С самого начала, как только полицейским частям и участкам города полицеймейстер Панфилов (по просьбе коллежского советника Воловцова) предписал специальным распоряжением выявлять мужчин с малыми детьми на руках и устанавливать, кто они такие и что за дети находятся с ними, данные о задержанных по истечении самого малого времени поступали к Ивану Федоровичу неукоснительно.
Он знал о задержании городовым Никишкиным из Шестой полицейской части Кузьмы Коковцева из Пороховой слободы, у которого оказалось на момент преступлений на улице Жуковка твердое алиби.
Судебному следователю Воловцову доложили также о мужчине по фамилии Горбоконь, несшего под мышкой годовалого ребенка. Мужчину сопроводили до участка, допросили, после чего выяснилось, что ребенок — это родной сынок Горбоконя и он имеет полное право носить своего ребенка на руках, в том числе и под мышкой.
Также судебному следователю по особо важным делам было известно о подвыпившем слесаре Мережко, коего с малолетним сыном задержал городовой Шигиахметов и препроводил в свой участок. Где и выяснилось, что гулял слесарь с собственным сыном, на что имел полное родительское право, пусть и в выпившем (не так уж и сильно) состоянии.
Иван Федорович получил сведения и о некоей Марфе Никаноровне Хорьковой, задержанной городовым низшего оклада Еремеем Ивановичем Глызиным. Причина задержания, как донесли судебному следователю Воловцову, была следующей. В Александровский сад Марфа Хорькова вошла с малолетним ребенком на руках. А вышла уже без него. И по какой-то причине очень спешила. Все это показалось городовому Глызину подозрительным, и он привел ее для разбирательства в участок Третьей полицейской части. Однако то, что ребенок у нее находился на руках, когда она входила в Александровский сад, Хорькова после задержания всячески отрицала. А поскольку было неясно, имелся все же ребенок на руках у мещанки Хорьковой или нет — может, совсем недавно поступившему на службу городовому это действительно привиделось, — ее отпустили восвояси. Ведь никому и в голову не могло прийти, что эта Марфа Хорькова совершила поистине бесчеловечный поступок: бросила ребенка в снег и ушла. Конечно, вспомнив про этот случай с Хорьковой, Иван Федорович задался вопросом: а не тот ли это ребенок был на руках этой Марфы Никаноровны, коего нашла потом в Александровском саду Алевтина Жгутова? Или это просто невероятнейшее совпадение? Хотя в подобное совпадение поверить очень трудно… И коли это так, то показания Алевтины Жгутовой — чистая правда…
Хотя в многолетней сыскной практике Воловцова случались куда более занимательные совпадения…
В 1900 году, когда Иван Федорович еще служил всего лишь судебным следователем, ему досталось на первый взгляд пустячное дело — пьяная драка, в которой отправился на тот свет метрдотель модного ресторана «Кухмистерская» на Хлебной площади. Звали покойного Кондратий Павлович Побочный.
А вышло вот что.
Рязанский купец Дерябов, человек оборотистый и денежный, провернув особенно удачную многотысячную сделку, ушел в продолжительный и на широкую ногу загул. Вместо привычного трактира в Гостином дворе его понесло в «Кухмистерскую» — заведение с претензией на старинную благопристойность, но с весьма живыми нравами.
В отдельной, тяжело зашторенной кабинке он изволил вкушать казенную «монопольку» под румяного молочного поросенка, источавшего такой дух, что слюна выступала даже у лакеев.
Подобные кабинки пользовались известной славой. Туда, словно по наитию, слетались девицы «вольного промысла» — особенно если в зале оказывался «богатенький грач». На языке фартовых и их марух так именовали купцов, подрядчиков и прочих состоятельных господ, чьи кошельки отличались приятной пухлостью и удивительной легкостью при правильном обращении.
И в тот вечер один такой залетный грач уже сидел за столом. Неожиданно бархатная занавесь кабинки раздвинулась, и в небольшой уютное помещение — со столом, уставленным яствами и питием, с зеркалом на стене и мягкими диванами вдоль стола — просунулась аккуратная головка публичной женщины годов двадцати пяти весьма привлекательной наружности.
— Скучаете, господин хороший? — открыла ротик женщина и растянула в милой улыбке пухлые губы, накрашенные помадой розового цвета. — Скрасить досуг с интересной дамой не желаете?
— Желаю, — осклабился довольный купец Дерябов и сунул в рот приличный кусман грудинки.
Девица отдернула портьеру, зашла в кабинку и присела за стол, закинув ногу на ногу, обнажив при этом ножку аж до самых икр в вязаных кружевных чулочках. Тотчас появился официант и склонился в лакейском поклоне, выжидающе глядя на купца. Дерябов достал из внутреннего кармана сюртука пухлый бумажник и, размахивая им, приказал принести шампанского, черной икры, вина «Шато-Лафит» по цене двенадцать рублей за бутылку и фруктов, включая «сладкую капусту» (так называли местные знатоки и гурманы ананасы из «баташевских» теплиц).
И купеческая разудалая гулянка получила новый виток своего развития. Ибо ежели русский человек между водкой и бабой выбирает водку, то после оной он выбирает уже бабу. Дело дошло до того, что Дерябов был готов вот-вот разложить чиканку[19] здесь же, прямо на мягком диванчике (и дама, похоже, была на сей острый эксперимент согласная). Дерябовская ладонь уже оглаживала самый низ живота девицы, как вдруг тяжелые портьеры раздвинулись и в кабинку разъяренным кабаном ворвался мужчина годов сорока, с густыми черными бакенбардами, сросшимися с усами, отчего лик незваного гостя сильно смахивал на морду брыластого бульдога.
— Вот, выходит, как?! Значит, эта вот рожа — теперь твой новый хахаль! — Бульдог недобро посмотрел на Дерябова пылающим взором, готовый мертвой хваткой вцепиться в горло соперника.
— Ну, я ее новый хахаль, и что с того? — с вызовом произнес опьяневший купец, приподнимаясь с дивана.
— А ничо! — подскочил к Дерябову мужчина с бульдожьим лицом и сунул ему кулаком в ухо.
Купчина был не лыком шит и ответил бульдогу тем же. Да так, что тот едва устоял на ногах.
— Помогите, господа! Здесь драка! — в отчаянии крикнула в зал девица.
И молниеносно заела свой испуг бутербродом с черной икрой и запила его двумя большими глотками «Шато-Лафита» по двенадцать рублей за бутылку.
Тем временем у мужчины с бульдожьим лицом в руке появился финский нож.
— Щас мы поглядим, что ты за фрукт такой! — прорычал он, размахивая ножом.
— Господа, господа, прекратите! В нашем приличном заведении драка недопустима! — Метрдотель бросился к дерущимся и, раскинув руки, встал между ними живым щитом, надеясь тем самым унять все разгоравшийся скандал. Но человек с бульдожьим лицом, глаза которого заливала кровь, уже мало что видел. Он рванулся вперед и выбросил руку с финкой — коротко, зло, почти наугад. Удар пришелся не в соперника. Клинок мягко, почти без сопротивления вошел в живот метрдотеля. Тот тихо охнул, будто удивился случившемуся, прикрыл глаза, схватился за кровоточащий бок и медленно осел на пол, цепляясь пальцами за скатерть. Белая узорчатая ткань поползла следом, стягивая со стола бутылку вина и шампанское; закуску, разложенную на тарелках; хрустальные рюмки. Посуда печально зазвякала и покатилась. Меж пальцев у метрдотеля сразу выступила густая темная кровь — почти черная при ресторанном свете. Побочный, метрдотель, смотрел на нее с детским недоумением и слабо шевелил губами, силясь что-то произнести.
Ревнивец несколько секунд стоял над раненым, тяжело дышал, продолжая сжимать в ладони перепачканный кровью нож. Потом поднял глаза на купца Дерябова: удивительно, но его вид точно повторял болезненную гримасу Побочного. Лицо и у того и у другого было одинаково побелевшим, бессмысленным.
Кто-то громко вскрикнул.
«Бульдог» вздрогнул, будто проснулся, рванул к выходу и сшиб официанта с подносом с ног. Металл грохнул о плитку, а раздавшийся звук выстрелом хлестнул по залу. Посетители вскочили, стулья опрокинулись, кто-то пронзительно закричал.
А убийца уже вылетел за дверь и растворился в темноте Хлебной площади.
Метрдотель прожил еще несколько минут. Он все пытался что-то произнести, отчаянно хватал воздух ртом, но у него ничего не получалось — силы оставляли его вместе с обильно вытекающей кровью. Потом его ладонь медленно разжалась, взгляд застыл и голова тяжело скатилась набок.
Когда прибыли участковый пристав, судебный следователь и полицейский врач, Кондратий Павлович Побочный уже скончался.
Но суть была не только в том, что в драке погиб буквально попавший под руку убийце ни в чем не повинный человек, которого, конечно же, было жаль. А еще в том, что метрдотель Побочный странным образом походил на купца Дерябова, да так, будто они были братьями-близнецами. Хотя таковыми они отнюдь не являлись, что позже было досконально установлено.
Удивительное совпадение заключалось еще и в следующем. Мало того, что Дерябов тоже был по отчеству Павловичем. Полностью совпали даты их рождения — 30 марта 1858 года. Жены их имели одинаковые имена: обе звались Маринами. Как можно разумно объяснить столь частые и необычные совпадения между двумя людьми, которые не связаны родственными узами и даже не знакомы?
И еще одно странное, необъяснимое совпадение: на следующий день, в то же самое время, когда в ресторане «Кухмистерская» погиб метрдотель Кондратий Побочный, ударом ножа в печень был убит купец Дерябов. Следственное дело по его убийству вел Иван Воловцов, который вскоре вычислил преступника и успешно арестовал его.
И еще одно странное, едва ли не мистическое совпадение…
Через два года, уже в Москве, судебному следователю Ивану Воловцову пришлось заводить следственное дело по факту самоубиения — или убийства, что и предстояло выяснить, — мещанки Марии Буткевич. Так распорядился правительствующий сенат, отреагировав на поданную жалобу родственников Марии, не верящих в то, что она сама наложила на себя руки.
И правда: все выглядело слишком гладко и безупречно — то, чего судебный следователь Воловцов не любил и к чему относился с осторожностью. В апреле 1902 года во второй участок Сущевской полицейской части явился мещанин Буткевич и сообщил, что его жена, Мария Остаповна Буткевич, находясь дома одна, нанесла себе ножом удар в шею. По заключению врачей, осмотревших тело, лезвие попало в сонную артерию и женщина скончалась. Буткевич Николай Иванович, вернувшись с работы, застал супругу мертвой.
Рядом с ее телом лежали предсмертная записка и кухонный нож с подсохшей кровью на сверкающем лезвии. В записке Мария Остаповна прощалась с родными, сообщая, что больше не может жить, и просила простить ее. На вопрос судебного следователя, где находился сам Буткевич в момент трагедии, Николай Иванович ответил, что работал в мастерской Казакевича, на углу Новослободской и Лесной. Подтвердить это могут сам держатель мастерской, Эммануил Казакевич, и двое его работников, также скорняков, как и Буткевич.
Все вроде бы было ясно, и дело было закрыто и сдано в архив.
Однако родственники Марии Остаповны не согласились с исходом дела и обратились с жалобой в сенат. Дескать, расследование гибели Марии Буткевич было проведено поверхностно и спустя рукава, да и причин свести счеты с жизнью у их родственницы отнюдь не имелось. Сенат, рассмотрев поступившую жалобу, принял решение повторно исследовать все обстоятельства смерти Марии Буткевич и вынести по сему делу решение, не подлежащее на сей раз сомнению.
Этот сенатский наказ был передан в департамент уголовных дел Московской судебной палаты и таким образом попал в производство к судебному следователю Воловцову. Иван Федорович принялся скрупулезно исследовать все обстоятельства дела, однако никаких зацепок, которые позволили бы рассматривать факт смерти Марии Буткевич как убийство, не находилось.
То, что женщина покончила жизнь самоубийством, выглядело неоспоримым фактом, при всем старании Ивана Федоровича найти хотя бы тонюсенький волосок, за который можно было бы потянуть и направить тем самым расследование в сторону убиения жертвы. Предсмертная записка ясно свидетельствовала о том, что Мария добровольно свела счеты с жизнью, а ее муж располагал неопровержимым алиби.
В процессе раздумий Иван Федорович внезапно вспомнил, что лет десять назад читал занимательную книжицу автора Семена Панкова, некогда тоже судебного следователя. Это был сборник криминальных повестей, одна из которых называлась «Убийство в городе Медведково». Сюжет разворачивался в тихом городишке Калужской губернии: мещанин по фамилии Радкевич убивает жену ножом в шею, мастерски инсценирует самоубийство и подделывает предсмертную записку, в которой она прощается с родными и надеется, что им удастся простить ее поступок. Сам же Радкевич устраивает себе на первый взгляд железное алиби.
Медведковское происшествие было пугающе похоже на то, что совсем недавно всколыхнуло Москву. Даже фамилия главного действующего лица повести мещанина Радкевича была созвучна фамилии мужа Марии Остаповны — Буткевича. И судебный следователь Воловцов предпринимает следующий шаг… Несмотря на то что почерк в предсмертной записке раньше не вызывал сомнений и считалось, что писала ее сама Мария Остаповна, Воловцов решил передать записку и образцы ее почерка на экспертизу. И не кому-нибудь, а лучшему ученику выдающегося ученого-криминалиста и основателя судебного почерковедения в России Евгения Федоровича Буринского. Ученика звали Иван Афанасьевич Шестаков, он был ведущим почерковедом Москвы.
Через непродолжительное время Шестаков представил следствию свое короткое заключение: «Мастерская подделка».
Иван Федорович повнимательнее присмотрелся к алиби самого Буткевича, которое после дополнительной проверки стало рассыпаться. Оказалось, что он в день гибели его супруги отлучался из мастерской дважды. И за это время вполне мог совершить злодеяние. Что и было доказано опытным путем, с недавнего времени ставшим называться следственным экспериментом. А якобы предсмертную записку он написал загодя и после убийства просто ее подложил.
А потом приступили к допросам. Николай Буткевич сломался на втором и дал признательные показания. Даже покаялся. Лил горючие слезы. Было ли это заслугой грамотного ведения допросов судебного следователя Ивана Воловцова или волею самого Буткевича — не столь важно. А значительным — или, скорее, удивительным — было иное: книги Семена Панкова и в частности криминальной повести «Убийство в городе Медведково» Буткевич никогда не читал и даже в глаза не видел. Николай Иванович Буткевич вообще не читал книг и газет, считая сие занятие совершенно бесполезным…
Словом, невероятные и удивительные совпадения случаются как в обычной жизни, так и в преступных деяниях. Но было ли настоящим совпадением то, что годовалого ребенка оставила в Александровском саду девица Марфа Хорькова и что там же оказался Коля Шиманов с Алевтиной Жгутовой?
Судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов сам отправился в полицейский участок Третьей полицейской части, где служил городовой низшего оклада Еремей Глызин, чтобы побеседовать с ним с глазу на глаз. Подобные беседы нередко проливают свет на обстоятельства, прежде остававшиеся темными и вызывавшие множество вопросов без ответов. Однако Еремей Иванович находился на обходе и вернуться должен был где-то минут через сорок, возможно, что и через час. Ну не ехать же обратно! И судебный следователь Воловцов, перекинувшись парой дежурных фраз с приставом участка, решил подождать. В минуты вынужденного ожидания человек неизбежно остается наедине с насущным — и с вопросом, как ему с этим насущным проживать дальше. Этим насущным было для Ивана Федоровича дело о двойном убийстве девочек-подростков, покушение на убийство молодой женщины и похищение годовалого ребенка, произошедшее в доме Адама Эмилюка на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе.
Итак, что было известно по этому делу на данный момент и над чем стоило подумать…
«В последних числах марта нынешнего года где-то в районе от трех с половиной до четырех с половиной часов пополудни, по утверждению полицейского медика, проводившего судебно-медицинское исследование с трупами убитых девочек, сестер Оксаны и Юлии Корякиных, некто злоумышленник вошел в дом Адама Эмилюка по улице Жуковка, что в городской Адмиралтейской слободе. Каковой являлась истинная цель визита преступника в сей дом — покуда неизвестно. Возможно, это была месть Эльвире Шимановой за какие-то грехи с ее стороны, на что косвенно, но указывают ножевые ранения, нанесенные уже после избиения женщины чугунным утюгом. Ведь соседские девочки Оксана и Юлия Корякины ножевых ран не имеют. Значит, к ним никакой личной неприязни преступник не испытывал. Просто нанес смертельные удары утюгом по голове, освобождаясь от свидетелей, и на том закончил… Возможно, целью злодея как раз оставался ребенок Коля Шиманов. Но его похищение было выгодно только Герке Жгуту. А он весь вечер и начало ночи просидел в чайной на улице Поперечно-Горшечной. И его присутствие засвидетельстовали несколько человек. Так что у него железное алиби…»
Судебный следователь Воловцов достал из кармашка жилетки часы «Павел Буре» на металлической цепочке и открыл золоченую крышечку: в полицейской части он находится уже двадцать пять минут. Что ж, время подумать еще имеется…
«Как примерно преступление может происходить…
Злоумышленник входит в дом Эмилюка. Проходит в комнату Шимановых. Сразу же возникает первый вопрос: кто ему открыл входную дверь? Если Эльвира Шиманова — что, скорее всего, так оно и было, — значит, она хорошо знакома с преступником. Но могло ли получиться так, что входная дверь просто была открыта, как это зачастую практикуется в селах и деревнях? Вполне! А что такое слобода? В действительности та же деревня, только в черте города или пригороде, со всеми деревенскими устоями… Убийца производит несколько неожиданных ударов по голове и лицу Эльвиры чугунным тяжелым утюгом, попавшим ему под руку (как она только осталась еще жива), после чего извлекает из кармана нож и наносит женщине еще несколько колото-резаных ран. Эльвира, надо полагать, пыталась кричать и сопротивляться, покуда не потеряла сознание, что не удивительно после полученных ранений. Стоны, крики и глухие удары, сопровождавшие мучения Эльвиры Шимановой, без сомнения, достигли слуха сестер Корякиных — Оксаны и Юли. Преступник вскоре осознал, что поблизости есть свидетели. Ведь комната соседей всего-то за дверью… Прихватив утюг, он прошел в соседскую комнату и убил сестер: нанес им смертельные удары утюгом в голову. Потом вернулся в спальню Шимановых, бросил на пол окровавленный утюг, взял из кроватки ребенка, завернул его в одеяло и вынес из дома. Торопливо миновав Жуковку, мужчина свернул на Вторую Екатерининскую и направился к Кузнецкой. Так показывал на допросе учитель арифметики земского начального училища Тимофей Боборыкин. Однако снимать с него подозрения рановато. Не исключено, что именно он и был тем самым злоумышленником, натворившим дел в доме Эмилюка. А рассказ о человеке, похожем на Зиновия Шиманова, мог оказаться не чем иным, как ловко продуманным ходом — способом отвести от себя интерес следствия и направить его в сторону. Ход умный. Хотя и не новый».
В следственной практике Ивана Федоровича подобное уже встречалось. Один убийца, стараясь спасти собственную шкуру, уверял, будто видел настоящего преступника. Описывал его подробно, с жаром, даже цвет глаз назвал. И все же судебный следователь Воловцов разобрался, где правда, а где вымысел. Обмануть его было трудно, что удавалось лишь единицам.
«Преступник, натворивший столько дел в доме Эмилюка, несомненно, был как-то связан с нахальной девицей Марфой Хорьковой, — продолжал Воловцов размышлять дальше. — Иначе каким образом ребенок оказался у нее? А вот зачем она решила от ребенка избавиться и бросить его в сугроб в Александровском саду — вопрос пока что оставался открытым. Ну, и заключительный акт трагедии (а может, невероятное везение) это то, что ребенка находит и забирает себе Алевтина Жгутова, посчитавшая, что это сам Господь снизошел к ее нестерпимому горю и послал ей ребеночка взамен умершего…»
Иван Федорович додумал свою мысль и поднял голову. Возле него смущенно переминался с ноги на ногу молодой мужчина в форме городового с одной гомбочкой на витом наплечном снуре.
— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, — отчеканил городовой и вытянулся в струнку.
— Глызин? Еремей Иванович?
— Так точно! — последовал ответ.
— Прекрасно! Это ведь вы задержали некую Марфу Хорькову? — задал вопрос судебный следователь по особо важным делам.
— Я, ваше высокоблагородие, — ответил городовой Глызин.
— Ну чего вы столбом стоите? Присаживайтесь, — предложил Воловцов, и городовой сел на свободный стул. — А теперь расскажите, что заставило вас обратить на нее внимание, — попросил Иван Федорович. — Только не торопясь, ничего не упуская, даже малозначительные, на ваш взгляд, детали.
— Я понимаю, — промолвил городовой и, кашлянув в кулак, заговорил: — У меня в тот день было второе по счету дежурство. Я ведь из полицейского резерву всего неделю как, — смущенно пояснил Глызин. — Так вот, — продолжил он, — нам положено два-три раза участок свой, стало быть, пешим образом обходить и примечать, что и где неладно, дабы опосля кому положено наставление сделать, чтобы все эти неполадки вскорости устранил. Ну, я и пошел в обход. Иду по Рыбнорядской, гляжу, впереди девица куда-то торопится с ребенком на руках, в одеяльце укутанным. А нам на разводе сказывали, что надобно мужчин тридцати лет или около того примечать, ежели они с детьми малыми на руках идут. И ежели какое подозрение заимеется — в участок таковых доставлять. А тут — баба…
— Чем же она привлекла ваше внимание? — воспользовался короткой паузой в речи Глызина судебный следователь Воловцов.
— Да я бы и внимания на нее не обратил, да дите она несла неправильно, будто полено какое, — начал пояснять городовой Глызин. — У батяни с маманей нас десять деток, я за старшего, а потому пеленать и таскать малолетнюю ребятню приучен, может, поэтому как-то сразу заприметил, что неверным образом она ребенка несет, как будто бы впервые. Я и догадался, что ребятенок-то явно не ейный, коли она детей малых держать правильно не умеет. И на няньку девка совсем не похожа… Идет, торопится, пальто у нее расстегнуто, будто наспех собиралась и застегнуться времени не хватило. Ну, и меня будто что-то подтолкнуло, и я пошел за ней. Осторожно, чтобы не заприметила. А девка поспешает, и дите у нее вдруг заплакало, а она трясет его и еще хуже делает, а не успокаивает. А потом она в Собачий переулок свернула, в горку поднялась и в сад Александровский едва ли не бегом побежала. Я за ней не побег, а обошел сад и встал у другого входа дожидаться. Поглядеть, стало быть, еще на нее. А она тут как тут! Выходит из сада. Запыханная вся, бежала, верно. А вот только ребеночка у нее на руках уже нет! Я к ней разом: где, мол, ребенок, куда ты его подевала? Говори мне немедля! Страха хотел на нее напустить. А она: «Какой такой еще ребенок? Знать не знаю… Не было у меня никакого ребенка! И вообще я девка свободная и незамужняя». Я и оторопел от наглости такой, надо бы ей сказать чего-то, а что именно — не знаю! Все слова куда-то запропастились, — недоуменно глянул на судебного следователя городовой Глызин. — Говорю ей так грозно: «Я ж собственными глазами видел, как ты ребенка на руках несла, когда в сад входила!» А она упертая оказалась, опять за свое: «Нет, ничего такого ты видеть не мог, потому как никакого ребенка малого у меня сроду никогда не было!» И лыбится так нагло, будто я петрушка какой-то балаганный или крот слепой, который только что из земли вылезший. Ну, я вскипел, конечно, за такое непочитание к полицейскому чину. Хвать ее за руку и айда в участок. А коли не пойдешь, говорю, тогда поволоку. Она ведь вырываться пыталась…
Городовой перевел дух и взглянул на их высокоблагородие.
Иван Федорович молчал. Вопросов не задавал — обдумывал услышанное. Да и не хотел сбивать полицейского с благостного настроя. Известное дело: вмешайся не вовремя — и человек собьется, потеряет первоначальную нить, начнет путаться. А вместе с нитью нередко ускользает и самое важное.
Городовой Глызин продолжил:
— Приволок я ее сюда, значит, в наш участок. Думал, она струхнет здесь и правду в конце-то концов расскажет. Мужики бывалые, так и те, что сильно до того ерепенились, по приходу в участок смирными делались да послушными. Прям паиньки становились, которых разве что по головке погладить… Но эта — куда-а там… Оторвою такой оказалась — не приведь господь! Орать стала во весь голос, будто ее резал кто или насильничал прямо в участке. А околоточному надзирателю нашему так и заявила: никакого ребенка, дескать, у нее не было и быть не могло, потому как она одинока и бездетна.
Тут городовой замолчал и как-то виновато посмотрел на судебного следователя по особо важным делам.
— Отпустили ее? — спросил Иван Федорович.
— Ага, отпустили, — последовал ответ городового, и в его голосе послышалась неизбывная печаль.
Воловцов немного помолчал, потом спросил адрес этой девицы и полное имя-отчество.
— Марфа Никаноровна Хорькова ее зовут. На Старо-Горшечной она проживает в доме номер семь, — охотно поведал городовой Глызин. — Непростая она девица, скажу я вам. Ох непростая! Так что терпения вам, коли говорить с ней надумали. Что, вызывать ее к себе будете или к ней пойдете?
— К ней пойду, — просто ответил Иван Федорович.
— А ребеночек-то у нее все-таки был, — заявил на прощание Еремей Иванович. — Только вот когда мы с ребятами в Александровский сад пришли, то не только что ребенка, но и следов его там не обнаружили. Будто и правда никакого ребятенка у нее не было…