И я понял, как мы одиноки: и в борьбе за свою жизнь, и даже в отчаянном тайном замысле, который спрятан глубоко в наших сердцах.
Залман Градовский,
записки зондеркоммандо Освенцима
Я вновь открываю «Треблинку», и на этот раз, я уверен, что мне хватит сил и смелости дочитать ее до конца прежде, чем завершится день, потому как окончание книги будет выходом из ада для богоизбранного народа
Франсуа Моръяк
Pro captu lectoris habent sua fata libelli[6]
Terentianus Maurus
1966 год во Франции был, безусловно, годом скандала «Треблинки». Публикация этого романа спровоцировала настоящее землетрясение, навсегда изменив литературный и исторический пейзаж, обнажив болезненные разломы и слепые места в совсем недавней, не до конца еще устоявшейся и неостывшей памяти.
Роман-бестселлер. Тираж «Треблинки» допечатывался 17 раз. В течении года распродано 175 тысяч экземпляров. «Треблинка» не сходила со страниц журналов, дебаты о ней заполняли радио эфир, парижская интеллигенция раскололась на два непримиримых лагеря. В ожесточенных дебатах участвовал и автор «Треблинки», внешне невозмутимый, «с улыбкой волка»[7]и неизменной сигарой во рту. Автору, никому тогда неизвестному журналисту Жану-Франсуа Штайнеру, в момент выхода книги было всего 28 лет.
Жан-Франсуа Штайнер родился в 1938 году, и был сыном польского еврея, натурализовавшегося во Франции, и француженки, которая приняла иудаизм незадолго до свадьбы. Его отец, Кадми Коэн, активный сионист, адвокат, автор нескольких книг был арестован десятого декабря 1941 года вместе с другими видными еврейскими деятелями и заключен в транзитный лагерь Руалье в Компьене. В лагере он нашел благодатную трибуну для публичных выступлений: читал лекции о судьбе еврейства, говорил о героизме, клеймил покорность и унизительное «сознание гетто», как подлинных врагов возрождения еврейского народа. В лагере же, заручаясь поддержкой еврейских интеллектуалов, питавших надежду, что правительству Виши на тот момент выгодно создание еврейского государства, он основал сионистское движение «Масада». Лекции были позже напечатаны и распространялись как анонимный памфлет движения, именно благодаря этому осевшему в архивах буклету, мы можем восстановить полную воодушевления речь Коэна:
«Мои дорогие компатриоты, мы должны заставить людей понять, почему наше движение зарождается именно в концентрационном лагере. Я не знаю, какой мотив преследует враг, держа нас в заключении. <…> Но если он это делает, дабы подорвать наш дух, подавить наше моральное сопротивление, уничтожить волю к жизни и к борьбе, то враг жестоко ошибается. <…> и я не испытываю ненависти к тому, кто бросил нас в этот ад.
Я даже благодарен ему за то, что он вернул нам себя. <…> Именно здесь, терзаемые голодом, дрожа от холода и объятые ужасом, мы способны оценить наши истинные возможности. Окруженные колючей проволокой, лишенные свободы, пространства и даже надежды — мы не упали духом, а, напротив, воспарили сердцем»[8].
В 1942 году Коэну удается выйти из лагеря и передать петицию главе кабинета маршала Петена, в которой утверждалось, что создание еврейского государства «даст возможность евреям покинуть Францию, с той эффективностью, как того требуют немцы, но более гуманным путем, по собственному желанию и согласно международному соглашению, а не прибегая к жестокости, рассовывая людей в вагоны для скота, что, безусловно, подрывает престиж Франции за рубежом»[9]. В 1943 году Коэн напишет уже напрямую Маршалу Петену, предостерегая его о том, что активный антисемитизм и антиеврейские меры, будут иметь для страны — в случае компромиссного мира, к которому так стремился режим Виши — непоправимые последствия.
В начале 1944 года, находясь под постоянным наблюдением Гестапо, Коэн был вновь арестован, отправлен в лагерь Дранси, откуда 27 марта депортирован в Освенцим. Его трое детей, рожденные от французской матери, депортации избежали.
Жану-Франсуа на момент исчезновения отца было 5 лет. В 18 лет он уезжает в Израиль, где год живет в кибуце, а затем отправляется в Алжир служить в парашютных войсках. В армии его все называют Штайнер, по фамилии воспитавшего его отчима. Этой же фамилией он начнет, после возвращения в Париж, подписывать свои статьи, хотя увлечение героизмом и критику покорности он, безусловно, черпает из книг и из сохранившихся речей своего отца. Собственно им обоим, отцу и отчиму, автор и посвящает свой роман: «Памяти Кадми Коэна, который дал мне жизнь и Озиоса Штайнера, который научил меня ее любить».
Первые аккорды скандала «Треблинки» разыгрываются еще до выхода книги, после публикации в журнале Ле Нуво Кандид (Le nouveau Candide) от 14 марта 1966 интервью Жана-Франсуа Штайнера[10]. Журнал, безусловно, стремился создать провокацию и преподать роман как грядущую сенсацию. Его редактор даже не постеснялся проявить излишний моветон: на обложке номера была изображена свастика, а заглавие гласило: «Евреи, то о чем мы раньше не осмеливались сказать».
«Стыд за те шесть миллионов, что позволили гнать себя, как овец, на убой» — Штайнер журналу Ле Нуво Кандид.
В интервью Штайнер признавался, что его всегда преследовал стыд, что он сын народа, позволившего себя уничтожить; «стыд за те шесть миллионов, что позволили гнать себя, как овец, на убой». Впрочем, злосчастное сравнение народа с беззащитными животными, за которое ухватятся критики Штайнера, изначально принадлежало не ему, а герою партизанского движения вильнюсского гетто, большому поэту Аббе Ковнеру. Он произнес эту фразу во время собрания активистов гетто в ночь на 31 декабря 1941 года, Штайнер подробно опишет эту встречу в своей книге. Тогда, обращаясь к еврейской молодежи, Ковнер говорил о необходимости сопротивления: «Нас не удастся увести на убой, как овец! <…> Братья! Лучше пасть борцами за свободу, чем жить милостью убийц». Позже Ковнер не однажды повторит, что сожалеет об этой фразе, но и в своих послевоенных размышлениях, он часто будет возвращаться к теме пассивности еврейского народа.
В марте 1964 года журнал Французской ассоциации еврейских врачей опубликовал перевод статьи Ковнера «Чудо в отречении»[11], эта статья глубоко затронула Штайнера и стала отправной точкой для его романа. Ковнер писал о стыде, который он испытывал, смотря как люди шли на смерть, не сопротивляясь злосчастной судьбе: «Евреи исчезали, как покорное стадо, как овцы»[12]. Дело в том, что евреи умирали морально, — считал Ковнер, — прежде чем умереть физически; они позволяли себя уничтожать, потому как уже вообразили себя уничтоженными. Настоящая трагедия, по мнению Ковнера, была в отречении, в отказе от жизни. В этой же статье, Ковнер говорил о том, что еврейское сопротивление, безусловно, недооценено и не воспето, тогда как остальные народы, выпячивая и восхваляя подвиги нескольких героев, задвигают на задний план и замалчивают пассивность большинства. Именно за эту мысль ухватился Штайнер, пытаясь объяснить — сначала самому себе, — как из покорности и смирения, в самом эпицентре системы уничтожения, рождается бунт и надежда на жизнь. Тогда он начал искать реальную фабулу, чтобы выстроить будущий роман.
«Варшавское восстание меня не удовлетворяло. В еврейской традиции, — объясняет он, — важно не то как кто-то погибает, а то, что кто-то остается жить, чтобы свидетельствовать. Организовав восстание, герои Варшавы выбирали лишь способ своей неминуемой смерти — умереть с оружием в руках, а не в газовой камере — но выбирая смерть, они, в какой-то мере, приняли ее, смирились с ней. <…>. Восстание Треблинки <…> показалось мне очень отличным, от варшавского. Человек, который пробуждается в бараке, и знает, что сегодня состоится бунт, он бежит к окну и видит за колючей проволокой: поля, легкий туман поднимающийся над пролеском, и затем, вдруг, красный шар встающего солнца. И он сам себе говорит: «Сегодня, у меня будет все это». <…> Восстание в варшавском гетто полно отчаяния и грусти. Оно закончилось истреблением гетто, тогда как восстание в Треблинке закончилось побегом шестисот человек. Многие знали, что им суждено умереть, но они устраивали мятеж затем, чтобы жить»[13].
«Зачем писать еще одну книгу о лагерях, ведь их столько уже написано»? — Журнал Ле Нуво Кандид.
Французские журналы и издательства, действительно, с первых месяцев после освобождения лагерей были заполнены воспоминаниями бывших узников: только за три послевоенных года, с 1945 по 1948 их было напечатано больше сотни[14]. Обществу казалось, что оно знало все, тогда как это «все» хотелось забыть, лагерный нарратив отпугивал, наводил ужас и отторжение! В ответ Штайнер парирует: «Да, о концентрационных лагерях было написано много <…> тысячи и тысячи свидетельств. А вот о лагерях уничтожения до сих пор написано слишком мало»[15].
Это утверждение, есть ни что иное как желание молодого автора поставить ударение на особенной, отличной от остальных народов, вовлеченных во вторую мировую войну, судьбе евреев. Франция, считавшая себя преемницей героической «Сражающийся Франции», возглавляемой в войну Де Голлем, долго рассматривала геноцид еврейского народа в универсальном антифашистском регистре. Холокост представлялся как одно из множественных преступлений нацистского режима и не дистанцировался от депортации участников Сопротивления в концентрационные лагеря.
Ключевым моментом для осознания, включения лагеря в коллективную память, была публикация во Франции фундаментального произведения «Концентрационный мир», написанного в 1946 году Давидом Руссе, участником движения Сопротивления, депортированным в лагерь Бухенвальд. Эта книга, создающая обобщающую концепцию нацистской лагерной системы (концентрационный мир — единый для всех), имела влияние как на обывателя, так и на научные исследования. Производным от «концентрационного мира» стал термин, «концентрационная литература» — литература о лагерях. Последний, вытесненный более объемным определением «литература-свидетельство», исчез из обихода лишь в 1990 годах, когда стало очевидно, что одними концентрационными лагерями преступления против человечества в XX веке не ограничились.
Уже заглавие романа Штайнера «Треблинка: восстание в лагере уничтожения» подчеркивало, что книга рассказывает отличную историю, от той, о которой французы уже были наслышаны и начитаны. На суперобложке в первом издании значилось: «Мужчинам, женщинам и детям, отправленным в этот лагерь, не было суждено работать вплоть до потери человеческого вида, вплоть до того, как они выдыхались физически и нравственно. Им было суждено просто умереть».
Раньше этого не замечали, раньше об этом не говорили.
Спустя двадцать лет после публикации «Концентрационного мира», скандал вокруг Треблинки породил первую во Франции дискуссию о разнице между двумя типами лагерей, разницы между судьбами красных треугольников — политических заключенных, и треугольников желтых — евреев. Тысячи читателей проникли в самый эпицентр «окончательного решения еврейского вопроса», в столь невообразимую и не в столь давнюю реальность. Ведь в 1966 году, после восстания в Треблинке прошло 23 года, свидетели были живы, но ни пережитая ими катастрофа, ни совершенный ими подвиг все еще не вошли в историю.
Книга рассказывала о нерассказанной доныне войне — войне нацистов против евреев, войне смерти против жизни: «И никогда не забывай, — говорит один из персонажей «Треблинки» своему сыну, — что не как людей немцы хотели уничтожить нас, а как народ <…>»[16].
В романе Штайнера ясно прочитывалось, что так как нацисты имели по отношению к евреям особый план о тотальном уничтожении, в корне отличный от цели заключения в концентрационные лагеря их политических врагов и нарушителей закона, то и узники Треблинки разрабатывали восстание, не просто преследуя общие антифашистские цели, а ради возвращения к специфически еврейской идентификации, ради гордости называться евреями:
«<…> над нашим народом нависла двойная угроза. Во-первых, физическая угроза уничтожения. Но есть еще и моральная угроза, которая даже серьезнее первой, — это как нас уничтожают. Если ни один еврей не окажет сопротивления, кто же захочет когда-нибудь снова быть евреем? Со времени разрушения Храма и героической обороны Масады вся наша история — это сплошное уничтожение и беспомощность. Если нас сейчас истребят, как мы можем надеяться, что новое поколение, которое родится в стране Израиля, будет сильным и смелым? В чем будет оно искать источник героизма?»
Появление на литературной сцене Жана-Франсуа Штайнера было первым знаком смены поколений. Его голос был услышан, так как в нем нуждались, прежде всего, такие же молодые люди как и он, дети тех, кто был задушен в газовых камерах. Эти повзрослевшие дети состояли в кровном родстве с Освенцимом, но они выросли в послевоенные годы, когда представления о геноциде были размыты, а окончательная, безвозвратная депортация покрыта тишиной. «Я ни о чем не сожалею, потому что я прав. Я прав, потому что мне 28 лет»[17] — заявлял Штайнер в ответ на обрушившуюся на него критику. Для молодого поколения этот роман был точкой возврата в прошлое точкой обретения памяти и чести исчезнувших отцов.
В дебатах, состоявшихся в журнале Ля Нувель пресс (La nouvelle presse), Штайнер обращается к бывшему узнику Освенцима, председателю Содружества депортированных евреев Марсо Вильнеру: «Только евреи могли пережить это событие таким образом: долгие страдания, погружение в ад, и затем — неудержимый подъем». Реакция Марсо Вильнера незамедлительна: «Представление об иудаизме этого сына депортированного привела его к тому, что он вообразил геноцид как событие исключительно еврейское». Штайнер опустился до «расизма наоборот», абсолютно отделяя судьбу евреев от участи других людей. Ответ Штайнера: «Может быть, это и есть — история людей, но для меня она является, прежде всего, — историей евреев»[18]. Ярым обвинителем «Треблинки» выступает Давид Руссе, автор «Концентрационного мира». Голоса бывшего депортированного еврея Вильнера и депортированного не еврея Руссе звучат в унисон, защищая одну и туже точку зрения: между концентрационным лагерем и лагерем уничтожения нет различия в сущности насилия, а есть различие в степени насилия. «Лагерный мир представлен [Штайнером] как наказание и искупление еврейского народа», — рассуждает Руссе — таким образом он перенял, сам того не замечая, образ еврейского партикуляризма, созданный нацистами. И если восстание в лагере уничтожения не имеет ничего общего с восстанием в нееврейском лагере, как он абсурдно заявляет, то «мы имеем дело не с восстанием угнетенных против агрессора, но с проявлением такого явления как “обратная ненависть”»[19].
Главным защитником книги в том, 1966 году, выступает историк Пьер Видаль-Наке. В газете Ле Монд (Le Monde) от 2 мая он пишет, что нельзя делать из евреев Треблинки «польских антифашистов иудейского вероисповедания», так же как нельзя приравнивать восстание зондеркоманды в Освенциме к захвату власти узниками Бухенвальда. Неделю спустя он сталкивается в дебатах с Руссе и сразу заявляет, что ни в коем случае невозможно уподоблять уничтожение евреев другим преступлениям нацизма. Реплика Руссе: «Я никогда не утверждал, что была одна и та же мера в том, как страдало еврейство и в том, что пережили мы, другие депортированные. Но одно утверждать, что евреи были обозначены нацистами как особенные, избранные жертвы, а другое утверждать, что они вели себя иначе чем не евреи». Была ли разница между этими лагерями, да, в первых террор был более глубоким. На что Видаль-Наке отвечает, что важна не разница в степени террора, важна «разница в сущности между этими двумя типами лагерей, предназначение было неодинаковым»[20].
Специалист по Древней Греции, Пьер Видаль-Наке также принадлежал к поколению сирот Освенцима. Его родители исчезли, когда ему было 14 лет. В своих воспоминаниях он расскажет, что именно «Треблинка» заставила его переосмыслить судьбу еврейского народа, это была книга-инициация, именно она навела его «на путь, не имевший возврата». Путь этот путь привел его к активной деятельности против отрицателей Холокоста, к публикации книги «Убийцы памяти», а также трехтомного труда «Евреи, память и настоящее». Позже Видаль-Наке изменит свое мнение о романе, так как сочтет, что свидетельства выживших и лагерная реальность были недозволительно изменены автором, но он всегда будет подчеркивать, что именно Треблинка заставила его абсолютно переориентировать свои исследования:
«<…> в течение многих лет я не делал кардинального различия между концентрационными лагерями и лагерями смерти. <…> эта книга позволила мне понять, чем именно был лагерь уничтожения. Становление историка зачастую происходит не только благодаря изучению исторических документов. В работе историка, а уж тем более в его жизни, есть доля иррационального»[21].
«Почему о лагерях уничтожения так долго избегали говорить?» — журнал Ле Нуво Кандид.
Ответ Штайнера: «так как в этих лагерях, сами жертвы, сами евреи, были соучастниками преступления. Немцы устроили машину уничтожения таким образом, что им практически ничего не надо было делать. <…> Евреи встречали депортированных на платформе при выходе из поезда, они присутствовали при раздевании. <…> Они выгружали трупы из газовых камер, выдирали золотые зубы <…>. Этот скандальный аспект лагерей уничтожения, обнажавший тот факт, что жертвы были соучастниками преступников, предпочитали замалчивать».
Следующий вопрос журналиста: «Эти евреи, которые помогали немцам убивать евреев, они — предатели»?
Ответ Штайнера: «Ни в коем случае. Те, кто выбирали жизнь, тогда как вся их семья, их друзья, были отправлены на смерть; те, кто становились соучастниками уничтожения, вместо того чтобы умереть, были приговорены прожить страдания еврейского народа свыше меры самого уничтожения»[22].
Поставив ребром вопрос о покорном участии евреев в собственном геноциде, автор сам способствовал тому, что книга, задумывающаяся им изначально, как свидетельство о еврейском сопротивлении, была прочитана как книга о пассивности и преступном содействии. Образ соглашающиеся, покорной, готовой на сотрудничество со своим убийцей, жертвы возмутил общественность.
В спор включается историк, еврейский партизан, узник Яновского концентрационного лагеря под Львовом, Михал Борвич. Он критикует рекламную подачу книги, ее коммерческую суть: «Смешивая свидетельства, известные и доступные вот уже двадцать лет, автор придает им пикантность и подает как новость, согласно старой истине: если собака укусит человека, это — банальное происшествие, если человек укусит собаку, то это уже сообщение для передовицы»[23]. Борвич с 1945 по 1947 год работал в Центральной еврейской комиссии в Кракове, которая занималась сбором документов и свидетельств о геноциде. Говоря об известности и доступности свидетельств, он, скорее всего, имеет ввиду, свидетельство героя Треблинки Янкеля Верника, опубликованное в Польше еще во время оккупации, в 1944 году. Справедливости ради, надо заметить, что прекрасный текст «Год в Треблинке» Верника, был переведен и опубликован во Франции лишь в 2012 году, а вплоть до этого, о нем знал лишь узкий круг исследователей.
«Штайнер задается вопросом управления лагеря заключенными, он показывает, что лагерь функционировал благодаря заключенным и говорит, что он тем самым нарушает неудобную тишину — это смешно» — пишет автор «Концентрационного мира» Руссе. «Так называемый, коллаборационизм евреев, — продолжает он, — был присущ всему миру концентрационных лагерей, у заключенных просто не было выбора; сотрудничество с аппаратом СС — фундаментальная истина для всех лагерей, будь они еврейскими или нееврейскими. Именно в этом основная тема всей концентрационной литературы». Дебаты открыты с 1945 года, и они никогда не закрывались. <…> Моральные проблемы, которые предполагают расовые и остальные лагеря — схожи»[24].
Критики обвиняют Штайнера в том, что он написал не роман-исследование, как того следовало ожидать от автора, не прошедшего лагеря, то есть, не являющегося прямым свидетелем, а прибег к истории восстания в Треблинке, дабы наглядно воплотить свою гипотезу, свое видение вещей, проиллюстрировать заранее сложившийся у него в голове сценарий. «Порой кажется, что положение евреев при нацизме интересует автора, лишь как доведенное до крайности выражение еврейской ментальности, которую он рассматривает по следующей формуле: «Если иноверец тебя ударит, не отвечай, тогда он оставит тебя жить». Преследуемый этой идеей, автор развивает свою двойственную философию иудаизма, наиболее адекватную реализацию которой, как ему кажется, он нашел в трагедии Треблинки»[25].
Руссе замечает, что тех евреев, которые не подходят под концепцию автора, Штайнер просто превращает в неевреев. И он приводит в пример руководителя восстания в Треблинке, представленного как ассимилированного еврея, потерянного для иудаизма.
Борвич также упрекает Штайнера, что представленные им евреи не имеют духа сопротивления, а если и имеют, то они отошли от иудаизма. «Апогеем, символом иудаизма, он показывает в Польше Генса, служащего в полиции гетто в Вильне. Однако еще до начала войны, Генс абсолютно разорвал с еврейской общиной. Послушайте, все деформировано Штайнером. Он мешает факты и делает из них идеологически направленный «дайджест»[26].
Ожесточенные дебаты доходят до того, что автора начинают обвинять в антисемитизме, роман клеймят за возвращение в обиход старого клише о трусости евреев: «Образ еврея, который дает Штайнер, совпадает с тем, которым размахивает антисемит». Леон Поляков, специалист в области антисемитизма, выступавший экспертом на Нюренбергском процессе, публикует детальный, подробный анализ «Треблинки». В нем он анализирует фактические ошибки, а также приходит к выводу, что в книге присутствует некоторая «эстетизация» эсэсовцев, которая контрастирует с принижающим описанием депортированных[27].
Опасное утверждение о том, что евреи принимали прямое участие в геноциде собственного народа, ведет к принижению, к размыванию вины нацистов и является, безусловно, благодатной темой для отрицателей Холокоста.
Так, сразу после публикации «Треблинки», тезису об евреях, опустившихся вплоть до сотрудничества с собственными палачами, вовсю аплодирует журнал Ривароль (Rivarol). Этот журнал был основан верным маршалу Петену адвокатом Рене Мальявином, активно выступавшим за амнистию осужденных коллаборационистов, и он до сих пор благополучно выходит во Франции, являясь бессменной трибуной крайне правых.
В конце 1960 годов в Европе уже вовсю зарождается движение отрицателей Холокоста. Поль Рассинье, один из его отцов-основателей тут же реагирует на поднявшийся вокруг «Треблинки» шум в одном из своих писем: «На прошлой неделе в Париже вышла книга, которая подтверждает мои предположения о лагерях. Ее автор — молодой еврей, а потому его превозносят до небес, тогда как меня только порицают и клеймят»[28].
«Треблинка» Штайнера даже цитировалась в литературных произведениях. В 1967 году выходит книга Ромена Гари «Пляска Чингиз-Хаима», герой которой заявляет с горьким сарказмом: «Впрочем, всему миру известно, что евреев никто не убивал. Они умерли добровольно. Я слежу за всеми новинками, можете мне поверить, только это и делаю, и буквально только что обнаружил в книге некоего Жана Франсуа Стейнера «Треблинка» весьма доказательные утверждения: мы, оказывается, выстраивались в очередь в газовые камеры. Да, кое-где in extremis, то есть в последний момент, кое-кто пытался возмутиться, в Варшавском гетто в частности, но большинство, как правило, выражало полную готовность, послушание и волю к уходу из этого мира. Потому что была жажда умереть. Это было коллективное самоубийство, ни больше и ни меньше»[29].
Наверняка полемика вокруг «Треблинки» еще долго бы оживляла парижский литературный пейзаж, если спустя пол года после публикации романа Штайнера, не вышел бы французский перевод книги Ханны Арендт «Эйхман в Иерусалиме». А потому именно на эту книгу обрушатся последние гневные аккорды уходящего 1966 года.
В этом эссе вновь поднимается и тема пассивности, и тема сотрудничества евреев с нацистами. В конце октября, Ле Нувель Обсерватер (Le Nouvel Observateur) публикует короткий отрывок, в котором Арендт рассуждает о предательстве элит: «Где бы ни жили евреи, у них были свои признанные лидеры, и почти все из них — за малым исключением — тем или иным образом, по той или иной причине сотрудничали с нацистами»[30].
Последовавшая реакция была предсказуемо болезненной. Спустя несколько дней в прессе появляется коллективное письмо, подписанное видными французскими профессорами, возмущенными дерзостью мадам Арендт, которая опустилась до заявления, что «убийцы не несут моральной ответственности» и что «жертвы, так сказать, убивали себя сами»[31]. Таким образом, обвинения, представленные несколькими месяцами раннее Штайнеру, закручиваются по спирали, выходят на следующий круг и возводятся во вторую степень.
В конце 1960 годов обществу еще было трудно воспринять, что жертва и ее палач, белое пятно и черное, обязательно сливаются на границе в невнятную серую зону, где моральные принципы стираются или отсутствуют вовсе. Эта непростая истина будет принята только из уст Примо Леви, по праву считающегося в Европе основным свидетелем Холокоста. В 1986 году он напишет эссе «Канувшие и спасенные», где рассуждает о сотрудничестве лагерников с их тюремщиками и где вводит понятие «серой зоны». Эта самая тяжелая и безысходная книга Примо Леви, она же его последняя книга[32]. Через год после ее выхода он совершает самоубийство, сбросившись с лестничной клетки своего дома.
«Мы имеем дело с утонченной, искусственной, расчетливой деформацией истории» — М. Борвич о романе «Треблинка».
Спустя год после появления «Треблинки» во Франции под редакцией Мириам Нович, сотрудника израильского Дома бойцов гетто, публикуется книга «Правда о Треблинке»[33]. Мириам Нович присутствовала на процессе десяти эсесовцев Треблинки, который проходил с октября 1964 по сентябрь 1965 в Дюссельдорфе и входила в комитет по установке памятника жертвам Треблинки. В предисловии к книге она пишет: «Штайнер представляет заключенных Треблинки как опустившихся “диких животных”, как “приспешников” эсесовцев, профессией которых было — убивать. А затем он их “поднимает до высот” — как “величественных героев”, которые сражаются за “трехтысячелетний идеал”. Я лично знаю выживших в Треблинке, и мы часто говорим с ними о лагере. В действительности, они ни “опускались до такого низа”, ни “поднимались до таких высот”. Они просто оставались людьми. И это важно».
Сама книга представляла собой анализ романа Штайнера, проделанный выжившими свидетелями Треблинки. Те из них, с кем встречался Штайнер, ознакомившись с книгой, не узнали в романе самих себя и осудили автора за искажении своих слов. Их вердикт однозначен: «Треблинка — не документ, а роман, основанный на предвзятом предубеждении».
В книге было также напечатано письмо Ришара Глазара, одного из главных свидетелей великого фильма «Шоа»[34], в котором он замечает: «Автор слишком увлекается повествованием». Роман Штайнера, действительно, прекрасно написан, он увлекает почти детективной продуманностью, он держит в психологическом напряжении, ведет и не отпускает читателя. Но ведет читателя именно роман, а не реальность, не история.
Таким образом, «Треблинка» Штайнера положила начало еще одному важному спору, ведущемуся до сих пор. Каковы отношения литературы и истории? Где проходит грань между вымыслом и фальсификацией? Имеет ли автор право изменять слова свидетелей, прибегать к деформации фактов? И не играет ли иногда литература в плохую игру с историей, отправляясь на поиски коммерческого успеха, завлекая читателя?
В любом случае, «Треблинка» это — роман, а не свидетельство; его нельзя читать как исторический документ. По счастливому ли совпадению, но том же 1966 году в свет вышло еще две книги, где свидетели своих слов не узнали.
Трумен Капоте, записав и изучив показания двух ожидающих смертной казни преступников, публикует «Хладнокровное убийство», а Анатолий Кузнецов — роман-документ «Бабий Яр». Правда в последнем произведении, свидетели себя не узнали вовсе не из-за фривольности автора, а из-за повышенного внимания к их словам советской цензуры, которая внимательно дозировала информацию о расстрелах в «Бабьем Яру» и просто перекроила роман по удобному ей фасону.
Скандал, разыгравшийся в 1966 г. вокруг «Треблинки», показывает, что в то время во Франции память о геноциде была слишком еще болезненной и не зарубцевавшейся, и в тоже время уже на свой манер структурированной. Однако опоры, на которых она держалась, были достаточно хрупкими, потому как одна книга — а точнее все-таки две, потому как эссе Ханны Арендт подоспело как раз вовремя — смогла их подорвать.
Эти две книги перевернули устоявшееся и удобное для общества видение вещей. Они зародили сомнение, сместили разлинованные в сознании четкие линии. Франция медленно, но верно двинулась в сторону нового режима памяти, что означало пересмотр истории оккупации, осознание собственного сотрудничества с нацистами и прямой ответственности за геноцид французских евреев. Это медленное переосмысление, начавшееся с дискуссии о причастности евреев к геноциду собственного народа, выльется в начале 1970 годов в так называемую «Пакстонскую революцию». Публикация в 1973 году перевода книги американского исследователя Роберта Пакстона «Франция Виши» откроет дискуссию о коллаборационизме и об антисемитизме французов.
Таким образом, неоднозначный роман «Треблинка: восстание в лагере уничтожения», впервые поведавший французскому обывателю о лагере смерти, который имел теоретическую возможность умерщвлять до 5000 человек в час, отсекает новый этап в осознании того, чем был на самом деле геноцид, и готовит почву для революции памяти, которая завершится во Франции лишь в 1990 годах.
Только в 90-тых Франция окончательно вступит в новую эру памяти, признает себя ответственной за преступления режима Виши, а Жан Ширак произнесет столь ожидаемую от него и столь для него непростую речь на ипподроме Вель-Див, откуда производились депортации, об участии французов в геноциде еврейского народа.
Что же касается Жана-Франсуа Штайнера, то он войдет в историю как автор одной книги. Несмотря на сохраняемую им внешнюю невозмутимость, он тяжело пережил скандал «Треблинки». И хотя его до сих пор тянет к перу, от литературного поприща он намеренно отказался. Он живет в пригороде Парижа, и я благодарна ему за интересный разговор и изысканный обед на правом берегу Сены, под запах его неизменной сигары. Он искренне рад, что русскоязычный читатель сможет открыть для себя «Треблинку». А я в свою очередь, попрошу читателя с вниманием отнестись к книге, которую он держит в руках. Это — непростая книга, с непростой судьбой.
Ася Ковригина-Крейдич