— Давай! — махнул рукой из-за каштана на другой стороне улицы старший группы.

Сашка, прижимаясь к стене дома, чиркнул запалом по коробке, метнул в брызнувшее стеклом окно второго этажа дымовую шашку и затаился. На третьей секунде изнутри повалил густой дым, оттуда хлопнули два выстрела, а потом, кашляя и чихая, вниз спрыгнул бритоголовый амбал, тут же получивший удар прикладом автомата по затылку.

— Сдаемся! — заорал из окна второй, выкинув на тротуар обрез, и группа захвата вломилась в квартиру.

Чуть позже троих скованных наручниками братков на глазах собравшихся у дома зевак погрузили в микроавтобус, и тот покатил в областное УВД, к ждавшим там начальнику ОБОП[38] с прокурором.

— Молодец, лейтенант, — дружески толкнул Шубина в плечо сидевший рядом на переднем сиденье, руководивший операцией майор. — Качественно работаешь.

— Все как учили, — пробубнил Сашка сквозь балаклаву, поправляя на голове шлем с пластиковым забралом.

* * *

После его возвращения в родной Стаханов в родительском доме, как водится, собралась близкая родня — поглядеть на бравого морпеха и поднять за него чарку. Затем Сашка покуролесил с друзьями детства, вернувшимися из армии чуть раньше, а через неделю вернулся на шахту «Ильича», старейшую в Донбассе, откуда призывался на службу. До нее, после окончания техникума, он работал здесь горным мастером, теперь продолжил в том же качестве.

Была у парня и зазноба по имени Оксана, к которой он питал чувства ещё до службы. Оксана училась в мединституте в Луганске, приезжала на выходные домой, они вместе ходили в кино на танцы и катались на мотоцикле. Но дальше этого дело не шло, как ухажер ни старался.

Между тем в стране творилось что-то непонятное. В политику бывший сержант особо не вникал, но факт был налицо, что он наблюдал собственными глазами. Полки магазинов пустели, а цены росли, на предприятиях «Стахановугля» начали задерживать зарплату. То же творилось в области и по всему краю.

— Гребаный «пятнистый»[39]! — возмущались в нарядных шахтеры и выдвигали требования дирекции.

А поскольку «гвардия труда» была всегда решительной в действиях и поступках, на стахановских шахтах учинили стачком[40], и пошло-поехало. На пространствах Союза грянули первые шахтерские забастовки. Затем на политическом горизонте возник бывший сподвижник Горбачева Ельцин, ставший громить своего патрона с высоких трибун, призывая того к отставке и обещая светлое будущее.

— Так его, суку! — возбуждался у телевизоров рабочий класс, а интеллигенция в Москве выходила на митинги в поддержку небывалого революционера.

Бардак меж тем нарастал: случился ГКЧП, на окраинах ширились националистические движения, и пролилась первая кровь, что привело к плачевным результатам.

В декабре 1991-го усилиями Горбачева с Ельциным и при участии их западных друзей Союз Советских Социалистических Республик канул в Лету, а новые «свободные республики» с подачи Ельцина принялись созидать светлое будущее.

Украина получила самое большое наследство, включавшее индустриальный Донбасс, высокоразвитое сельское хозяйство и всесоюзную здравницу Крым — жемчужину Черноморья. Ее первый президент Кравчук, один из подписантов Беловежского соглашения[41], тут же озвучил народу программу великих преобразований: реформа политической системы, приватизация и возрождение страны. Последнее — с душком национализма. В результате гербом «незалежной» стал бандеровский трезуб[42], а гимном — песня сичевых стрельцов гетмана Симона Петлюры.

У старшего поколения жителей Востока страны и в первую очередь фронтовиков, многие из которых были ещё живы, это вызвало волну протеста.

— Немецкие холуи с такими «вилами» на конфедератках стреляли нам в спины при освобождении Львова! — возмутился отец Сашки, увидев атрибут новой власти.

«Как же так? — думал Сашка, продолжая спускаться в забой дышащей на ладан шахты имени вождя мирового пролетариата. — Была страна и нету».

В один из таких дней мрачный Сашка шел через парк «Горняк» к ближайшей автобусной остановке. Зарплату не выдавали третий месяц, и прошел слух о закрытии последних двух угольных предприятий объединения. Под ногами шуршали осенние листья, на душе было муторно и тоскливо.

Внезапно за поворотом аллеи он услышал собачий лай, когда же повернул, увидел потасовку. Трое молодых парней напали на средних лет мужчину, тот отбивался как мог, а к ним, рыча, полз рыжий пекинес.

— Сволочи! — ускорился Сашка и через пару секунд оказался рядом.

Первый, оглянувшийся, получил удар в челюсть и рухнул на асфальт, второго, кинувшегося навстречу с занесенным кастетом, Сашка перебросил через себя, а последний ломанул в кусты — только затрещало.

Пока приводил в чувство едва стоявшего на ногах мужчину, остальные тоже испарились.

— Вовремя ты, — прохрипела, хлюпая разбитым носом, жертва нападения. — Дай мне Леву, пожалуйста.

Сунув потерпевшему в руки тут же ставшую облизывать тому лицо собачонку, Шубин дотащил их до ближайшей телефонной будки и набрал 03. Вызов приняли.

Через неделю, после утреннего наряда, попросив задержаться, начальник участка сообщил, что его вызывают в прокуратуру.

— Ты там ничего не натворил? — покосился на мастера.

— Да вроде нет.

Когда же после смены он приехал на улицу Коцюбинского, 13, в канцелярии сообщили, что его ждет прокурор, сопроводив в приемную на второй этаж. Прокурор оказался тем самым мужиком с Левой, которых выручил Сашка. На нем была форма полковника юстиции, а на лбу — нашлепка из лейкопластыря.

Для начала, пригласив гостя сесть, хозяин кабинета высказал ему слова благодарности, а затем спросил, где тот научился так мастерски драться.

— Служил в морской пехоте и немного занимаюсь боксом, — скромно ответил Сашка.

— Звание?

— Сержант запаса.

— А разряд?

— Кандидат в мастера спорта.

— Однако! — высоко вскинул брови прокурор. — И с такими данными в шахте! Слушай, Александр, — пристально взглянул на Шубина. — У меня предложение. Как насчет того, чтобы пойти на службу в органы?

— В смысле?

— В прямом. Я могу составить тебе протекцию в «Беркут».

— А что это за птица? Не слышал о таком.

— Особое подразделение МВД, вроде армейского спецназа. Создано на Украине год назад, с учетом ухудшения криминальной обстановки. Главные задачи — задержание особо опасных преступников и освобождение заложников, обеспечение общественного порядка при возникновении чрезвычайных ситуаций, силовое сопровождение оперативных мероприятий, ну и ряд других, не менее важных, — закончил правоохранитель.

— Понял, — оживился приглашенный. — Круто.

— Служба, Александр, — продолжил прокурор, — сам понимаешь, ответственная и опасная, так что берут туда далеко не всех. Только после армии и по строгому отбору. Но и оплачивается соответственно, плюс возможность учебы в высших профильных учебных заведениях и дальнейший карьерный рост, что немаловажно.

После этих слов в кабинете возникла тишина, и стало слышно, как за окном стучит дождь, мелко и назойливо. Затем на столе затрещал один из телефонов, прокурор снял трубку.

— Ну вот, — послушав, опустил. — В Ирмине разбойное нападение на сберкассу. Надо выезжать на место. Так что подумай над моим предложением. До встречи.

Вернувшись домой, Сашка рассказал о предложении отцу, которого глубоко уважал, и тот посоветовал его принять.

— Угольной промышленности конец, — сказал он. — Так что иди в спецназ, это то, что ты умеешь.

Спустя три дня, навестив прокурора и дав согласие, бывший морпех был на приеме в областном УВД, у начальника подразделения «Беркут».

— По документам военкомата ты, Шубин, нам подходишь, — сказал майор, просмотрев лежавшую на столе тонкую папку. — Кстати, по запасу ты теперь младший лейтенант. И прыжков у тебя будь здоров. Опять же боксер-разрядник. Короче, пиши заявление на имя генерала, — извлек из стола и сунул ему лист бумаги с ручкой.

Так Александр Шубин стал бойцом спецподразделения «Беркут».

Жизнь покатилась дальше, и вскоре он потерял счет выездам на операции, силовую поддержку действий угро и разного рода охранные мероприятия.

— Ну что, бойцы? — пробасил старший группы, когда бандитов доставили в управление и парни освобождались от снаряжения. — Отметим это дело?

— А то! — раздалось в ответ. — За этими отморозками опера гонялись с прошлой зимы.

Сдав дежурство и переодевшись в штатское, группа вышла за КПП, где поймала двух бомбил, отвезших их на рынок. Там в складчину купили водки, а к ней закуски, после чего отправились в пригород, где у старшего имелась дача на шести сотках.

— Вы пока накрывайте поляну, — сказал майор, когда приехали на место, кивнув на дощатый стол с двумя лавками под грушей. — А я щас принесу грибки и стаканы.

Пока он чем-то гремел в жилище, парни занялись поляной. Одни стали мыть лук и огурцы с помидорами во дворе у колонки, другие, сорвав по бергамоту, с удовольствием зачавкали, а прапор по фамилии Мороз, достав финку, начал пластать сало с колбасой и хлеб.

— А хотите стих? — довольно ухмыльнулся он, когда хозяин принес из дома граненые стаканы и банку маринованных лисичек собственного приготовления.

— Валяй, — сказал кто-то из парней, водружая на стол первую пару «Луга-Новой»[43].

прочувствованно начал Мороз, притягивая к себе внимание.

— Пушкин ты наш, — умилился майор. — А ну, давай дальше.

взмахнув ножом, закончил пиит, и все дружно заржали.

— Сам придумал? Здорово!

— Не, — помотал прапор головой. — Автор неизвестен.

— Ну, тогда к столу, — сделал радушный знак хозяин.

Сидели до первых звезд, а потом разъехались. Женатые по квартирам, у кого были, остальные в общежитие.

На следующее утро у Сашки был выходной, что радовало. Их давали не так часто. Он встал пораньше, когда соседи по комнате ещё дрыхли, принял холодный душ и спустя полчаса вышел во двор общежития в мотоциклетном шлеме, джинсовом костюме и с туго набитой спортивной сумкой. Там были продукты для родителей, купленные накануне, а также подарок Оксане. После окончания института она вернулась в Стаханов и работала врачом в больнице.

У гаражного блока, отсвечивая рубином, стояла его «Ява». Шубин завел мотор, тронулся к будке КПП. Сонный дежурный поднял изнутри шлагбаум, Сашка приветственно махнул рукой и вырулил на ещё пустынные, мигающие светофорами улицы. Через десять минут он достиг квартала Гаевого, выехал на трассу, и в лицо ударил ветер.

Трасса, по которой неслась «Ява», пролегала средь бескрайних полей, окаймленных посадками, за ними, справа, тянулась череда меловых гор, у которых в утренней дымке темнели высокие осокори над белеющими в долинах селениями. Потом ландшафт чуть сменился, у горизонта, там и сям засинели терриконы, и мотоцикл стал приближаться к металлургическому Алчевску. Несколько уходящих в небо труб когда-то одного из крупнейших в Европе комбината ещё дымили, в воздухе чувствовался запах доменного шлака.

Вскоре он сменился свежестью рощ и лугов — мотоцикл вымахнул на возвышенность Брянки, за которой на широком просторе раскинулся Стаханов. Миновав окраину, а потом центр с малолюдным базаром, городской с прудом парк и квартал Стройгородок, байкер оказался на другом конце, в Чутине. Когда-то это было основанное ещё запорожцами село, а теперь несколько утопающих в зелени улиц, окаймленных сонной речушкой Камышевахой. Со стороны древнего Свято-Николаевского собора звонили к заутрене.

Подъехав к дому родителей, Сашка заглушил мотоцикл, и, прихватив с багажника сумку, направился к воротам, на басовитый лай своего любимца Дозора.

— Ну, будет, будет, — потрепал он его по загривку, войдя во двор, а навстречу уже спешила мать, вытирая о фартук руки.

— А где батя? — расцеловавшись с ней, поинтересовался гость, когда зашли в летнюю кухню.

— В саду. Зови его, будем завтракать.

— Понял, — ответил тот, поставив сумку на табурет, и вместе с Дозором прошел к внутренней калитке.

За ней белели известкой стволы десятка яблонь, слив и груш, а в конце усадьбы, на низкой лавочке рядом с плакучей ивой, у тихо струящейся воды, сутулился отец.

— Здорово, батя! — пожав старику руку, уселся рядом.

— А мы уж тебя заждались, — оживился тот. — Вот, собираю урожай, — кивнул на стоящую рядом корзину с золотистым анисом.

Сашка взял один и смачно захрустел, констатировав «в самый раз», после чего оба закурили.

— Ну, как дела на службе, сынок? — затянулся сигаретой отец.

— Вчера взяли очередную банду. Полные отморозки.

— Да, развелось этой погани кругом. Прям настоящая война, — вздохнул Иван Петрович.

— Ничего, батя, прорвемся. Там мама зовет завтракать.

— И то дело, — кряхтя, поднялся старый шахтер. — Бери корзину.

На завтрак была жареная картошка с салатом из помидоров с родительского огорода, а к ним банка тушенки «Великая стена» и копченый сыр из гостинцев, доставленных Сашкой.

— Зря потратился, сынок, — сказал Иван Петрович. — У нас с матерью все есть, урожай в этом году неплохой.

— То так, — поддержала его мать, налив сыну чая.

— По хозяйству надо чего помочь? — прихлебывая его, спросил у отца Сашка.

— Да нет. Все в порядке.

— Ну, тогда я проскочу к Оксане.

— Хорошая дивчина, — посветлела лицом мать. — Сколько лет встречаетесь, пора бы и жениться.

— Точно, пора, — взглянул на сына отец. — А то гляди, бобылем останешься.

— Не останусь, — рассмеялся сын и вышел.

Оксаны, живущей на соседней улице, дома не оказалось, её бабка сообщила, что внучка на работе, и Сашка на мотоцикле пострекотал туда, захватив подарок. Им было янтарное ожерелье, на которое лейтенант копил несколько месяцев со своего жалованья.

Проскочив утопавший в зелени Стройгородок, мотоцикл свернул к ЦГБ, расположенной в старом парке, и встал у одного из корпусов. Взбежав по ступенькам на крыльцо, Шубин потянул на себя стеклянную дверь и оказался в вестибюле с больничными запахами.

— Здравствуйте, теть Маш, — сказал сидящей за перегородкой пожилой женщине. Та, мелькая спицами, что-то вязала.

— И тебе, Шурик, не хворать, — качнула та сидящими на кончике носа очками. — Ты никак к Оксане Юрьевне? Она на втором этаже, в процедурной.

— Спасибо, — улыбнулся Сашка и шагнул к лестничному маршу.

Найдя на втором этаже нужный кабинет, постучал. Оксана, в белой шапочке и халате, сидя за столом, что-то писала.

— Ой, Сашка! — обрадовалась она. — Каким ветром?

— Степным, — белозубо рассмеялся гость. — А это тебе, — извлек из кармана и протянул девушке узкий пенал. — Подарок.

Та взяла, отодвинула крышку и прошептала:

— Красивое какое, будто солнце…

— Балтийский янтарь, — улыбнулся гость. — По поверью делает владельца красивее. Хотя этого у тебя и так с избытком.

Оксана действительно была такой. Среднего роста, с точеной фигуркой и черными очами, как её тезка из гоголевских «Вечеров близ Диканьки».

— Кстати, — наклонился к столу Сашка, — ты когда заканчиваешь? Есть предложение смотаться на Донец, искупаться.

— В три, — чмокнула его в щеку доктор, после чего встала и примерила украшение у висящего на стене зеркала.

— Саня, ты у меня такой! — обернулась, сияя глазами.

— Ну, ладно, ладно, — поднялся со стула ухажер. — Значит, в четыре я у тебя.

Когда полуденная жара спала и со стороны степи повеял ветерок, они с Оксаной неслись в сторону Северского Донца по уходящей среди полей вдаль серой ленте асфальта. Потом вдали заблестела река, и мотоцикл свернул на грунтовку.

— Ну, вот тут и станем, — подрулив к роще верб, тянущихся вдоль песчаного пляжа, заглушил мотор Сашка.

В уши ударила тишина, нарушаемая пением дрожащего в небе жаворонка.

Расстелив в тени деревьев плед и сняв одежду, пара с хохотом вбежала в воду. Парень замелькал саженками вперед, а девушка стала плескаться на мелководье.

Потом с хохотом гонялись друг за другом по песку, Сашка ходил на руках и дурачился, а затем лежали в тени дрожащих листьев и слушали, как в бору считает года кукушка.

Осенью они поженились. Свадьба была скромной, в одном из кафе, на ней сослуживцы жениха, приехавшие из Луганска, подарили молодым «Самсунг» и розового живого поросенка. Вскоре после свадьбы молодая чета сняла комнату в Каменнобродском районе областного центра, в доме дальней родственницы Оксаны.

Жизнь продолжалась.