Я погрузился в беспокойный сон, горячечный бред на старой кровати в заброшенной больнице. Вокруг вращались металлические колёса, внутри них крутились одноклассники из кабинета 101, они продолжали делать записи.

Внутри меня тоже что-то крутилось, но не слишком исправно. Нужно было понять, что это и как его починить. Так продолжалось несколько мучительных минут, после чего сцена сменилась.

Теперь я лежал на парте в полутёмном школьном кабинете 378. Помещение вокруг было завалено старой ненужной мебелью — шкафы, между ними пирамиды стульев, перевёрнутые парты. С трудом я перелезал через эти преграды. Откуда-то из глубины помещения периодически визжал токарный станок, принесённый, видимо, из кабинета труда.

Дверь оказалась придавлена целым поездом шкафов, плотно упиравшихся в подоконник с другой стороны. Во всём кабинете нашлось лишь немного свободного пространства — у доски.

Я вышел к доске. Яркий свет софитов ударил мне в глаза, я оказался в центре внимания, а в темноте были невидимые мне зрители.

— Продемонстрируйте нам метод, — раздался голос всё той же учительницы, — которым из числа триста семьдесят восемь можно получить число, что я загадала.

Я исписал доску интегралами, матрицами и нарисовал пару геометрических фигур, но всё ещё не понимал, как преобразовать число триста семьдесят восемь в задуманное учительницей.

Нужно ли мне сделать записи? Нет, это сон.

Я осознал, что трудно определить, какой метод использовать, если не знаешь, какое именно число требуется.

— Как мне узнать, что за число вы загадали? — спросил я.

— Это совсем простая задача. Сколько этажей в школе? Сколько учеников у доски? Сколько глаз у учителя?

«Ученик у доски один, — думал я. — Сколько этажей в школе? По лестнице спускаться пролётов двадцать. Последние номера кабинетов заканчиваются на тройку. Начинается число на тридцать один?»

— Это триста двенадцать? — спросил я.

— Вы шутите? По-вашему, мне не хватает глаз?

Учительница показалась из темноты. Лицо её состояло как будто из двух разных лиц, одно из которых было смещено влево относительно другого. Она внимательно посмотрела на меня своими четырьмя глазами.

Меня прошиб пот, в страхе я отшатнулся и упёрся в доску спиной.

Я хотел сбежать, но многочисленные гибкие тростинки, растущие из живота учительницы, вонзились в стены и доску вокруг меня.

— Вы что же, хотите получить двойку в четверти? — спросила она грозно. — А ведь так и будет, если вы не продемонстрируете метод.

Она медленно приближалась, тростинки сгибались вокруг меня и не позволяли сбежать.

— Число триста семьдесят восемь перевести в триста четырнадцать? — спросил я, задыхаясь.

— Вы начинаете подавать надежды.

«Что это может быть? Другая система счисления? Если триста четырнадцать в десятеричной системе, основание у трёхсот семидесяти восьми должно быть меньшим, но это как минимум девять».

Я начал выписывать полином перевода числа между системами счисления.

— Вы что, совсем не читали параграф два? — учительница была уже совсем рядом.

Я судорожно стёр всё с доски и написал: «378–64 = 314».

— Ну наконец-то, — прошептала она мне на ухо и резко толкнула в стену. Я потерял равновесие и упал.

Поднялся на ноги я уже в кабинете 314.

Коридор за дверью больше был похож на площадку многоквартирного дома. Номер 314 — на одной стороне, 313 — на другой, между ними номера 302 и 399.

Я сделал шаг в коридор и споткнулся на ровном месте.

Поднявшись на ноги, я оглядел пол — он был совершенно ровным. Я сделал ещё шаг и снова упал. Видимо, лучше было ползти.

Я полз к двери 313, но пространство между мной и целью непрерывно растягивалось. Тем не менее, я полз быстрее и с большим трудом приближался.

Прополз я около километра и наконец достиг противоположного конца коридора. Я уже собирался подняться, когда пол начал оседать подо мной, покрываясь трещинами. Я поспешно схватился за дверную ручку, и опора исчезла — пол обвалился в бездну.

Болтаясь на ручке, я кое-как нашёл ногами выступ в образовавшемся провале, упёрся в него, открыл дверь и ввалился внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась, замок издал треск и хруст, и я понял, что дверь больше не откроется.

Я оказался в большой комнате, напротив двери было окно во всю стену. Наблюдая лунную ночь, спиной ко мне стоял человек в старомодном плаще, вероятно, века XVIII.

— Я — граф Калиостро, — представился он, оборачиваясь, — алхимик и чародей. А вы — настойчивый молодой человек. Преодолели столько препятствий, чтобы добраться сюда. Вам непременно нужно знать, почему эти трудности лежат на вашем пути? Я бы на вашем месте отступил. Оставил скрытой горькую тайну и жил счастливо.

— Я уже догадался, что есть часть меня, которая хочет провала. Если бы я был согласен с ней, то не тратил бы время и силы, — ответил я.

— продекламировал граф.

Он подошёл к стене, на которую я не обратил внимания до этого. На ней висело нечто, скрытое покрывалом.

Калиостро сдёрнул покрывало — под ним оказался портрет. Узнавание пришло в тот же миг — это были её черты. Только на картине она была взрослой — какой так и не стала.

— закончил граф.

— Вам знакомы эти строки? — спросил он.

— Не приходилось слышать.

— Напрасно!

Граф помолчал.

— Откуда же ваше столь сентиментальное, безумное стремление? — продолжил он. — Вы всегда отличались строгостью ума и должны понимать… Взгляните на этот портрет. Он выполнен великолепно, это прекрасное хранилище памяти об ушедшем и фантазия о несвершившемся. Вы хотите оживить этот образ. Осознаёте ли вы, что за этим последует?

— Да, я отлично осознаю, ради чего рискую. И она была не просто образом, в ней скрывался целый мир, целая вселенная.

— Вы жаждете познать эту вселенную? Думаете, вам это удастся?

— Я совершенно уверен в этом. Нам нужно только увидеться.

— Что ж, воля ваша… В этом случае вам нужно сделать запись. Я раскрою тайну, которая составляет часть ключа к столь желаемой вами цели.

— Не нужно делать записи, это сон.

— Я понимаю. И тем не менее это необходимо, ведь иначе вы не получите ключа.

Я достал блокнот, ручку и приготовился записывать.

* * *

Сегодня пришла камера, я установил её так, чтобы была видна кровать. Странно, что блокнот, в котором я вижу записи из сна, на кадрах камеры выглядел поначалу пустым.

Я внимательно осмотрел блокнот, изучил страницы — они выглядели, ощущались и пахли как бумага, на которой писали ручкой. После этого символы в блокноте стали видны и на видео. У меня нет объяснения этому.

Граф декламировал стихи. Я уверен, что никогда не учил их наизусть, мог разве что слышать мельком. Могут ли услышанные вскользь стихи так хорошо сохраниться в подсознании? На этот вопрос я также не могу ответить.

Поиск в интернете показал, что это перевод поэмы Эдгара Аллана По «Аннабель-Ли». Нет, не помню, чтобы когда-либо читал её.

Аннабель — красивое имя, буду использовать его в своих записях. Что же до части ключа, которую дал мне граф, это была следующая строка: «Лунная сырость». Написано на русском языке, твёрдой рукой, не значками, как прежние заметки.

Думаю, произошедшее можно интерпретировать как успешный контакт с бессознательным, но послание его остаётся туманным. Вероятно, его можно описать фразой: «Остерегайтесь своих желаний, они могут исполниться». Но разве не для этого я ввязался в своё рискованное дело?

Интересна фраза: «Лунная сырость», а также характеристика «часть ключа». Значит, должны быть ещё части. Пока неизвестно, где они находятся и где замок, который открывает ключ.

Нужно продолжать исследования сновидений, только теперь сосредоточиться не на станции Северная, а на ключе.

Поиск по фразе: «Лунная сырость» говорит, что это раннее название повести Алексея Толстого «Граф Калиостро», где чародей прибывает в Россию и оживляет девушку с портрета для влюблённого в образ дворянина. Заканчивается сюжет печально, таковы уж законы жанра. Возможно, когда-то я читал эту повесть — может быть, в школе. Но не помню деталей, как не помню и поэму Эдгара По.