На следующий день Вера отправилась в баню за выстиранной нижней рубахой. В бане она застала сестру Елизавету за странным занятием — та прятала за бочками кусок чёрного хлеба, густо посыпанный солью. Обнаружив чужое присутствие, Елизавета резко выпрямилась и всем своим тревожным видом попыталась выразить, что не делала ничего предосудительного.

— Что это ты делаешь? — спросила Вера с любопытством и без всякого осуждения.

— Ну, это, — Елизавета немного успокоилась, но явно стеснялась происходящего. — Нужно банницу задобрить. Только не говори никому, отец Понтий сердиться будет, если ему донесут. Он говорит, грех в такое верить. Но ведь если не задобрить банницу — она кого-нибудь насмерть запарит.

— А кто такая банница?

— Ну, это как домовой, только живёт в бане. Злая бабка — если не задобрить, обязательно навредит. Может кипятком облить, может дверь закрыть, так и помрёшь от жара. Я её не видела, а вот домового — было дело, но разглядеть не успела. А вот сестра Варсонофия как-то даже разглядела. Он был маленький такой, в лаптях, штанах красных, белой рубахе и в картузе с жёлтым одуванчиком.

— Я никогда никого такого не видела. А это ангел или бес?

Елизавета задумалась ненадолго.

— Ну вот отец Сергий как-то сказал, что не бывает ничего такого. А отец Дмитрий говорил, что все эти твари — не от Бога. Но не думаю, что это бесы, в историях бесы обычно пытаются обмануть, соблазнить на грех, а не кипятком ошпарить. Думаю, это что-то другое.

— А разве бывает что-то не от Бога или сатаны?

Елизавета задумалась, теперь уже надолго. Помолчав, она сделала вывод:

— Думаю, да. Учёные отцы этого не знают, потому что в их книгах это не написано. Но есть что-то ещё.

Забрав рубаху, Вера отправилась в келью. Там ей надлежало готовиться к таинству посвящения и предваряющей его исповеди.

На следующее утро в храме собрались новоприбывшие братья и сёстры. Вера никогда не видела столько людей. Мать наказала ей смиренно смотреть в пол, и Вера старалась так и делать. Тем не менее, глаза её нет-нет да поднимались против воли, чтобы с любопытством взглянуть на окружающих.

Недалеко от неё стоял молодой человек, также изо всех сил старавшийся приковать к полу непослушный взгляд. Прошло не слишком много времени, прежде чем глаза их встретились. Если бы брат Кирилл установил здесь высокочувствительную аппаратуру, она зафиксировала бы, как на долю секунды глаза обоих расширились, а затем стремительно разомкнули контакт и уставились в пол, уже не пытаясь изменить положение.

Один за другим новоприбывшие подходили к патриарху Понтию, чтобы исповедоваться в грехах. Всякий человек грешен, как говорила Вере её мать Касиния. «И я, и ты, все грешны, и только Господь и ангелы Его чисты», — говорила она. Вере казалось, что так мало времени нужно другим людям, чтобы поведать о своей вине перед Господом, ей же не хватит и всей жизни.

Поклоняясь святому отцу, Вера всё ещё силилась вспомнить побольше событий, чтобы извлечь из своей жизни достаточно грехов для соответствия её чувству вины перед Господом.

— Благословите, отче, — начала она исповедь.

— Исповедуйся перед Богом, — отвечал ей Понтий.

— Грешна… — начала Вера и запнулась, ей всё не шло в голову конкретных грехов, — ослушанием матери. А ещё… — Память подводила её, никаких больше прегрешений на ум не шло. — В том, что не помню грехов своих.

Вера тихонько заплакала. Но патриарх Понтий как будто был вполне доволен исповедью.

— Ну, полно, — он возложил руку ей на плечо. — Не возвращайся к греху непослушания. Господь и Бог наш Иисус Христос да простит тебе, чадо, прегрешения твои. Теперь ступай, и в ожидании причастия прочти три раза по три молитву Богородице.

Обернувшись, Вера снова встретилась взглядом с молодым человеком, ожидавшим своей очереди, и так же быстро они разомкнули зрительный контакт.

«Воспитать дитя безгрешным не удалось, — подумал Понтий про себя. — Но, думается мне, в нашем мире, князь коего сатана, идеал и недостижим. Господь простит грехи её, и замысел наш будет воплощён».