Посвящаю памяти моего деда,

Мехамадиева Имамрази Шайхрадиевича (1918–1987),

Сравнительно недавно, в 2017 г., американский антиковед К. Андо (Университет Чикаго) сделал весьма оригинальный вывод о том, что историки эпохи Ренессанса и Просвещения, от Леонардо Бруни до Эдуарда Гиббона, не столько верили, сколько настаивали на идее падения Римской империи, настойчиво стремились утвердить её в умах читателей-современников, поскольку эта идея была важна и необходима для творческого становления самих историков. «Рим должен был пасть, чтобы породить современную Европу» (Rome had had to fall to produce the European present) — так условно К. Андо сформулировал смысл рассуждений историков эпохи Ренессанса и Просвещения, предполагавших, по его мнению, что территориальные государства в Европе возникли только благодаря исчезновению Римской империи, точнее — её западной половины. Как подчеркивает К. Андо, со времен Ренессанса любое исследование по истории Римской империи в IV–V вв., написанное на каком-либо из западноевропейских языков, неизбежно содержало в себе скрытую задачу: «объяснить… траекторию, ведущую от „тогда“ к „сейчас“» (…to explain… the trajectory that led from then 'til now)[1].

В таком случае, конечно же, идея упадка или падения Римской империи, её западной половины, неизбежно использовалась историками эпохи Ренессанса и Просвещения, а также последующими поколениями историков, вплоть до начала 1970-х гг., в качестве вполне удобной объяснительной модели, показывающей (но не доказывающей!), что империя пребывала в упадке, она переживала кризис и разложение всех своих внутренних структур и в конечном итоге пала под нашествием варваров. Результатом же падения стало рождение уже новой, раннесредневековой латиноязычной Европы.

Вместе с тем, как иронично отметил П. Диас, само по себе слово греческого происхождения «кризис» изначально подразумевало резкое обострение длительного хронического заболевания, от которого страдает тот или иной организм, т. е „по сути, говоря современными медицинскими терминами, — рецидив, возобновление болезни в виде более отчетливого и ощутимого проявления её симптомов[2]. Но, с учетом данной этимологии, мы можем признать, что в содержательном плане слово «кризис» логично предполагает наличие в организме неких внутренних, скрытых и, самое главное, длительных устойчивых симптомов, которые постепенно назревают, увеличиваются и затем, в какой-то определенный момент времени, внезапно нарушают привычный механизм функционирования организма, резко ухудшают его состояние.

Рассуждая с этих позиций и применяя медицинское истолкование к терминам «падение» и, как вариант, «упадок», мы можем подчеркнуть, что данные термины как нельзя лучше соответствовали идеологическим настроениям историков эпохи Ренессанса и Просвещения: империя пала, уступив место новой Европе, но империя пала потому, что она уже давно была ослаблена внутренним разложением своего организма, т. е. своих административно-территориальных, политических и социальных институтов.

Вместе с тем, как показала Т. Фюрер, идея падения, упадка и кризиса — это прежде всего модель литературного и риторического повествования, характерная для самой античной историографии, поскольку такие историки, как Геродот, Фукидид, Ксенофонт, Тит Ливий, Саллюстий и Тацит, в первую очередь интересовались теми периодами истории, когда древнегреческие города и римское государство пребывали в состоянии войны, эпидемии, падения морали и нравов, экономического разорения и внутренних политических междоусобиц.

По мнению Т. Фюрер, сосредоточенность историков эпохи классической Античности на проблемах упадка, кризиса и падения объясняется вполне простой причиной — они не отделяли мораль от государственных интересов, настаивали на неразрывной связи морали и государственного управления. Соответственно, им было выгодно рассказывать о разложении морали и нравственности и о гибельных последствиях этих процессов для государства и общества. Подобные сюжеты, по оценке Т. Фюрер, в большей степени отвечали литературно-художественным и эстетическим задачам греко-римских историков, рассуждения об упадке придавали их трудам более эмоциональное звучание.

Христианское же богословие, как отмечает Т. Фюрер, в отличие от языческой историографии, полагало, что любая мирская деятельность человека изначально греховна, поскольку она несет на себе печать первородного греха. Согласно тезису исследовательницы, христианские богословы активно восприняли модель упадка, разработанную в языческой историографии, но внесли в содержание этой модели важное изменение: разложение государства, а также распад общества, вражда и ненависть между людьми рассматривались не как следствие упадка морали, а, наоборот, как изначальное и единственно возможное состояние человеческой природы. Войны, разорения, бедность, голод и болезни неизбежно сопровождали, сопровождают и будут сопровождать повседневную жизнь людей — такова, по мнению Т. Фюрер, основа морально-этических рассуждений христианских богословов[3].

Наблюдения исследовательницы, в свою очередь, подсказывают, что последующая историография эпохи Ренессанса и Просвещения вполне органично усвоила идеологические настроения языческих и христианских историков эпохи Античности: идеи упадка, кризиса и падения, популярные у греко-римских авторов, повлияли и на интеллектуальную культуру Ренессанса и Просвещения, получили широкое распространение среди историков, живших в XIV–XVIII вв. В таком случае примечательна сама цикличность развития идеи упадка империи: греко-римские авторы, непосредственно жившие в Римской империи в IV–V вв., полагали и убеждали читателя, что их империя пребывает в упадке, тогда как авторы более поздних эпох тоже утверждали, что западная половина империи пребывала в непрерывном упадке и в конечном итоге пала под натиском варваров.

Но даже взгляд на историю поздней Римской империи как на некий промежуточный, переходный этап от классической Античности к раннему Средневековью, впервые высказанный в самом начале XX в. немецким исследователем А. Риглем и постепенно утвердившийся в историографии к середине XX в. во многом благодаря исследованиям А.-И. Марру[4], так и не смог преодолеть идею упадка и падения.

Μ. Формизано даже иронично назвал идею упадка «непреодолимой» (irresistible), полагая, что причина её устойчивости и распространенности в умах исследователей-антиковедов заключается в институциональных особенностях самого антиковедения как отрасли гуманитарного знания. Как проследил Μ. Формизано, в подавляющем большинстве случаев исследователи, занимающиеся проблемами поздней Античности, обращались к сюжетам этого периода после изучения греко-латинских текстов эпохи классической Античности. По мысли Μ. Формизано, исследователи позднеантичных сюжетов получили свое профильное историческое или филологическое образование на основе изучения текстов эпохи классической Античности и благодаря работе именно с классическими текстами приобрели свои профессиональные компетенции.

Как результат, по мнению Μ. Формизано, специалисты по поздней Античности неизбежно рассматривают свою область исследования как конец античной эпохи, итоговую фазу её развития, как условный промежуточный этап между классической Античностью и ранним Средневековьем, по сути — как некий переход от «законной», «полноценной» и общепризнанной Античности к эпохе раннего Средневековья. Тексты, созданные в период с III по VI в., рассматриваются не как самостоятельные и самодостаточные, обладающие собственной эстетической спецификой и художественной формой, а всего лишь как поздний, завершающий этап развития классической греко-латинской литературы[5].

Еще один процесс в современном антиковедении, отмеченный Μ. Формизано: специалисты по истории ранней христианской церкви воспринимают позднюю Античность как гибель языческого мира и рождение христианского, тогда как специалисты, работающие с трудами языческих авторов, воспринимают тексты этих авторов как прямое продолжение классической Античности, а христианские тексты — как совершенно другие литературные произведения, не имеющие никакого отношения к классической Античности и отвергающие её интеллектуальные традиции[6].

Соответственно, с учетом наблюдений Μ. Формизано и других исследователей, перечисленных выше, у нас возникает вопрос о том, можем ли мы рассматривать военную историю поздней Римской империи во второй половине IV в. как путь к неизбежному распаду и падению в пределах её западной половины и как путь к ослаблению (разорению, упадку, истощению) в пределах её восточной половины? Насколько обоснован, приемлем, а самое главное — целесообразен такой взгляд на события военной истории поздней Римской империи в период с 353 по 395 г., если мы ставим целью рассмотреть армию поздней Римской империи как совокупность отдельных войсковых подразделений? Другими словами, если в рамках периода 353–395 гг. мы ставим целью восстановить в хронологическом порядке историю тех войсковых подразделений, из которых состояла армия поздней Римской империи.

Несомненно, позднеримская военная организация включала в себя войсковые подразделения, но не сводилась к ним, тем не менее в данной монографии мы сознательно оставим за рамками обзора другие аспекты развития позднеримской военной организации и рассмотрим армию именно как совокупность войсковых подразделений.

Antiquity”? / Ed. by Μ. Fonnisano, Th. Fuhrer. Heidelberg, 2014. P. 9. В этом плане интересно отметить, что религиозные предпочтения греко-римских авторов, в свою очередь, тоже оказывают определенное влияние на современных исследователей, особенно в плане набора тех сюжетов, к которым обращаются современные исследователи. Например, как проследил в своем историографическом обзоре Х.-У. Вимер, П. Браун, работавший преимущественно с христианскими источниками, уделял много внимания богословской проблематике, деятельности святых и самому идеалу христианской святости в эпоху поздней Античности, различным обрядовым практикам христианства, считал саму христианизацию наиболее эпохальным и основополагающим процессом поздней Античности, в то время как Дж. Мэтьюз, активно изучающий правовые кодексы и труды языческих авторов, таких как Квинт Аврелий Симмах, предпочитает говорить о поздней Античности как о последней, завершающей фазе римской истории. Используя методы просопографин, Дж. Мэтьюз изучает деятельность и функции позднеримских административных структур, внутреннее устройство придворного аппарата власти, складывание и борьбу различных группировок политической элиты империи (см.: Wiemer H.-U. Late Antiquity 1971–2011. Positionen der angloamerikanischen Forschung// HZ. 2013. Bd. 296/1. S. 119–121, 124–125). Подчеркнем, что, возможно, такое условное разграничение между трудами языческих и христианских авторов вызвано прежде всего различием в содержании самих источников. Как отметил П.-Л. Малосс, языческие авторы действительно уделяли преимущественное внимание сюжетам из области истории, риторики, мифологии, активно обсуждали многочисленные проблемы современного им позднеримского общества, но совершенно не затрагивали проблемы истории христианской церкви, тогда как христианские авторы специально не интересовались вопросами светской (политической) истории и сюжетами языческой культуры, выдвигая на первый план вопросы церковной истории. Тем не менее на примере трудов антиохийского ритора Либания и церковного историка Филосторгия П.-Л. Малосс проследил, что даже между церковными авторами и языческими риторами можно найти определенные точки сближения, совпадения в идеологических воззрениях, когда христианские и языческие писатели высказывали одни и те же оценки деятельности того или иного императора. См.: Malosse Р.-L. Philostorge, Libanios et Julien: divergences et convergences // Philostorge et l'historiographie de l'Antiquité tardive / Philostorg im Kontext der spätantiken Geschichtsschreibung / Hrsg. von D. Meyer. Stuttgart, 2011. P. 203, 217–218.

В таком случае уточним свой вопрос: насколько уместными выглядят идеи упадка, падения или, как вариант, перехода при изучении истории отдельных войсковых подразделений? Чтобы ответить на этот вопрос, первоначально обратим внимание на достаточно важный факт, связанный с историографией: примерно с середины 1980-х гг. исследователи начали задавать вопрос: когда сами позднеримские и ранневизантийские авторы впервые сформулировали идею падения западной половины империи, когда они впервые высказали эту идею.

В период с середины 1980-х по середину 2000-х гг. Л. Варади, Б. Кроук и Д. Бродка последовательно, но с разным набором аргументов показали, что впервые мысль о падении Западной Римской империи была высказана не в пределах западных (латиноязычных) регионов, а в Восточной Римской империи, т. е. в грекоязычных регионах; тем не менее, как полагают указанные исследователи, подобную точку зрения сформулировал не грекоязычный, а латиноязычный автор — Марцеллин Комит, живший в Константинополе и около 518–519 гг. написавший свою хронику. По мнению Л. Варади, Б. Кроука и Д. Бродки, рассуждения Марцеллина Комита отражали официальную идеологию, в то время активно разрабатывавшуюся в Константинополе: центральная администрация Восточной Римской империи стремилась доказать латиноязычному западу, прежде всего уцелевшим представителям сенаторской аристократии, что теперь, к началу VI в., императорская власть сохранилась только на востоке, в Константинополе, а не на западе, в Риме[7].

Как проследил Б. Кроук, от Марцеллина Комита мысль о падении (или, точнее, идею падения) Западной Римской империи позаимствовал и органично усвоил Павел Диакон, лангобардский историк эпохи правления знаменитого короля и императора франков Карла I Великого (768–814), а позже, через Павла Диакона, — все последующие средневековые хронисты, и далее, через столетия, уже в XV в., идея падения перешла в труды итальянских историков-гуманистов[8].

Тем не менее в середине 1980-х гг. Ст. Краутшик высказал несколько иную точку зрения: по его мнению, рассуждения Марцеллина Комита отражали не просто официальную придворную восточноримскую пропаганду, а идеологию восстановления единой Римской империи, сформулированную Юстинианом, будущим императором, а тогда, в 518–521 гг., уже вполне состоявшимся полководцем и обладателем почетного титула консула. Как предположил Ст. Краутшик, уже в тот период Юстиниан активно высказывал идеи завоевания королевства остготов, размещавшегося в Италии, и, как результат, перехода Италии под власть Константинополя. Соответственно, по мысли Ст. Краутшика, Марцеллин Комит, входивший в состав ближайшего окружения Юстиниана, стремился доказать мысль о незаконности власти остготов в Италии. По оценке Ст. Краутшика, идея падения западной половины империи как нельзя лучше отвечала целям и задачам Марцеллина Комита[9].

В 2007 г. А. Гольтц поддержал общую логику рассуждений Ст. Краутшика, выдвинув ряд новых предположений: по его мнению, к 518 г. Юстиниан еще не придерживался четко оформленной идеологии восстановления единой Римской империи, в тот период будущий наследник престола еще не был сторонником таких взглядов. Как полагает А. Гольтц, внешнеполитические планы и настроения Юстиниана поменялись в середине 520-х гг., когда взаимоотношения Византии и остготского королевства резко ухудшились.

Согласно А. Гольтцу, к середине 520-х гг. правящая придворная элита Византии во главе с императором Юстином I (518–527) все в большей мере воспринимала остготского короля Теодориха I Великого (493–526) как врага империи, опасного конкурента в борьбе за контроль над средиземноморскими торговыми и военными путями.

Соответственно, по мысли А. Гольтца, вполне логично изменилась и официальная идеология: теперь византийская правящая элита уже вполне серьезно рассматривала возможность военной экспедиции в Италию с целью завоевания королевства остготов. Как результат, А. Гольтц, в отличие от Ст. Краутшика, датирует создание хроники Марцеллина Комита серединой 520-х гг.[10]

Вместе с тем, как показали X. Бёрм и Б. Нэф, после 476 г. в бывших западных провинциях империи активно развивались идеи восстановления империи под властью новой династии: по мнению X. Бёрма и Б. Нэф, носителями таких идей были представители духовенства, главным образом епископы крупных городов Италии, наиболее заинтересованные в воссоздании имперских структур на западе. По мысли указанных исследователей, основную роль в формировании подобных представлений сыграл епископ Павии Эннодий, современник короля Теодориха I Великого, который в своем панегирике в честь короля остготов (составлен около 507 г.) неизменно называл Теодориха римским титулом princeps и объявлял, что в лице Теодориха на территории Италии возродилась династия римских императоров.

Как полагают X. Бёрм и Б. Нэф, в понимании Эннодия Теодорих, пришедший к власти в 493 г., возродил в Италии старую Римскую (Латинскую) империю, сохранил и продолжил традиции римской имперской государственности. Как полагает X. Бёрм, только после 568 г., когда Северную Италию захватили лангобарды, италийский клир и италийская сенаторская аристократия потеряли надежду на восстановление империи на территории Италии, тем не менее эти надежды резко усилились в пределах королевства Меровингов, т. е. в Галлии, что, по оценке исследователя, и привело к созданию франкской империи Карла Великого уже в последней трети VIII в.[11]

Наконец, в 2014 г. Μ. Майер обратил внимание еще на три аспекта идеи падения Западной Римской империи.

1. Помимо епископов и других представителей духовенства, в возрождении империи на западе были заинтересованы и папы римские, стремившиеся противопоставить административные структуры западной христианской церкви восточноримскому императору. По мнению Μ. Майера, начиная с папы Геласия! занимавшего свою кафедру с 492 по 496 г., папы римские настаивали, что их власть выше власти любого светского правителя, поскольку папа возглавляет все сообщество верующих, вне зависимости от территории, тогда как король и император возглавляют только какую-то одну территорию.

Т. о., по мысли исследователя, уже с конца V в. римские понтифики постепенно утверждали и распространяли идею о том, что именно в их руках сосредоточена высшая политическая власть на латинском западе, именно они — высший моральный авторитет и даже центральный государственный институт, объединяющий под своей властью все регионы латинского запада. Фактически, как полагает Μ. Майер, уже с конца V в. западная (латинская) христианская церковь все больше воспринимала себя как административно-территориальную надгосударственную структуру, т. е. как полноценный политический институт.

2. Как предположил Μ. Майер, сами варварские короли в большей степени разделяли идею не возрождения империи, а подражания императору, поскольку и сам образ римского императора продолжал оставаться притягательным и престижным для королей раннесредневековых варварских государств.

3. Наконец, как полагает исследователь, после 476 г. восточноримские императоры четко осознали, что политическая власть на западе может функционировать и без института императорской власти, т. е. можно активно договариваться и с варварскими королями[12].

Соответственно, с учетом позиций современной исследовательской литературы, мы можем предположить, что если на востоке империи, в её восточной половине, сложились условия для формирования идеи падения её западной половины, то на западе, в латиноязычных варварских королевствах, наоборот, развивались идеи сохранения империи, преемственности в развитии её структур и даже прямого возрождения (восстановления') каких-либо её институтов, по крайней мере, на территории Италии.

Но в связи с подобными наблюдениями мы можем заключить, что сами представления позднеримских и ранневизантийских интеллектуалов о падении западной половины империи, или, наоборот, о её сохранении, устойчивости и восстановлении были вызваны осознанием того факта, что западные провинции империи претерпели серьезные изменения своего внутриполитического положения; другими словами, позднеримские и ранневизантийские интеллектуалы вполне отчетливо понимали, что в V в. в пределах западной половины империи произошли события, изменившие её внутреннюю структуру.

Соответственно, чтобы ответить на логичный вопрос, какие события, по мнению позднеримских авторов, изменили внутриполитическое положение западной половины империи, необходимо дать слово самим этим авторам, жившим в V – начале VI в. в пределах латиноязычных регионов: они своими глазами наблюдали процесс изменения политических и социально-экономических структур в данных регионах.

Иероним Стридонский (живший с 342 г. по 419 или 420 г.), один из крупнейших латинских богословов, в своем письме, написанном в 409 г.[13], отмечает: «Когда-то нам не принадлежали земли от Понтийского моря до Юлиевых Альп, которые [сейчас] являются нашими; и в течение тридцати лет после того, как была прорвана граница на Дунае, во внутренних землях Римской империи велась война. За давностью [времени] высохли слезы; за исключением немногочисленных стариков, все, кто родился в плену и в осаде, не желали свободы, о которой они не знали» (olim a mari Pontico usque ad Alpes Iulias non erant nostra, quae nostra sunt, et per annos triginta fracto Danubii limite in mediis Romani imperii regionibus pugnabatur, aruerant vetustate lacrimae; praeter paucos senes omnes in captivitate et obsidione generati non desiderabant, quam non noverant, libertatem. — Hieran. Ep. 123. 16, ed. I. Hilberg, CSEL 56, p. 93, 1. 1–6).

В том же письме Иероним выражает негодование по поводу бедственного положения империи: «Кто бы поверил в это, какие исторические труды достойной речью рассказали бы, что Рим в центре своих [земель] воюет не ради славы, а ради спасения, точнее, не воюет, а все же выкупает жизнь за золото и всевозможные предметы роскоши? [Кто бы поверил в то], что [Рим] пал не из-за порока правителей, которые, пожалуй, наиболее благочестивы, но из-за преступления предателя-полуварвара, который нашими силами вооружил врагов против нас (Иероним имеет в виду Стилихона, начальника обоих видов войска (magister utriusque militiae), т. е. командующего всеми экспедиционными войсками западной половины империи в 395–408 гг. — Е. Μ.)» (quis hoc crederet, quae digno sermone historiae conprehenderent Romam in gremio suo non pro gloria sed pro salute pugnare, immo ne pugnare quidem sed auro et cuncta superlectili vitam redimere? quod non vitio principum, qui vel religiosissimi sunt, sed scelere semibarbari accidit proditoris, qui nostris contra nos opibus armavit inimicos. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 93, 1. 6–11).

Соответственно, подводя некий итог своим размышлениям, Иероним рассуждает: «Поскольку сейчас все [дела], кроме наших, обретают успех, мы не имеем того, что мы потеряли, ведь мы забираем [это] после того, как над врагами одерживается победа. Поэт, прославляя и рассказывая о могуществе города Рима, сказал: „Что велико, если мал Рим“? Мы бы поменяли это на другое изречение: „Что пребывает в безопасности, если Рим погиб“»? (пипс, ut omnia prospero fine eveniant, praeter nostra, quae amisimus, non habemus, quod victis hostibus auferamus, potentiam Romanae urbis ardens poeta describens ait: quid satis est, si Roma parum est? quod nos alio mutemus elogio: quid salvum est, si Roma perit? — Hieran. Ep. 123. 16, p. 94, 1. 1–6).

Как видно из цитированных фрагментов, Иероним считал вторжение варваров в империю главной причиной бедствий римлян, в его понимании именно вторжения варваров изменили внутриполитическое положение в империи: многие провинции были захвачены варварами, соответственно, по мнению Иеронима, Римская империя теперь вынуждена вести борьбу за выживание. Богослов отсчитывает начало бедствий империи с 378 г., т. е. с битвы при Адрианополе во Фракии, когда готы разгромили римскую армию под командованием императора Валента: соответственно, по мнению Иеронима, все следующие 30 лет, прошедшие со дня битвы, превратили повседневную жизнь римлян в беспрестанную борьбу с дикими варварскими племенами.

В более раннем письме, написанном в 396 г.[14], Иероним довольно четко отмечает: «Я рассказываю не о бедствиях несчастных, а о хрупком состоянии человеческой природы… и поэтому больше двадцати лет между Константинополем и Юлиевыми Альпами ежедневно проливается Римская кровь. Гот, Сармат, Квад, Алан, Гунны, Вандалы, Маркоманны разоряют, захватывают, грабят Скифию, Фракию, Македонию, Фессалию, Дарданию, Дакию, Эпир, Далмацию и все Паннонии» (поп calamitates miserorum, sed fragilem humanae condicionis narro statum… viginti et eo amplius anni sunt, quod inter Constanti-nopolim et Alpes Iulias cotidie Romanus sanguis effunditur. Scythiam, Thraciam, Macedoniam, Thessaliam, Dardaniam, Daciam, Epiros, Dalmatiam cunctasque Pannonias Gothus, Sarmata, Quadus, Alanus, Huni, Vandali, Marcomanni vastant, trahunt, rapiunt. — Hieran. Ep. 60. 16, ed. I. Hilberg, CSEL 54, p. 570, 1. 9–16).

В письме же, написанном в 409 г., Иероним сообщает, что теперь, к 409 г., массовые варварские вторжения затронули уже не только балкано-дунайские провинции империи, но и Галлию: «бесчисленные и самые свирепые народы захватили все Галлии. Квад, Вандал, Сармат, Аланы, Гепиды, Герулы, Саксы, Бургунды, Аламанны и — о достойное жалости государство! — пан-нонские чужеземцы разорили [все], что находится между Альпами и Пиренеями, [все], что ограждено океаном и Реном (богослов имеет в виду вторжение, состоявшееся зимой 406/07 г., когда германцы прорвали рейнскую границу, последовательно прошли через всю Галлию вплоть до пиренейских перевалов и разграбили территории этого региона. — E. Μ.)» (innumerabiles et ferocissimae nationes universas Gallias occuparunt, quicquid inter Alpes et Pyrenaeum est, quod oceano Rhenoque concluditur, Quadus, Vandalus, Sarmata, Halani, Gypedes, Heruli, Saxones, Burgundiones, Alamanni et — о lugenda res publica! — hostes Pannonii vastaverunt. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 92, 1. 1–6).

Из описания событий, представленного в письмах Иеронима, можно сделать два вывода: 1) богослов опасался, что теперь, в отличие от времени до 378 г., в империю вторглось не какое-то одно варварское племя, а целый союз племен, которые могли быстро захватить и разграбить сразу несколько провинций; 2) причину военной слабости государства Иероним видел в предательской, по его мнению, политике придворной элиты западной половины империи — командующий экспедиционными войсками, Стилихон, не сопротивлялся вторжениям варваров, а наоборот, потворствовал им, поскольку он и сам был варваром по происхождению.

Ст. Ребених пришел к выводу, что Иероним воспринимал варварские вторжения как наказание Божье за грехи людей — за их вероотступничество, моральное разложение, упадок благочестия и духовных ценностей. Как полагает Ст. Ребених, Иероним столь подробно перечислил племена варваров, творивших грабежи, чтобы, во-первых, призвать верующих твердо соблюдать заповеди, а во-вторых, чтобы убедить представителей западной сенаторской аристократии, исповедовавших христианство, поддержать христианскую церковь материально. По мнению Ст. Ребениха, Иероним надеялся, что богатые и влиятельные сенаторы-христиане, устрашенные ужасами варварских нашествий и, следовательно, силой Божьего гнева, добровольно откажутся от своего земельного имущества в пользу монастырей и сами примут монашеский постриг[15].

Несомненно, мы принимаем точку зрения Ст. Ребениха: логика рассуждений исследователя кажется нам обоснованной и убедительной[16], тем не менее обратим внимание на сюжет, непосредственно связанный с варварскими вторжениями. Как нам кажется, Иероним надеялся не только на моральное исправление паствы и увеличение количества монастырей. Богослов пытался убедить читателя и в том, что через некоторое время римляне все же смогут победить варваров и изгнать их с территории империи, т. е. фактически он пытался внушить читателям некоторую долю оптимизма. Подтверждение мы видим в том фрагменте письма № 123 (оно было написано в 409 г.), где богослов сообщает о неминуемом предстоящем вторжении германцев в пределы Испании: «Сами [земли] Испании сейчас ежедневно трепещут в ожидании своей гибели, вспоминая о вторжении Кимвров; и то, что другие пережили один раз, эти [земли] в страхе переносят постоянно» (ipsae Hispaniae iam iamque periturae cotidie contremescunt recordantes inruptionis Cymbricae et, quicquid alii semel passi sunt, illae semper timore patiuntur. — Hieran. Ep. 123. 16, p. 92, 1. 15–18).

На наш взгляд, Иероним неслучайно сравнивает предстоящее вторжение германских племен в земли Испании с уже состоявшимся когда-то, еще во времена Римской республики, вторжением кимвров и тевтонов в пределы Италии: как известно, в 102 г. до н. э. римские войска, находившиеся под командованием полководца Гая Мария, одержали победу над кимврами и тевтонами в битве при Аквах Секстиевых (современный Экс-ан-Прованс во Франции, вблизи Марселя) в устье реки Роны (Родана). Потомки, вплоть до эпохи самого Иеронима, хранят эту победу в своей памяти. Соответственно, сравнивая предстоящее вторжение германцев в Испанию с вторжением кимвров, Иероним вкладывает в свои слова надежду, что и новое вторжение германцев завершится их поражением: как когда-то, при Гае Марии, римляне разгромили кимвров, так и сейчас римские войска остановят и даже уничтожат германцев, захватят победные трофеи и в конечном итоге полностью изгонят варваров за пределы империи.

Как мы полагаем, Иероним высказывал подобную надежду в силу не только своих морально-этических устремлений, но и своих идеологических предпочтений: Иероним определенно был сторонником идеи о незыблемости и вечности существования империи. В понимании Иеронима, империя должна существовать вечно, в руках императоров должна находиться реальная политическая власть над варварами и всеми соседними народами. Прекращение существования империи обозначало для Иеронима прекращение существования мира, мироздания в целом, т. е. всего христианского сообщества верующих. Следовательно, мы можем предположить, что в своих рассуждениях Иероним отстаивал идею сохранения империи в том виде, в каком она пребывала до 378 г., т. е. до вторжения варваров во внутренние земли империи.

Следующий автор, к которому мы хотели бы обратиться, — испанский хронист и пресвитер Павел Орозий, написавший в период между 416 и 418 гг. свою «Историю против язычников» в 7 книгах. В одной из глав завершающей, седьмой книги своего труда Орозий рассуждает о смысле и значении варварских вторжений на территорию империи, точнее — её западной половины: «Впрочем, если варвары были допущены в Римские пределы только для того, чтобы повсюду, [и] на западе, и на востоке, церкви Христа наполнялись Гуннами, Свевами, Вандалами, Бургундами и различными бесчисленными народами верующих, милость Бога кажется достойной похвалы и возвышения, поскольку, несмотря на расстройство наших [дел], столь многочисленные народы обрели познание истины, которую они, во всяком случае, не смогли бы найти без этой возможности» (quamquam si ob hoc solum barbari Romanis finibus inmissi forent, quod uulgo per orientem et occidentem ecclesiae Christi Hunis Suebis Vandalis et Burgundionibus diuersisque innumeris credentium populis replentur, laudanda et adtollenda misericordia Dei uideretur, quandoquidem, etsi cum labefactione nostri, tantae gentes agnitionem ueritatis acciperent, quam inuenire utique nisi hac occasione non possent. — Oros. VII. 41. 8).

Как и Иероним, Павел Орозий вполне отчетливо осознает, что особенностью варварских вторжений первой трети V в., в отличие от предшествующих эпох, было массовое перемещение на территорию западных регионов империи целой группы различных племен. Испанский хронист хорошо видел, что большие и крупные племена, каждое из которых по численности было сравнимо с населением сразу нескольких провинций, стремительно захватывали римские владения в Галлии и размещались в землях галльского диоцеза, более того, к 418 г., когда Орозий завершил свою «Историю», германцы уже успели разграбить и его родную Испанию.

Тем не менее, как отметил Ю. Кобет, в цитированном выше пассаже Орозий воспринимает варваров как союзников христианской церкви, поскольку они приняли христианскую веру и тем самым увеличили количество верующих, вошли в их число. По мысли Ю. Кобета, с помощью таких рассуждений Орозий утверждал идею создания новой империи, уже не просто Римской, а Христианской, включающей в себя всех христиан: и римлян, и варваров[17].

По мысли же X. Брандта, Орозий видел главную задачу своей «Истории» в миссионерстве: испанский хронист стремился обратить в христианскую веру язычников, точнее, вернуть их в лоно христианской церкви. Другими словами, как полагает X. Брандт, Орозий в первую очередь обращался к образованному римскому читателю-интеллектуалу, который когда-то придерживался христианских верований, но затем отказался от религии Христа и принял языческие культы[18].

Тем не менее мы рассматриваем «Историю» Павла Орозия как призыв не только к интеллектуалам-вероотступникам, но и к христианскому духовенству западной половины империи: Павел Орозий стремился призвать христианский клир усилить миссионерскую деятельность и распространить христианство в его ортодоксальном, никейском, толковании на варваров, переселившихся в империю. Мы полагаем, что испанский хронист мыслил о количественном расширении христианской церкви, о разрастании её территориальных пределов за счет варваров, прибывших в земли империи. Следовательно, в понимании Орозия, на месте старой Римской империи возникнет новая — христианская империя, в её состав войдут и римляне, и варвары, принявшие христианство, этнические различия отойдут на второй план и постепенно сформируется единый христианский народ, почитающий правила церкви.

Но обращает на себя внимание уверенность Орозия в подобной трансформации: он полагает, что Римская империя неизбежно превратится в Христианскую, а варвары и римляне перемешаются друг с другом и сформируют новый христианский народ. X. Μ. Алонсо-Нуньес отмечает, что в своем труде Орозий давал положительные оценки готам и их лидеру, Алариху, при этом применительно даже к такому сюжету, как осада готами Рима в 409–410 гг. По мнению исследователя, весьма положительный образ готов на страницах труда Орозия был связан с представлениями испанского хрониста о гневе Божьем: Орозий воспринимал готов как наказание Божье римлянам за их вероотступничество и приверженность языческим культам. По мнению X. Μ. Алонсо-Нуньеса, Орозий даже одобрял грабительские набеги вестготов во главе с Аларихом и их крупнейший военный успех — захват Рима в 410 г., тем самым Орозий хотел убедить римлян-язычников отказаться от своих заблуждений и принять христианскую веру[19].

Но, основываясь на цитированном выше отрывке из труда Павла Орозия, мы можем предположить, что «История против язычников» в целом содержала положительную характеристику всех варварских народов, переселившихся на территорию империи, поскольку, в понимании Орозия, они все представляли собой потенциальных христиан. В будущем, согласно Орозию, эти народы войдут в состав христианской церкви и объединятся с римлянами. Орозий определенно говорит обо всей массе племен, вторгшихся в империю, он не выделяет только готов.

Не так давно П. ван Нуффелен высказал идею, что в своем труде Орозий принципиально отказался от римско-центричного взгляда на всемирную историю, господствовавшего в трудах предшествующих авторов: по мнению П. ван Нуффелена, Орозий не считал территориальные завоевания римлян эпохи Республики и ранней империи однозначным благом для народов, проживавших на завоеванных территориях. Как полагает П. ван Нуффелен, в понимании Орозия римляне и сами часто вели себя как варвары. Соответственно, как отмечает исследователь, само понятие «варвар» в труде Орозия носит риторический, а не этнический характер: варвар как жестокий, необразованный и грубый человек, который тем не менее может измениться к лучшему благодаря христианской вере. Как подчеркнул П. ван Нуффелен, Орозий считал христианскую церковь тем инструментом, который поможет исправить дикие нравы языческих племен, тем самым, по мысли П. ван Нуффелена, в мировоззрении Орозия понятия «римскость» и «христианство» полностью отождествлялись[20].

В рецензии на работу П. ван Нуффелена Х.-В. Гёц отметил, что, как раз наоборот, Павел Орозий вполне последовательно придерживался идей римского универсализма, т. е. римско-центричного взгляда на всемирную историю: по мнению Х.-В. Гёца, Орозий четко противопоставлял римлян и варваров, полагая, что варвары все равно остаются чуждыми римскому миру, поскольку они иноземцы, внешние племена, грабители и завоеватели. Как полагает Х.-В. Гёц, Павел Орозий ставил своей целью опровергнуть не римско-центричную идеологию, а риторику языческих авторов-интеллектуалов, доказывавших, что населению империи лучше поддержать язычество и отвергнуть христианство[21].

Учитывая мнения, высказанные в ходе данной дискуссии, мы хотели бы обратить внимание на важный для нашей темы аспект: как и Иероним, Павел Орозий придерживается идеи сохранения империи, продолжения её существования, только уже не вне варваров и против варваров, а вместе с варварами, в едином и тесном союзе с ними.

Как мы полагаем, тем самым Орозий хотел внушить читателю мысль, что размещение варваров в римских провинциях произошло по воле Божьей: Бог позволил варварам захватить земли Галлии и расселиться в пределах данного региона, чтобы они приняли христианскую веру и увеличили количество верующих. Следовательно, Павел Орозий отстаивал идею непрерывного существования Римской империи, несмотря на массовые вторжения и расселение варваров в пределах её территории.

Через несколько десятилетий другой христианский автор — Сальвиан Марсельский, пресвитер из Массилии (Марселя) (около 400 — после 468), написавший в начале 440-х гг. свой монументальный богословско-полемический трактат «Об управлении Божьем»[22], сообщал не только о расселении варваров в пределах империи, но и о создании на территории Галлии полноценных варварских королевств. В одной из глав своего труда Сальвиан повторяет вопрос, который ему задавали многие жители Галлии: «Почему Он (т. е. Бог. — Е. Μ) позволяет, чтобы мы были более жалкими и ничтожными, чем все племена? Почему позволяет, чтобы [нас] побеждали варвары? Почему [позволяет], чтобы [мы] подчинялись праву врагов»? (cur nos infirmiores omnibus gentibus et miseriores esse permittit? cur vinci a barbaris patitur? cur iuri hostium subiugari? — Salv. De Gub. Dei, IV. 12. 54, ed. C. Halm, MGH AA, 1.1, p. 47, 1. 5–6).

Сальвиан отвечал на такие упреки обвинениями в адрес римлян, подчеркивая, что они сами разгневали Бога из-за своих бесчисленных грехов: по мнению Сальвиана, пороки римлян, не желавших вести благочестивый образ жизни, привели к тому, что Бог впустил варваров в пределы римского государства и подчинил римских граждан жестоким законам варваров. Соответственно, марсельский пресвитер отмечает: «Я умалчиваю о том, что и сами ереси варваров когда-то распространились из-за порочности Римской власти» (salvo eo, quod etiam ipsae quondam haereses barbarorum de Romani magisterii pravitate fluxerunt. — Salv. De Gub. Dei, V. 3. 14, p. 58, 1. 7–8).

Именно в моральном разложении римлян Сальвиан видел главную причину военных успехов варваров, их политического господства в пределах Галлии (конечно же, пресвитер из Марселя = Массилии в основном имеет в виду вестготов и франков, прочно обосновавшихся на территории Галлии): «Почти все варвары, которые являются людьми только одного народа и короля, взаимно любят друг друга, [а] почти все Римляне взаимно друг друга преследуют» (omnes se fere barbari, qui modo sunt unius gentis et regis, mutuo amant, omnes paene Romani se mutuo persequuntur. — Salv. De Gub. Dei, V. 4. 15, p. 58, 1. 15–16).

Конечно же, вполне естественно, что Сальвиана как церковного автора-богослова в первую очередь беспокоили морально-этические проблемы римского общества, все эти вопросы рассмотрены в трактате Сальвиана с позиций христианской идеологии, тем не менее мы хотели бы обратить внимание на проблемы военно-политической истории Западной Римской империи, отраженные в рассуждениях Сальвиана.

Сведения Сальвиана позволяют определить, что примерно к началу 440-х гг., когда на территории Галлии уже существовали полноценные варварские королевства, местное галло-римское население Галлии в лице христианских авторов-интеллектуалов племенную элиту германцев воспринимало как политическую элиту Галлии, т. е. как доминирующую группу общества. Сальвиан осознавал, что к началу 440-х гг. римские административные структуры более не функционировали в Галлии, им на смену пришли германские племенные структуры: именно германская племенная элита полноценно осуществляла политическую власть в пределах Галлии, галло-римляне подчинялись уже не имперским органам власти, а германским королям и их приближенным.

Т. о., мы можем заключить, что к началу 440-х гг. в мышлении позднеримских авторов-интеллектуалов четко отразился процесс не только территориальных, но и внутренних административно-правовых изменений в западной половине империи (применительно к Галлии): система римского бюрократического аппарата в западных провинциях, за исключением Италии, была разрушена, местная провинциальная римская администрация в Галлии практически не функционировала, она была заменена на германские племенные структуры. Рассуждения Сальвиана отражают серьезные сдвиги в военно-политическом развитии Галлии к началу 440-х гг., а именно — они показывают полное отсутствие на территории Галлии римской имперской власти и, наоборот, не только присутствие на данной территории варваров, но и существование в пределах указанного региона целых варварских королевств (государственных образований) со своими собственными политическими институтами.

Дальнейшее осмысление указанных процессов можно проследить по письмам Сидония Аполлинария (около 430 — около 489) — влиятельного галлоримского аристократа и епископа города Клермона (в римский период — civitas Arvernorum), занимавшего свою кафедру в 470–485 гг.[23] В данном случае нас интересует письмо № 6 из VII книги его писем, написанное, как предположил Р. Матисен, в период между 475 и 477 гг.[24] В своем письме Сидоний частично затрагивает те же сюжеты, о которых рассуждает и Сальвиан Марсельский, с той лишь разницей, что сведения Сидония отражают более поздний период — события, развернувшиеся после лета 475 г., когда король вестготов Эврих (годы правления 466–484) нарушил мирный договор с империей, заключенный еще в 468 г.[25], и захватил город Клермон, тем самым заставив Сидония бежать из этого города и скрываться в землях Южной Галлии вплоть до 477 г.

Согласно Сидонию, «Эврих, царь готов, нарушив и разорвав старый договор, либо усиливает, либо расширяет границу своего королевства по праву оружия (т. е. с помощью оружия. — E. Μ.)» (Evarix, rex Gothorum, quod limitem regni sui rupto dissolutoque foedere antiquo vel tutatur armorum iure vel promovet. — Sidon. Apoll. Ер. VII. 6. 4, ed. Chr. Luetjohann, MGH. AA, 8, p. 109, 1. 10–12), тем не менее епископ Клермона сообщает, что в этой ситуации его больше беспокоит другой вопрос: «Но я признаю: следует бояться того, что упомянутый ранее царь Готов, хотя он заслуженно внушает страх [своими] набегами, намеревается подвергнуть осаде не столько римские стены, сколько христианские законы» (sed, quod fatendum est, praefatum regem Gothorum, quamquam sit ob virium merita terribilis, non tam Romanis moenibus quam legibus Christianis insidiaturum pavesco. — Sidon. Apoll. Ер. VII. 6. 6, p. 109, 1. 22–24).

На наш взгляд, логика рассуждений Сидония примерно повторяет ход рассуждений Сальвиана Марсельского: епископ Клермона признает, что на территории его родной Галлии нет каких-либо римских органов власти. Вместо римских административных институтов реальную политическую власть в Южной Галлии осуществляет король вестготов Эврих, королевство которого охватывало обширную территорию: провинции Аквитанию Вторую, Новем-помпулану, Первую Нарбоннскую Галлию[26].

Конечно же, Сидоний продолжает воспринимать Галлию как часть империи, по крайней мере, он обвиняет Эвриха в нарушении договора с империей, а значит, он думает о Римской империи как о реально существующем государстве. Но в понимании Сидония полномочия центральной римской власти (администрации), располагавшейся в Италии, к началу 470-х гг. уже совершенно не распространялись на Южную Галлию, в Галлии законы императора не соблюдались. Сидоний определенно высказывал мысль о том, что всеми делами политического управления на юге Галлии распоряжался только Эврих, только его племенное государство реально контролировало земли региона.

Примечательно, но и в начале VI в., т. е. уже после падения Западной Римской империи, авторы-интеллектуалы, жившие в бывших западных провинциях империи, осознавали, что еще в начале 470-х гг. имперские структуры управления перестали функционировать на территории Галлии. Это подтверждает и труд Эннодия, епископа Павии (в римский период — Ticinum, Тицин), занимавшего свою кафедру с 513/14 г. по 521 г. Мы имеем в виду «Жизнь блаженнейшего Епифания» — предшественника Эннодия на епископской кафедре в Павии, который прожил довольно долгую жизнь, с 438 или 439 г. по 496 г., и занимал свою кафедру с 466/67 г. по 496 г., сам же Эннодий написал данный текст в начале VI в., в 501 или 504 г.[27]

По словам Эннодия, «после него (т. е. после императора Гликерия, свергнутого с престола в 474 г. — E. Μ) к власти пришел Непот (император Юлий Непот правил в 474–475 гг. — Е. Μ.). В то время между ним и вскормленными в Толозе Гетами, которыми железной властью правил царь Эврих, возникла вражда, когда они, презирая его (Непота. — E. Μ.) молодость, не прекращали нападать на владения Италийской империи, которые она простерла за Галльские Альпы» (post quem ad regnum Nepos accessit, tunc inter eum et Tolosae alumnos Getas, quos ferrea Euricius rex dominatione gubernabat, orta dissensio est, dum illi Italici fines imperii, quos trans Gallicanas Alpes porrexerat, novitatem spernentes non desinerent incessere. — Ennod. Vita B. Epiphanii, ed. G. Hartel, CSEL 6, p. 351, 1. 5–9).

Соответственно, как и Сидоний в 475–477 гг., Эннодий в начале VI в. тоже воспринимал в качестве империи только территорию Италии, он четко называет империю не Римской, а Италийской, тем самым подразумевая, что за пределами Италии, к северу от Альп, полновластно правили варвары, нападавшие на земли Италии и представлявшие собой опасность для имперской администрации в Италии.

Другой агиографический источник, повествующий о сходных сюжетах, — «Жизнь Лупицина», одного из аббатов монастыря, располагавшегося в землях горного массива Юра на юго-востоке Галлии, вблизи современного города Сен-Клод во Франции. Издатель текста, Ф. Мартен, предположил, что житие Лупицина было написано в период между 512–514 и 523–526 гг.[28], т. е. в первой четверти VI в., соответственно, мы хотели бы обратить внимание на тот фрагмент жития, в котором упоминается некий патриций Галлии по имени Хильперик. Ф. Мартен пришел к выводу, что под этим персонажем следует понимать короля Бургундии Хильперика II, который правил с 474 г. Как известно, само Бургундское королевство размещалось на юго-востоке Галлии с центром в Лугдунуме (Лионе), в 474 г. Хильперик получил от своего отца, короля Гундиоха, территорию от Лугдунума до современной Женевы, именно эти земли непосредственно находились под его властью. По мнению Ф. Мартена, тот отрывок текста, в котором упоминается Хильперик, рассказывает о событиях, произошедших в 467 г., т. е. через десять лет после того, как бургунды во главе с Гундиохом основали на территории Юго-Восточной Галлии свое собственное королевство (457)[29].

Согласно тексту жития, однажды Лупицин, узнав о злоупотреблениях некоего придворного чиновника, обращавшего в рабство бедняков и присваивавшего себе их скудные земли, решил выступить с обличительной речью против этого чиновника «в присутствии сиятельного мужа Хильперика, который когда-то был патрицием в Галлии, — в то время под [его] королевской властью находилось общественное (т. е. государственное. — Е. Μ.) право» (coram viro inlustri Galliae quondam patricio Hilperico — sub condicione regia ius publicum tempore illo redactum est. — Vita S. Lupicini 92, ed. F. Martin, p. 336, 1. 9 – 338, 1. 10). Чиновник же, притеснявший неимущих, в ответ на обвинения весьма гневно высказался о проповеднической деятельности Лу-пицина: «Он сказал: „Не ты ли тот наш обманщик, который ранее, примерно за десять лет до [этого], когда ты отнимал у Римского могущества (т. е. у Римской империи, дословно — «у Римской вершины». — E. Μ.) государственную власть, присваивая [ее себе], заявлял, что вот теперь-то стране этой и землям [этим] грозит погибель?“» (Nonne, ait, tu es ille dudum noster inpostor, qui ante hos decem circiter annos, cum civilitatem Romani apicis arrogans derogares, regioni huic ac partibus iam iamque inminere interitum testabaris? — Vita S. Lupicini 93, p. 338, 1. 1–4).

Эпизод, представленный в отрывке, завершается тем, что патриций Хиль-перик, впечатленный смелой речью Лупицина в защиту неимущих, полностью освободил их от долгового рабства и наказал придворного чиновника. Тем не менее, оставляя в стороне вопрос о правонарушениях и произволе, который творил чиновник, обратим внимание на аспект, непосредственно связанный с нашей темой: автор жития воспринимал Юго-Восточную Галлию в период после 457 г. не как часть Римской империи, а как отдельное и самостоятельное королевство бургундов. Более того, агиограф откровенно признает, что именно в руках патриция Хильперика находились все государственные полномочия, ранее принадлежавшие римским бюрократическим структурам, теперь, в отличие от периода до 457 г., римские органы власти не управляют той территорией, где находился монастырь.

Слова агиографа позволяют понять, что он осознает процесс смены власти: римские административные структуры на территории Юго-Восточной Галлии исчезли, их заменили племенные структуры бургундов. И наконец еще один церковный автор-богослов — Авит Виеннский, епископ Виенны в Бургундии (современный Вьен во Франции), занимавший свою кафедру с 494/96 по 518 г. Для нас наиболее интересно его письмо, адресованное знаменитому королю франков Хлодвигу, основателю королевства франков на севере Галлии, к северу от Луары. Данное письмо посвящено крещению Хлодвига, состоявшемуся в 496 г.: Авит прославляет решение короля принять христианство, при этом в ортодоксальной (никейской), а не арианской версии, соответственно, по случаю крещения Авит торжественно заявляет, что «её слава (т. е. слава Греции = Византии и, соответственно, правильной, никейской, веры. — E. Μ.) освещает и твой мир, и в царе западных земель сияет свет не нового солнца» (Illustrat tuum quoque orbem claritas sua, et occiduis partibus in rege non novi iubaris lumen effulgurat. — Avitus, Ep. 41, ed. R. Peiper, MGH AA, 6.2, p. 75, 1. 18–19).

У. Хайль пришла к выводу, что в своих рассуждениях Авит преследовал довольно четкую цель: приравнять личный выбор Хлодвига в пользу никейского христианства к общей победе никейского христианства над всеми другими направлениями христианства и языческими культами. Соответственно, по мнению У. Хайль, Авит настаивал, чтобы в своей государственной деятельности Хлодвиг оказывал должное уважение епископам, поддерживал духовенство и прислушивался к наставлениям богословов. Тем самым, как полагает исследовательница, епископ Виенны убеждал Хлодвига направить во все другие регионы латинского запада, находившиеся за пределами королевства франков, никейских священников, чтобы они распространили учение Христа среди языческих германских племен. По сути, как отмечает У. Хайль, Авит весьма деликатно, с соблюдением всех риторических правил, внушал Хлодвигу мысль о том, что необходимо поддержать миссионерскую деятельность церкви уже на государственном уровне, необходимо усилить распространение никейского христианства именно по официальному поручению короля[30].

Тем не менее, на наш взгляд, письмо Авита к Хлодвигу позволяет раскрыть еще один важный аспект мировоззрения епископа: Авит не сожалел об исчезновении империи, императорской власти и имперских структур управления на латинском западе, он четко понимал, что в западных землях теперь правят не императоры, а короли германского происхождения. Идея обязательного сохранения империи, продолжения её существования не прослеживается в рассуждениях Авита: на наш взгляд, его слова о том, что в западных землях воссияет «свет не нового солнца» тоже можно трактовать в религиозно-миссионерском смысле. Епископ Виенны высказывает мысль, что теперь функцию территориального распространения христианской никейской церкви возьмет на себя король франков, тем самым король франков продолжит деятельность римских императоров по расширению территории никейского христианства и по защите церкви как сообщества верующих.

Конечно же, размышления Авита — это, скорее, пожелания, а не руководство к действию, Авит прославляет решение Хлодвига, его личный выбор в пользу никейского христианства, но епископ говорит о Хлодвиге именно как об отдельном правителе, превозносит религиозные достижения и военные победы Хлодвига как отдельного короля. А значит, Авит не видел особой необходимости в наличии у Хлодвига императорского титула: Бог выбрал Хлодвига для совершения духовной миссии, Он призвал короля франков принять ортодоксальную веру и затем распространить её по всем западным землям, где население все еще придерживается языческих культов.

Следовательно, политическое мышление Авита демонстрирует процесс постепенной и последовательной замены понятий: не сохранение старой империи, которая уже давно прекратила свое существование, а создание новой, тоже христианской, но уже без римлян как политически доминирующей элиты.

Рассмотренные выше сведения церковных источников подводят нас к выводу, что авторы-интеллектуалы, жившие в западных латиноязычных регионах, считали главной причиной всех изменений, произошедших в западной половине империи, массовые вторжения варваров. Повторим — именно массовые, т. е. современники этих вторжений понимали, что на территории западных провинций империи расселились обширные союзы племен. Варвары захватили крупные территории, они свободно нападали на земли Италии, и теперь римские административно-политические структуры, находившиеся за пределами Италии, были вынуждены подчиняться племенной элите варваров.

Римские императорские органы власти, располагавшиеся в провинциях к северу от Альп, теперь, после 406–407 гг., стали зависеть от варварских королей, повиноваться приказам знатных германцев и германскому племенному праву[31], племенные институты власти германцев заменили собой государственные римские императорские структуры.

Первой и вполне логичной реакцией на подобные процессы была надежда на сохранение империи в том виде, в каком она существовала до варварских вторжений, эта мысль господствовала в умах интеллектуалов до 440-х гг., когда христианские авторы-богословы потеряли такую надежду и обрушились с критикой на римлян, проживавших в западных провинциях. На наш взгляд, именно тогда сформировалась идея падения империи, т. е. исчезновения её властных структур в регионах к северу от Альп.

Следовательно, событийный процесс, который, по мысли позднеримских авторов, сначала вызвал ослабление империи, а затем привел и к её падению, — это варваризация, т. е., в понимании позднеримских авторов, массовое переселение на территорию империи германских племенных союзов и преобразование римских провинций в обособленные варварские королевства, не зависящие от центральной имперской администрации в Италии. Другими словами, по мнению позднеримских авторов, очевидные внутренние изменения в западной половине империи начались только после 406–407 гг., когда произошло первое массовое переселение германских племенных союзов во внутренние земли империи.

Как результат, мы можем признать, что такие идеи, как падение империи и переходный этап в её существовании, широко используемые в современной исследовательской литературе, применялись самими позднеримскими интеллектуалами только для осмысления конкретной событийной ситуации, сложившейся в западной половине империи после 406–407 гг.

Следовательно, закономерен вопрос, связанный с хронологическими рамками нашего исследования (период с 353 по 395 гг., т. е. вторая половина IV в.): насколько справедливо применять термины «упадок» или «переход» ко второй половине IV в., другими словами — насколько уместны такие понятия при изучении позднеримской военной истории второй половины IV в., т. е. до 406–407 гг.?

Чтобы ответить на поставленный вопрос, позволим себе обратиться к недавней статье Μ. Майера, посвященной проблемам периодизации истории ранней Византии. Μ. Майер предлагает использовать в качестве критерия для хронологического разграничения длительных периодов не термины «упадок», «падение» или «переход», а термины «порядок» (Ordnung) и «опасность/угро-за» (Bedrohung), вкладывая в них следующий смысл: «порядок» — это период, когда государство пребывает в стабильном состоянии, т. е. когда его социально-экономические, административно-территориальные и политические структуры функционируют в нормальном, привычном режиме. Элементы порядка — органы государственной власти, группировки политической элиты и социальные группы населения — взаимодействуют друг другом по устоявшейся схеме, без внутреннего разлома или дезорганизации.

И наоборот, «опасность», по мнению Μ. Майера — это период, когда государство сталкивается с какой-то внешней или внутренней угрозой, нарушающей привычный порядок социальных связей; все структуры общества и государства прекращают функционировать в прежнем режиме, точнее — прежний механизм функционирования дает сбой из-за этой угрозы (нападение внешних противников, гражданские войны, эпидемии, экологические катастрофы) и начинает меняться под её влиянием[32].

Фактически, на наш взгляд, слово «опасность» в концепции Μ. Майера подразумевает, скорее, не период, а своеобразный Wendepunkt — «переломный момент», «поворотный пункт», т. е. конкретное событие или ряд событий, повлекших за собой глубокие, радикальные и масштабные преобразования в социально-экономической, правовой, политической и духовной сферах жизни общества. В таком случае мы могли бы добавить к идее Μ. Майера небольшое, но важное уточнение: термины «порядок» и «опасность» сами по себе представляют собой условные научные модели, которые исследователь (любой, не только Μ. Майер) разрабатывает в соответствии со своими задачами.

Но, как нам кажется, логичнее искать такой поворотный пункт непосредственно в источниках, другими словами — рассматривать в качестве поворотного пункта то событие, которое сами авторы источников считали поворотным, решающим, рубежным для развития своего государства. Рассуждая с этих позиций, мы можем признать, что позднеримские авторы-интеллектуалы, оставившие нам сведения о военно-политической истории империи в IV–V вв., считали поворотным пунктом два события — битву при Адрианополе в 378 г. применительно к восточной половине империи и массовое вторжение германских племен через рейнскую границу в 406–407 гг. (применительно к западной половине империи).

Соответственно, с учетом методологии, предложенной Μ. Майером, мы можем условно назвать вторую половину IV в., т. е. эпоху до 406–407 гг., временем «порядка» как для западных, так и для восточных провинций империи. Вплоть до 406–407 гг. на западе империи не происходило событий, которые могли бы кардинально изменить механизм функционирования государственной системы: противостояние римских войск и германских племен на западе в период до 406–407 гг. не привело к прекращению деятельности традиционных государственных институтов и к разрушению привычных хозяйственных связей. Поражение же римских войск в битве при Адрианополе в 378 г. не привело к упразднению привычных государственных структур на востоке империи: после 378 г. в восточной половине империи продолжала действовать та же система административно-территориального деления, что и ранее, после 378 г. в восточных регионах продолжали функционировать те же самые бюрократические структуры, что и раньше.

Как результат, мы полагаем, что позднеримскую военную историю в 353–395 гг. невозможно оценивать с позиций теории падения и перехода, в содержательном плане эти термины не находят применения для изучения военной истории 353–395 гг. Не так давно Ж.-М. Карье представил аргументы в пользу термина «разрыв» (rupture) при изучении истории поздней Римской империи: по мнению Ж.-М. Карье, такие теории, как «переход», «преемственность» и «трансформация» не позволяют отслеживать резкие, быстрые изменения в деятельности политических, социально-экономических и административных позднеримских институтов[33].

Тем не менее, как нам кажется, предпочтения, которые Ж.-М. Карье высказал в пользу термина «разрыв», скорее, говорят о желании исследователя отследить динамику изменений, произошедших в позднеримском обществе и государстве в IV–V вв. Фактически, исследователь подчеркивает, что главная функция исторической науки заключается все же не в том, чтобы обнаружить пути преемственности, а в том, чтобы объяснить качественные изменения, произошедшие в обществе в течение определенного периода.

На наш взгляд, тезис Ж.-М. Карье о приоритете модели разрыва перед моделью плавного и постепенного перехода выглядит обоснованным, но любой «разрыв» подразумевает, что исследователь первоначально должен найти «поворотный пункт», т. е. событие, послужившее непосредственной причиной всех последующих изменений.

Следовательно, в рамках модели «порядок — опасность», которую мы выбираем для анализа военных процессов 353–395 гг., переломным пунктом служит событие, произошедшее уже после 395 г., — вторжение германских племен через рейнскую границу в 406–407 гг. Поэтому, оценивая период 353–395 гг. с позиций модели «порядок — опасность», мы можем признать, что для изучения позднеримской военной организации необходимо поставить вопросы не только фактологического, но и методологического характера.

В рамках модели «порядок — опасность» мы можем поставить следующие вопросы:

1. Как создавались и распускались отдельные армии, каким был маршрут их перемещений, из каких подразделений они состояли?

2. Как сведения о войсковых подразделениях расширяют наши знания о взаимоотношениях империи и варваров (подчеркнем — не о варваризации, а именно о взаимоотношениях, о видах таких взаимоотношений), другими словами — какие формы взаимоотношений империи и варваров мы можем выделить?

Все перечисленные вопросы отражают описательный уровень исследования, вопросы же более высокого уровня относятся уже к методологии исследования: как сведения о войсковых подразделениях обновляют методы изучения позднеримской армии?

Ответы на вопросы первого уровня мы дадим непосредственно в основной части монографии, ответ на вопрос об империи и варварах более целесообразно дать в заключении, ответ же на вопрос методологического плана логично предложить здесь, во введении. Для ответа на вопрос о методологии позволим себе первоначально рассмотреть материалы дискуссии, развернувшейся в 2016 г. по поводу книги кембриджского историка-антиковеда Г. Фоудена «До и после Мухаммеда: пересмотренное Первое Тысячелетие» (Before and after Muhammad: The First Millennium refocused).

Эта книга вышла в свет в 2014 г., своим содержанием она затрагивает не только проблемы периодизации поздней Античности, но и проблемы методологического подхода к изучению данной эпохи. В содержательном плане книга Г. Фоудена посвящена проблеме преемственности между духовными традициями раввинистического иудаизма, раннего христианства и ислама: по мнению исследователя, идейные основы (корни) ислама зародились и развились в богословии раввинистического иудаизма и раннего христианства, ислам возник в результате «созревания» (или «вызревания», maturation) христианской религии. В свою очередь, ислам, по оценке Г. Фоудена, обрел завершенные формы своей философии и богословия примерно к 1000 г. н. э., т. е. к концу первого тысячелетия от рождения Христа[34].

Г. Фоуден признает, что он разработал свою идею в рамках теории долгой поздней Античности (the long late Antiquity), которая была предложена еще в 1971 г. англо-американским антиковедом П. Брауном, выпустившим в том году книгу «Мир поздней Античности: 150–750 гг. н. э.» (The World of Late Antiquity: A.D. 150–750). Эта исследовательская модель, в свою очередь, включает в себя две основные идеи: 1) поздняя Античность началась на рубеже II и III вв. и завершилась только в середине VIII в.; 2) процессы духовного, политического и социально-экономического развития, развернувшиеся в течение данной эпохи, охватывали не только греко-латинский мир, но и Сасанидский Иран, регионы Аравийского полуострова, а также земли Армянского нагорья, где располагались христианские царства Картли и Великая Армения[35].

В 2016 г. на страницах немецкого междисциплинарного исторического журнала Millennium развернулась оживленная дискуссия, посвященная теории Г. Фоудена, наибольшее внимание других исследователей привлекли критерии периодизации, предложенные Г. Фоуденом. Коллеги Г. Фоудена задавали вопрос: справедливо ли распространять модель «созревания», которую он разработал для анализа процессов духовной истории, на историю общественных структур и институтов (государственные органы власти, система образования, право, военная организация государства)?

Так, А. Марконе отметил, что даже процессы интеллектуальной истории, развернувшиеся в пределах христианской латинской Европы и исламского арабского Ближнего Востока, не развивались синхронно: по его мнению, латинская Западная Европа обрела высшие («зрелые») формы своего духовного развития не в X в. (как полагает Г. Фоуден), а в эпоху Возрождения, т. е. в XIV–XV вв., в то время как исламская цивилизация уже с XIII в. постепенно клонилась к упадку под влиянием нашествий монголов[36]. Ф. Блодо высказал сомнения в возможности использования самого термина «созревание» для анализа процессов развития человеческих обществ, поскольку по своему содержанию этот термин больше относится к области биологии и плохо согласуется с методологией исторической науки[37].

Другие участвовавшие в дискуссии исследователи — Дж. Хэлдон, К. Робинсон и Ст. Патцольд — подчеркивают, что более убедительными и очевидными критериями периодизации служат резкие изменения в развитии социально-экономических и политических институтов общества. По мнению этих исследователей, история идей вряд ли позволяет четко разграничить эпохи, отделить один период от другого, поскольку повседневное мировоззрение различных групп общества меняется очень медленно, ментальные картины мира, как правило, очень консервативны и люди долгое время придерживаются одной и той же модели мышления[38].

Чем дискуссия о книге Г. Фоудена важна для нашей темы, как эта дискуссия связана с методом нашего собственного исследования? На наш взгляд, материалы обсуждения книги Г. Фоудена показывают главную методологическую особенность исследований по поздней Античности: в подавляющем большинстве случаев исследователи, занимающиеся сюжетами поздней Античности, используют структурный подход, т. е. рассматривают мир грекоримской поздней Античности как совокупность различных структур — государственных (различные органы власти и формы их взаимодействия), экономических (торговля, дорожные пути, производство и распределение ресурсов, фискальные механизмы), духовных (повседневное мышление людей, идеи интеллектуалов о воспитании и образовании, система религиозных верований).

Другими словами, исследователи стремятся выделить структуру и определить её функции, вместе с тем исследователи прослеживают динамику развития структуры, устанавливают изменения в её внутреннем устройстве.

Сами историки поздней Античности отмечают, что интерес к деятельности структур отражает смену парадигм в изучении данного периода, произошедшую в 1970-х гг., как раз после выхода в свет уже упоминавшейся ранее книги П. Брауна, который одним из первых в западноевропейской научной общественности представил римскую позднюю Античность не как мир последовательного упадка, а, наоборот, как мир постепенной трансформации, т. е. мир закономерных изменений, когда старые формы античной культуры уходили в прошлое, а им на смену приходили новые, христианские[39].

Как подчеркнула Э. Кэмирон, мир поздней Античности в понимании П. Брауна — это мир разнообразия видов художественного творчества, время расцвета изобразительного искусства, скульптуры, оживленных и творческих дискуссий в области богословия. По оценке Э. Кэмирон, П. Браун представил эпоху греко-римской поздней Античности как время интенсивного творческого процесса в области материальной и духовной культуры[40].

По мнению Э. Кэмирон, А. Джардины, А. Марконе и Э. Джеймса, идея упадка сменилась идеей постепенной трансформации в том числе и под влиянием политической ситуации, сложившейся в Западной Европе во второй половине XX в. В данном случае, как считают эти исследователи, процессы европейской интеграции, развернувшиеся с особой силой в 1960–1970-х гг., потребовали от исторической науки поиска не точек разрыва, а путей преемственности между римской и раннесредневековой Европой, другими словами, историкам в первую очередь необходимо было изучать, что именно раннесредневековая германская Европа позаимствовала у Римской империи.

По мнению названных исследователей, концепция долгой поздней Античности как нельзя лучше подходила для подобных запросов: мир раннесредневековых варварских королевств рассматривался как прямое продолжение римских порядков, варварские вторжения V в. оценивались как постепенные миграции германских племен, которые ассимилировались, усваивали римские порядки и создавали свои формы государственности. По наблюдениям Э. Кэмирон, А. Джардины, А. Марконе и Э. Джеймса, сторонники модели долгой поздней Античности считают латиноязычную варварскую Европу прямым продолжением Западной Римской империи, полагают, что у раннесредневековой Европы было одно общее — римское — прошлое, это прошлое органично унаследовала и современная Западная Европа, что, в свою очередь, делает процесс интеграции стран Евросоюза еще более актуальным[41].

Вместе с тем в 2006 г. П. Атанассиади обратила внимание на еще одну важную особенность методологии школы долгой поздней Античности: подход данной школы весьма сходен с теорией миров-экономик, разработанной французским историком-медиевистом Ф. Броделем в 1950–1960-х гг., а те общественные структуры, которые исследуют сторонники идеи долгой поздней Античности, подпадают под знаменитый термин «длительная продолжительность» (la longue durée), также введенный в оборот Ф. Броделем[42]. Как известно, Ф. Бродель применял данный термин для характеристики структурных объектов, существующих дольше жизни одного человеческого поколения, т. е. в течение нескольких веков, в рамках длительной временной эпохи.

Соответственно, наблюдение П. Атанассиади подсказывает, почему представители школы долгой поздней Античности уделяют основное внимание структурным объектам, а не событиям: поскольку в их трактовке поздняя Античность длилась с III по VIII в., эти исследователи интересуются общественными структурами, т. е. такими институтами, которые существуют длительное время и не зависят от резких и переменчивых поворотов событийной истории.

Э. Энглебер пришел к выводу, что процессы экономического развития, происходившие в эпоху поздней Античности, действительно могут оцениваться с позиций длительного периода и в рамках длительной хронологии, т. е. с середины III в. по середину VII в. Но, как отмечает Э. Энглебер, процессы политического развития империи обладают качественно иной спецификой: анализ таких процессов не может основываться на принципе долговременной перспективы, события политической истории происходят и сменяют друг друга намного быстрее, чем события экономической истории. Политическая история сама по себе требует более узкой периодизации и более узких хронологических рамок[43].

Тем не менее методологические предпочтения Э. Энглебера принимают во внимание периоды длительностью более 100 лет, мы же в своей книге рассматриваем события довольно краткого периода, длительностью всего 42 года, т. е. с 353 по 395 г. Эти 42 года важны для нас не с позиций экономической и политической истории, а с позиций военной истории, само же развитие позднеримской военной организации мы оцениваем в контексте истории отдельных войсковых подразделений.

Поэтому мы считаем, что этот кратковременный период истории лучше изучать в рамках методов событийной, а не структурно-функциональной истории. Конечно же, сами региональные армии, которые существовали в данный период, можно признать структурными объектами, но только с формальной точки зрения: они состояли из внутренних элементов, т. е. из войсковых подразделений, тем не менее состав группировок — набор войсковых подразделений — не был постоянным, он менялся очень быстро, в течение 2–4 лет. Как результат, пограничные и экспедиционные армии, действовавшие в период с 353 по 395 г., представляли собой нестабильные, постоянно меняющиеся структуры, ведь менялись и подразделения, входившие в состав этих армий.

Мы будем рассматривать процесс развития региональных войсковых группировок сквозь призму отдельных войсковых подразделений, поэтому главным объектом нашего анализа будут события, в которых участвовали эти подразделения, т. е. военные кампании, боевые действия и крупные сражения. Под событием же мы понимаем любое сообщение источников, в котором упоминается то или иное войсковое подразделение.

Т. о., на наш взгляд, главная методологическая особенность нашей работы заключается в том, что мы будем рассматривать региональные армии — структурные по своей сути объекты — исключительно сквозь призму событийной истории, мы сосредоточим свое внимание на событиях, фактах позднеримской военной истории 353–395 гг. как на западе, так и на востоке империи. В своей работе мы хотели бы объединить историю структур и историю событий, образно говоря, подчинить структуры событиям, поставить первые в зависимость от вторых. Соответственно, чтобы показать, как именно мы это сделаем, первоначально позволим себе более подробно рассмотреть те методы анализа источников, которые устойчиво действуют в современной исследовательской литературе.