— Встать, суд идет! — обернулась к залу секретарь судебного заседания.

Из боковой двери появились три человека в черных мантиях. Средний, упитанный и в очках, нес в руке папку. Проследовали за длинный стол на возвышении, с массивными креслами и гербом Российской Федерации на стене. Там, повернувшись к залу, остановились.

Толстяк, открыв папку, монотонно забубнил.

Стоявший за стальными прутьями клетки внизу и сбоку Юрка, облаченный в камуфляж, хмуро слушал. Рядом скучали два конвойных с автоматами на плечах, напротив, у своих мест стояли военный прокурор и адвокат.

В небольшом, мест на двадцать, мрачном зале ещё несколько человек: бледная Оля, одногруппники подсудимого Ребров с Куракиным, его приятель Левашов и тройка свидетелей.

— «…На основании изложенного и руководствуясь статьями 304, 307–309 УПК РФ, военный суд приговорил:

Признать Грачёва Юрия Николаевича виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 108 УК РФ, назначив ему наказание в виде двух лет лишения свободы с отбытием наказания в исправительной колонии общего режима.

Приговор может быть обжалован в апелляционном порядке в окружной военный суд через Московский гарнизонный военный суд в течение пятнадцати суток со дня постановления.

В случае его апелляционного обжалования осужденный вправе ходатайствовать о своем участии в рассмотрении уголовного дела судом апелляционной инстанции».

— Подсудимый, вам ясен приговор? — взглянул судья на Юрку.

— Так точно, ясен, — сжал губы тот.

— На этом судебное заседание окончено. — Судья закрыл папку, и в том же порядке все трое удалились.

Оля со слезами на глазах бросилась было к клетке, в которой находился муж, но один из конвойных преградил дорогу: не положено.

— Ну а сумку с вещами хотя бы передать можно? — подошел к нему однокашник Грачёва.

— Это не возбраняется. Откройте.

Левашов раздернул змейку, тот проверил содержимое. Щелкнул замок, осужденного вывели из клетки, сержант передал ему сумку.

— Оля! — взяв сумку в руку, обернулся Юрка. — Жди. Я тебя люблю!

В сопровождении конвоя он покинул зал. На выходе стоял автозак — Юрка влез внутрь, стражи за ним. Тихо заурчал двигатель, выехали на Хорошевское шоссе. В отсеке, куда его поместили, Юрка устало смежил глаза. И перед ним возник тот роковой день…

* * *

Была суббота. Сдан последний выпускной экзамен. Ждали вручения дипломов, лейтенантских погон и распределения.

Позавтракав, они с Олей решили съездить в Третьяковскую галерею, там открылась выставка картин Ильи Глазунова. Заперев квартиру, спустились лифтом вниз, вышли из подъезда и доехали на метро до Лаврушинского переулка. Купив в кассе билеты, отстояли длинную очередь и с удовольствием осмотрели выставку.

Особо впечатлили полотна «Мистерия XX века» и «Вечная Россия», отражающие отечественную историю и культуру за тысячу лет. Спустя пару часов, полные впечатлений, они покинули галерею и направились в парк культуры Горького. Там побродили по зеленым аллеям, перекусили в кафе на набережной и, взявшись за руки, неспешно пошагали к метро.

Спустившись эскалатором вниз, вышли на платформу. Рядом стояли мужчина в шляпе лет сорока и три молодых горца. Компания была явно навеселе. Громко хохоча, материлась, вела себя вызывающе. Находящиеся чуть дальше пассажиры, отворачиваясь, помалкивали.

— Ребята, нехорошо так себя вести, — сделал замечание мужчина гостям столицы.

В ответ один, рослый бородач, схватил его за грудки:

— Молчи, хайван![139]

— Ты что себе позволяешь?! — мужчина вырвался и тут же получил от второго удар в лицо. Компания набросилась на него, сбила на платформу и принялась избивать ногами.

— Стоять! — рванулся вперед Юрка, уцепив одного за плечо.

Тот, обернувшись, попытался ударить и Грача, но, получив коленом в пах, с воем повалился на платформу. Бородач, оставив жертву, рыча, прыгнул на Юрку. Тот саданул его кулаком и попал точно в лоб.

Взмахнув руками, бородач отлетел назад, хряснувшись затылком о скамью. На гранит платформы стала наплывать кровь.

— Убили! — завопил кто-то из зевак.

В ответ раздалась трель свистка, уцелевший хулиган сбежал. Появился наряд полиции. Старший тут же вызвал скорую помощь. Бородача без признаков жизни унесли на носилках, накрыв синей простыней. Остальных участников потасовки и Олю с ещё двумя свидетелями доставили в отделение.

Там всех опросили, а Юрку и оставшегося кавказца задержали, поместив в обезьянник. Оля хотела остаться, но муж отговорил: «Езжай домой, дорогая. Меня скоро выпустят». Ошибся.

Через пару часов задержанного отправили в гарнизонную комендатуру, на Новую Басманную, где его допросил следователь военной прокуратуры. Спустя сутки капитан предъявил Юрке обвинение в убийстве по неосторожности, после чего того отвезли автозаком в военный суд. Там судья арестовал Грачёва на два месяца, и на время следствия его поместили в одну из камер на Басманной.

Уже на второй день арестованного навестил начальник курса, выразивший сожаление о случившемся, пообещав, что академия постарается помочь.

— Каким образом, товарищ полковник? — угрюмо взглянул на него Юрка. — Ведь на мне труп.

— Сейчас тебе вменяют убийство по неосторожности, будем настаивать на превышении необходимой обороны.

— Какая разница? И в том и в другом случае тюрьма.

— Не скажи. При первом составе — лишение свободы до пятнадцати лет. А при втором — до двух. Так что большая. Кстати, потерпевший по делу — рецидивист. Разыскивается МВД Чечни за разбойное нападение.

Спустя сутки после этого посещения следователь переквалифицировал действия Грачёва на превышение необходимой обороны и разрешил ему свидание с женой. Оля за это время похудела и осунулась, но старалась выглядеть бодро.

— Ничего, — она поцеловала его в щеку. — Надеюсь, все образуется.

— Хотелось бы верить, — выдавил из себя улыбку Юрка. — Но дальнейшая служба тю-тю. Накрылась медным тазом.

— Что поделаешь, если так случилось. Проживем и без нее, тем более у тебя теперь высшее образование. Да, чуть не забыла. Привезла тебе передачу — сигареты, туалетные принадлежности, кое-что из продуктов и книгу «Турецкий гамбит». Ты такие любишь.

Поговорили ещё немного, а потом охранник, стоявший у двери, взглянул на наручные часы.

— Время свидания истекло. Прощайтесь.

— Ну, держись, любимый, что бы ни случилось, я тебя буду ждать!

— И я, — приобнял жену Юрка…

Из суда его доставили в Пресненскую пересылочную тюрьму, а по прошествии трех суток, ночью, в числе семи десятков осужденных погрузили в «столыпинский вагон»[140], и тот отправился в путь. Кроме Юрки из военных на этапе оказалось ещё двое: сержант-контрактник и грузный, лет за сорок, прапорщик.

Сержант, приехав в очередной отпуск, застал в квартире жену с любовником и выкинул того в окно с девятого этажа, а прапорщик, заведовавший складом ГСМ у себя в части, крупно проворовался.

Через сутки, хмурым утром поезд прибыл на один из вокзалов Санкт-Петербурга, откуда сидельцев под конвоем доставили в исправительную колонию № 6 промзоны Обухово.

Там, после переклички и обыска их отправили в карантин, где все сдали личные вещи (кроме разрешенных), затем их наголо обкорнали и помыли в бане. После всех переодели в казенное белье, черные робы с кепи и кирзовые ботинки. Далее новички прошли медицинское освидетельствование, и состоялось распределение по отрядам.

Юрка попал в третий.

Соседом по койке у него оказался высокий жилистый старик лет шестидесяти, познакомились. Назвался Иваном Ильичем Мазаевым.

— А зовут все тут меня Дед, — прищурил он выцветшие глаза.

— Ясно, — кивнул Юрка.

Как оказалось, Мазаев был родом из Архангельска и работал егерем в Пинежском заповеднике. Однажды прихватил там браконьеров, заваливших лосиху с теленком. Те оказали сопротивление, завязалась потасовка. В результате Мазаев застрелил из карабина самого рьяного, оказавшегося депутатом заксобрания. За это получил двенадцать лет. Отбыл уже половину.

Про себя Юрка рассказал, что учился в военном училище в Москве и тоже в драке по неосторожности убил человека.

— И сколько дали? — поинтересовался бывший егерь.

— Два года.

— Считай, повезло. Будешь хорошо вкалывать и не нарушать режим, через год выйдешь на свободу. Делать-то что-нибудь умеешь?

— Стрелять, копать, таскать и управлять автомобилем, — перечислил Юрка.

— Ну, стрелять тут без надобности, копать тоже, а потаскать можно. Пойдешь ко мне в бригаду?

— Кем?

— Деревообработчиком. Парень, я смотрю, ты не хилый.

— Пойду.

— Тогда поговорю с отрядным. Думаю, не откажет.

Вечером Грачёва вызвал к себе в кабинет начальник отряда — средних лет усатый капитан. Познакомил с правилами поведения в колонии, разъяснил, что можно, а чего нельзя, а в завершение сказал:

— Будешь работать в бригаде Мазаева. Чему надо, он научит. Свободен.

Так у без пяти минут лейтенанта началась новая жизнь. Жизнь заключенного.

Колония, куда попал Грачёв, считалась «красной», наполнение — полторы тысячи человек. Всем здесь заправляла лагерная администрация и актив из числа осужденных. Нарушителей режима безжалостно карали, остальных воспитывали трудом. Это облегчалось тем, что среди контингента отсутствовали ранее судимые и воры в законе. Приблатненные были, но мелкого пошиба.

Помимо прочего, в учреждении имелись вечерняя школа с библиотекой, клуб, а ещё православный храм, для врачевания души.

Занимала колония несколько десятков гектаров и состояла из предзонника, рабочей и жилой зоны, окруженных высокой стеной. По гребню шла спираль Бруно, на углах — сторожевые вышки с прожекторами.

Распорядок дня следующий: подъем в шесть утра, зарядка на плацу, завтрак, утренняя поверка, развод на работу. Далее обед, час отдыха, после снова труд. Ужин, личное время, отбой в десять часов вечера.

Бригада Деда состояла из пяти человек. Двое сидели за кражи, один — за хулиганку, ещё один — за ДТП со смертельным исходом. Появление новенького встретили с интересом.

— По какой статье чалишься? — спросил один из воров, с узкими глазами и скуластый, похожий на татарина.

— Сто восьмая, часть первая.

— Срок?

— Два года.

— Ну, блин, пришиб человека и такой срок! — поцокал языком хулиган невысокого роста и с продувной рожей. — Я у себя в Тарусе немного побузил, дали три, падлы!

— Побузил! — рассмеялся ещё один, рыжий, с перебитым носом. — С топором разогнал свадьбу и подпалил дом.

— Так я ж не нарочно, — обиделся хулиган. — По пьянке.

— Ладно, кончай базар, — осадил их Дед. — Не приставайте к парню.

Замолчали.

Трудилась бригада в одном из цехов промзоны, где стояла дисковая пилорама. Дед выполнял функции оператора, остальные укладывали бревна на накопитель, извлекали готовые доски и складывали для сушки в штабеля.

Затем доски перевозили в соседний цех, там изготавливали садовую мебель. Трудилась бригада в дневную смену, работа Юрку не обременяла. Почти армейский распорядок тоже. А вот питание желало лучшего.

Готовили в лагерной столовой не особо, ассортимент блюд был скудным. На завтрак овсянка, хлеб и чай с двумя кусками рафинада. В обед щи из кислой капусты, перловый или рыбный суп. На второе картошка-размазня с редкими волокнами мяса, пшенка или гречка, на третье чуть сладкие кисель или компот. На ужин давали жареную рыбу или овощной бигус, хлеб и снова чай.

Первая неделя пролетела незаметно. В субботу, с утра, отряд повели в баню. Мылись из шаек с горячей водой, вокруг клубился пар и стоял веселый гогот.

— А что это у тебя за отметина на плече? — спросил Юрку Дед, сидевший рядом на каменной скамье, опрокинув шайку с водой на голову.

— Так, ерунда, пуля ударила на излете.

— Был на войне? — утерев лицо, Дед отставил в сторону шайку.

— Год в Луганском ополчении, когда укропы напали.

— Мне тоже пришлось её хлебнуть, на срочной.

— И где?

— В Анголе, это Южная Африка.

— Разве там наши воевали? — широко раскрыл глаза Юрка.

— Ну да. Исполняли интернациональный долг, — хмыкнул невесело Дед.

— Никогда про это не слышал. Расскажешь, Иван Ильич?

— Хорошо. Так и быть. Вечером…

Взяв шайку, Дед пошлепал по бетонному полу к крану с горячей водой.

«Да, — подумал Юрка, намыливая мочалку. — Где только русский солдат не воевал!..»

После бани в отряде сменили постельное белье, а затем Юрка отправился на переговорный пункт. Такой имелся в учреждении. Заключенным разрешалось звонить домой, для чего следовало подать рапорт начальнику колонии. При положительном решении на обратившегося оформлялась специальная карта, которая впоследствии пополнялась родственниками.

Рапорт Грачёв подал в первые же дни прибытия на место, и такая карта у него имелась.

В специально отведенном для переговоров помещении (там присутствовал контролер) он вставил её в приемник телефона и с волнением набрал номер. Пошли длинные гудки, а потом возник голос Оли:

— Вас слушают.

— Здравствуй, дорогая, это я.

— Юра?! Наконец-то. Ты откуда звонишь? — Оля всхлипнула.

— Из колонии. У меня все нормально, успокойся.

— Это далеко?

— Санкт-Петербург, пиши адрес.

— Минуту… Я готова.

Он продиктовал, Оля записала.

— Могу я звонить на этот номер?

— Нет, любимая. Связь односторонняя. Я буду выходить на тебя раз в месяц по выходным. Длительность разговора пятнадцать минут. Больше не полагается.

— Ясно. Хочу отправить тебе посылку. Это возможно?

— Да. Но вес не больше двадцати килограммов.

— А выслать перевод и приехать на свидание?

— Это тоже разрешено. Что нового у тебя?

— Ну, что нового? Квартиру пришлось освободить, сняла комнату у одной старушки недалеко от работы. Там дела идут хорошо, прибавили зарплату. В институте тоже все нормально, скоро стану дипломированным специалистом. Родителям пришлось сообщить, что с тобой случилось. Переживают. Особенно твоя мама. Ты ей позвони.

— Обязательно, — вздохнул Юрка.

Поговорили еще, пока трубка не замолчала и пошли короткие гудки — истекло время.

Надев кепи, Юрка вышел из переговорного пункта и пошагал обратно. Общение с женой вызвало двойные ощущения. С одной стороны, он был безмерно рад пообщаться с любимой, но в то же время возникла острая тоска по свободе, которой лишил его нелепый случай.

Подходя к казарме отряда, он завернул на спортивную площадку, расположенную неподалеку. Там имелись гимнастические снаряды: турник с параллельными брусьями, шведская стенка, гири и канаты для лазанья. В рабочие дни площадка пустовала, а сейчас там занимались несколько зэков. Одни качали пресс, другие подтягивались на турнике, а мускулистый крепыш подбрасывал вверх и ловил двойник[141].

Сняв головной убор с курткой и положив их на скамейку, Юрка подошел к канату. Нагнувшись, растер в ладонях опилки и быстро начал подниматься на руках. Достигнув верха, заскользил вниз, мягко приземлился. Затем направился к освободившемуся турнику, подпрыгнул и из виса сделал два десятка выхода силой.

— Могешь! — подошел к нему крепыш. — Из какого отряда? Что-то я раньше тебя не видел.

— Из третьего. Недавно прибыл.

— Вадим, — протянул руку крепыш.

— Юрка. — Они сцепили ладони.

— Занимался на гражданке спортом? — прищурился новый знакомый.

— Было дело…

— Какими видами?

— Да разными понемногу.

— Понятно, — Вадим вразвалку отошел.

Юрка, вернувшись к скамейке, оделся, застегнул куртку и направился к своей казарме.

Далее был обед, а после него всех сводили в клуб, где перед заключенными выступил лектор из УФСИНа[142]. Лекция называлась «Государственно-правовой статус осужденных к лишению свободы» и была нудной. Передние ряды в зале делали вид, что внимают, средние сидели с отрешенными лицами, задние клевали носами.

Далее вернулись в казарму, занявшись делами по интересам: одни улеглись поспать на койки (в выходные это разрешалось), другие принялись играть в шахматы или нарды. Часть ушла в комнату воспитательной работы смотреть телевизор. В целях предотвращения тлетворного влияния на нем работали только государственные каналы.

С наступлением вечера дежурный провел в отряде вечернюю поверку, за которой последовали туалет и отход ко сну.

В это время к Юрке, вернувшемуся из умывальника, подошел дневальный, сообщив, что его ждут в каптерке. Убрав в тумбочку туалетные принадлежности и повесив на спинку кровати полотенце, он направился туда.

Каптерка находилась за спальным помещением и раздевалкой в торце длинного коридора. Остановился перед глухой дверью, постучал.

Изнутри щелкнула задвижка.

— Проходи, — сказал крепкий, приземистый малый лет под тридцать. Был он в новенькой робе и домашних тапках на ногах. По сторонам каптерки тянулись деревянные стеллажи с вещами заключенных, постельным бельем и сдаваемыми на хранение посылками.

В дальнем конце стоял стол с несколькими табуретками, на одной сидел Дед, прихлебывая из кружки. На столе тарелка с сушками, нарезанный рыбец, открытая банка сгущенки. Рядом пачка «Беломора» и пепельница с зажигалкой.

Юрка уже знал: в отряде Дед признанный авторитет. Когда он прибыл в зону, она не была «красной», к нему привязались двое блатных. Кончилось все для них плачевно. Дед избил обоих до потери сознания.

Администрации это понравилось, предложили вступить в актив. Дед отказался. Вместо этого попросил дать бригаду. Дали самую отстающую. Через год она стала передовой. Ему благоволил сам хозяин[143], отпуская ежегодно на двенадцать суток домой в отпуск, а кум[144] обходил стороной.

— Присаживайся, Юра, — хрупнул в руке сушкой Дед. — Семка, — бросил каптеру, — налей парню чайку.

Тот взял с подоконника попыхивающий на электропечке чайник, наполнив кружку, поставил перед гостем и уселся сбоку со своей.

— Подлей сгущенки, — кивнул Дед Юрке на банку. Тот пустил в кружку тонкую струйку, стали чаевничать втроем.

— Значит, хочешь узнать, как мы воевали в Анголе? — потянул из пачки папиросу Дед, прикусив мундштук.

— Ещё бы, — кивнул Юрка.

— Ну, тогда слушай, — чиркнув зажигалкой, Дед выдул носом струю дома.