время этой войны, — сказал он, и она почувствовала, как он щёлкнул когтем по ней, послав сильную дрожь по её спине. — Но теперь пришло время снова их носить. Я хочу, чтобы у тебя была эта, для этой стороны, и… — он потянулся и достал другое, меньшее, более простое золотое кольцо другой рукой, — это, для другой.

Элла могла бы вздрогнуть, потому что никогда в жизни не носила разные серьги — но она лишь стояла неподвижно, её сердце замирало, пока Натт прикреплял вторую серьгу, а затем снова отступил, чтобы посмотреть на неё. Его глаза задумчиво прошлись вверх-вниз, когтистый палец рассеянно постукивал по подбородку.

— Ты позволишь мне проколоть твой нос, девочка, чтобы ты могла носить больше моих драгоценностей? — спросил он. — Или, может быть, здесь?

Под словом «здесь» он имел в виду сосок Эллы, потому что его рука снова потянулась под её мех и слегка потянула его. Оставив Эллу стоять с открытым ртом перед ним, представляя это, и чувствуя, как жар собирается в слишком многих неподобающих местах сразу.

— Конечно, я не позволю тебе сделать это, Натт, — сказала она, язык странно заплетался. — Я никогда не слышала о такой скандальной вещи.

И что должен был сказать Альфред, если его будущая жена сделает такую скандальную вещь, был невысказанным вопросом — и тем, который Натт, возможно, уловил, судя по внезапной отстранённости в его глазах. И Элла вспомнила, слишком поздно, о людях, и о войне, и о делах, которые ещё нужно решить. И да, она согласилась сделать это с Наттом, но ведь это не распространялось на такое…

— Тогда, может быть, это, — сказал Натт, его голос был очень гладким, когда он снова потянулся в деревянную коробку и достал две толстые, одинаковые, искусно сплетённые золотые цепочки. Гораздо более безобидные, чем настоящие пирсинги на сосках, по крайней мере, и Элла охотно наклонила голову, когда он опустил их холодный вес ей на шею, просовывая под накидку.

Но затем — Элла снова застыла — Натт приподнял одну из её грудей и уложил одну из цепочек близко и туго под ней. Затем он сделал то же самое с другой стороны, так что каждая цепочка теперь слегка приподнимала каждую грудь, почти как будто непристойно выставляя их на показ его глазам.

И Натт смотрел, приподнимая её мех, чтобы рассмотреть лучше, и снова потянулся, чтобы дёрнуть Эллу за торчащий, раскрасневшийся сосок своим когтем.

— Лучше, — сказал он. — Ты не находишь, девочка?

В его голосе был неоспоримый вызов, и когда Элла взглянула вниз на свой откровенно ужасный ансамбль, она снова обнаружила, что её лицо очень горячее, глаза не могли встретиться с его. Конечно, это не было лучше, даже если он одолжил ей такие захватывающие дух драгоценности. Это было непристойно, неприлично и неотесано, она была едва одета, полностью на виду, она выглядела как…

— Идём, — сказал Натт, схватив её за руку, и Элла позволила ему увлечь её дальше в комнату, к самой задней её части. Туда, где было, к удивлению Эллы, большое серебряное зеркало, прислонённое к стене.

Оно казалось сделанным людьми и выглядело так, словно видело лучшие времена. Но когда Натт подвёл Эллу, чтобы она встала перед ним, и поднял свой фонарь, она могла видеть отражение так же чётко, как если бы это был другой человек, стоящий перед ней.

И, возможно — это был другой человек. Человек с веснушками, с длинными, дикими рыжеватыми волосами, уже осветлёнными солнцем. Человек, одетый в кожу и мех, с золотом и яркой вспышкой зелёного, свисающими с её ушей. Человек с ещё большим количеством золотых цепочек, перекрещённых на груди, поблёскивающих там, где мех не совсем закрывал, намекая на что-то под ними.

Там было так много обнажённой кожи — обнажённые ноги, обнажённые руки, живот полностью открыт от груди до бёдер — но, возможно, это почти подходило дикой, яркоглазой женщине, такой как эта. Женщине, которая смотрела на огромного, всё ещё обнажённого орка рядом с ней и протягивала бледную руку, чтобы притянуть его поближе.

И когда орк встал позади дикой женщины в рамке, его огромные когтистые руки легли по обе стороны от её обнажённой талии, раскрасневшиеся губы женщины приоткрылись, её полуобнажённое тело откинулось назад к нему. Вздыхая, когда руки орка медленно скользнули вверх, чтобы лечь горячо и привычно на каждую грудь, его когти намеренно прочертили линии по плетёному золоту, вибрируя глубоко в её кожу.

Женщина издала беспомощный, сдавленный стон и откинула голову на обнажённое плечо орка. Движение, которое открыло кучу слабых красных царапин на её шее, где зубы орка кусали и дразнили её. Не совсем укусы, по крайней мере, не пока — но всё же верное, шокирующее доказательство его собственности и их удовольствия вместе.

— Видишь, — пробормотал орк, горячо и близко в ухо женщины, — как мои драгоценности на твоих сосках могут радовать тебя?

Слова были совершенно дерзкими, дополненные резким, волнующим щелчком острых зубов орка по золотому кольцу в её ухе. Но дикая женщина лишь снова простонала, её ресницы затрепетали, её рука потянулась назад, чтобы схватить позади себя горячее, мускулистое голое бедро орка. И когда смертоносная рука орка переместилась к сердцу женщины, она даже не вздрогнула, а лишь смотрела, как он расстегнул мех на её плечах и позволил ему упасть, открываясь свету.

Зрелище под ним было совершенно непристойным, полная, бледная грудь женщины, закованная в золото и полностью обнажённая для огромных рук орка. И их округлые тяжести дрожали и вздымались под его прикосновениями, выпячивая раскрасневшиеся соски в его голодные когтистые пальцы, и женщина в зеркале лишь снова простонала и прикусила красную губу острым белым зубом, пока наблюдала.

— Это радует тебя? — промурлыкал орк, его голос был хриплым шёлковым объятием. — Скажи, девочка.

Девочка. И внезапно пришла резкая, подёргивающаяся правда, что эта дикая, распутная, бесстыдная женщина в зеркале — это она. Это Элла Ридделл, наследница, обручённая с лордом, и она не должна была так выглядеть, ей не разрешалось быть такой, она не могла…

Элла развернулась, прочь, её тело рефлекторно стремилось к двери — но Натт был здесь, близко, в безопасности. И когда он прижал её дрожащую фигуру к своей мощной силе, она почувствовала, как цепляется за него, и борется с ним, она должна была уйти, она должна была быть леди…

— Тш-ш, девочка, — сказал голос Натта, низко в её ухо. — Не от чего бежать. Нечего бояться. Я буду хранить тебя в безопасности.

Тело Эллы, казалось, обмякло против него, но она покачала головой, зажмурилась.

— А что, если они узнают, Натт, — прошептала она. — А что, если увидят.

И видения, марширующие за её глазами, были не только об Альфреде и его людях, но и о её матери. Её соседях. Всех её коллегах и знакомых, всех людях, которые знали, что Элла Ридделл — порядочная, уравновешенная, респектабельная. Наследница, вскоре настоящая леди.

— Не узнают, — ответил Натт, жёстче, чем прежде. — Ты будешь в безопасности здесь со мной, чтобы быть такой, какая ты есть. Эта правда наша, и твоя. Это не имеет никакого отношения к ним.

Это было необъяснимо утешительно, его яростные слова, его яростные руки вокруг неё. Его руки, теперь поднявшиеся к её лицу, наклонившие его, чтобы смотреть в его сверкающие чёрные глаза.

— Ты самый прекрасный дар, который когда-либо видели мои глаза, — сказал он, тихо, сосредоточенно. — Ты яркая драгоценность, пламя зимой, клинок, только что из кузницы. Будет чистой радостью ходить по моему дому рядом с тобой и выставлять напоказ такой редкий приз.

О. Остаток напряжения исчез из тела Эллы в одно мгновение, и она почувствовала, как её лицо нагревается, глаза опускаются от интенсивности его взгляда.

— Вы, орки, — сказала она немного сдавленно, — совершенно порочные создания, Наттфарр.

Он издал кривую усмешку, его рука скользнула с явным одобрением по её обнажённой спине, потому что он знал, что он её заполучил, мерзавец. И Элла, казалось, даже не могла спорить, а лишь сделала укрепляющий вздох и снова подняла глаза к его лицу.

— Так что дальше?

Улыбка Натта была медленной, острой, славно порочной.

— Дальше ты пойдёшь, — сказал он, — и познакомишься с моей родней.