Я стоял у окна опочивальни, и тяжесть всего мира лежала у меня в руке.
Фиал был едва с ладонь — тяжёлое, особое стекло, пробка вытравлена семиконечной звездой. Я смотрел на это сокровище, дар, оружие внутри. Кровь Святого Грааля. Сердце моё всё ещё ныло от утраты Диор, и теперь к нему примешивался страх — это была последняя оставшаяся от неё капля. Всё, что у меня было, чтобы сразить Вечного Короля. Зверь во мне зарычал, пока я взвешивал ту свинцовую тяжесть в руке, и приглушённый солнечный свет поблёскивал на том прекрасном красном, красном, КРАСНОМ.
Видение, что показала мне её кровь, всё ещё преследовало мой ум: та звезда на юге, та ужасная чёрная рука на севере. И всё же взгляд мой неизменно тянуло на восток, к рассвету, где он ждал. И, вложив фиал в железную оправу — драгоценнейший самоцвет во всей этой державе теперь, — я повесил его на шею и прошептал свою клятву.
— Фабьен.
По всему замку уже несколько дней шли приготовления. Я слышал их в опускающихся сумерках, склонив голову, чтобы вслушаться. Долго Город Львов держал ворота запечатанными, очи обращены внутрь, не внемля мольбам императора о помощи. Но теперь собиралось великое войско, весь Леон был спущен с цепи. Солдаты, снаряжённые кольчугами и механическими арбалетами, маршировали строем по двору под бдительным оком Лаки, холодным взором Аарона, обнадёженной улыбкой Батиста.
Я слышал, как Шарлотта взывает к своим капитанам, своим квартирмейстерам. Хотя простолюдины Леона всё ещё шептались за спиной кузины, теперь они говорили не о мяснике, а о храбрости. Пепельная Львица, что вместе с кузеном зажгла огонь на коже ангела и помогла освободить этот город от ада.
Пьющая Пепел покоилась в моих ножнах — тяжесть столь же утешительная, как всегда. Я медленно вытащил её, слушая гимн звёздной стали, чуть более нестройный, чем прежде. Я держал её в руке — мою серебряную деву, мою верную подругу, — разглядывая слова, вытравленные по всей её длине, чьё значение знали лишь она да я. Трещина была всё ещё заметна, волосяная линия тянулась до середины. Но у её основания три тонких шва были выжжены в коже Пью, остановив разлом на ходу. Мастерство починки было превосходным, мастер-кузнец Кортес сдержал слово. Я знал, что она никогда не будет прежней, но, быть может…
«Я б-б-буду достаточной».
Я улыбнулся её серебряной песне, звеневшей в уме. Сердце моё ныло от того, чем стала моя подруга, и всё из любви ко мне. Но я поцеловал её чело, прошептав в ответ:
— Ты всегда была достаточной. Мы вместе ступили на эту дорогу. И вместе достигнем её конца.
«Я б-б-бы не желала т-того, друг мой. Когда всё это будет кончено-чено-чено, я хотела бы смотреть вниз с моей вечной награды на жизнь, что твоя, и улыбаться. Я хотела бы, чтобы ты жил, Габриэль. Ради м-меня».
— Славная надежда. Но это не детская сказка, Пьющая Пепел.
Я вложил клинок в ножны, разжал хватку на рукояти.
— Никаких счастливых концов.
— Шевалье?
Я обернулся на голос, тихий и мягкий, оторочённый ноткой страха. Я обнаружил Одетту, стоявшую в дверях, глаза опущены, руки сложены перед собой. Служанка была в синеве потерянных небес, тёмные локоны спадали на плечи, вниз по декольте. Лунная пора её давно миновала, запах её крови выцвел, но я всё ещё мог вспомнить тот небесный аромат, и глаза мои зацепились за чёрную ленту на её горле.
Зверь во мне зарычал.
Я захлопнул дверцу клетки. Плотно.
— Merci, мадемуазель Одетта. Но мне не нужно, чтобы ты разбирала мне постель этой ночью.
— Нет, я…
Служанка заломила руки, умолкнув, когда двое домашних стражей прошли по коридору снаружи. Губы сжаты, она закрыла дверь, взгляд всё ещё прикован к половицам.
— Я хочу… извиниться, шевалье де Леон.
— Ради всего святого, мадемуазель, за что тебе извиняться?
— За… за то, как я себя вела. За то, что говорила вам. — Она подняла тёмные глаза, но не смогла удержать мой взгляд. — То чудовище, оно… оно велело мне принести вам его кровь. Я бы никогда… О, молю Бога, чтобы вы простили меня, шевалье, я не з…
— Нет-нет, тише, мадемуазель, — мягко сказал я. — Не ведай стыда. Его кровь держала тебя, и весь Леон подле тебя. Если уж на то пошло, это мне следует просить у тебя прощения.
— …За что?
— За то, как я говорил… Я напугал тебя. Прости.
— Не такой уж вы и страшный. — Одетта улыбнулась, рискнув ещё раз глянуть. — И вы спасли каждую душу в этом городе, шевалье. Как бы громко вы ни возражали, вы во всём тот самый герой, о котором поют в ваших песнях.
— Я не герой, chérie. Поверь мне.
Я выглянул в окно, на солдат, собиравшихся во дворе внизу. Квадратные челюсти, ясные глаза и неизрезанные клинки, многие слишком юны даже для бритья.
— Но я-то знаю нескольких.
Служанка шагнула ближе, и глаза мои вновь притянулись к её. Даже освобождённая от действия крови Илона, я видел это в ней теперь, как видел часто. То тёмное и опасное желание. Как я и говорил, одни нас, бледнокровок, презирают, историк. Другие обожают.
Но никто не остаётся равнодушным.
— Что вы мне сказали? — спросила она. — О том, что люди видят в вас? Тьму, недостаточно глубокую, чтобы в ней утонуть? Огонь, у которого можно поплясать, но не обжечься?
Одетта убрала прядь волос с горла, и я поймал себя на том, что глаза мои прикованы к награде под ним. Молочно-белая кожа, обведённая чёрным кружевом, пульс бьётся быстрее.
Снова зверь во мне забурлил. Но снова я захлопнул ту клетку.
Высоко в башне Суль-Аддира Последний угодник-среброносец вздохнул.
— Клянусь.
Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, впившись в Габриэля. Он видел мили и годы, висевшие на теле этого человека, тяжесть, что слишком рано влекла его в землю. Но более теперь, за гранью истирания временем, свинца вины, историк уловил проблеск истиннейшей тьмы — безумия глубокого и жажды безудержной, вскипавшей теперь в кроваво-красной вязи на глазах Последнего угодника-среброносца.
— …Габриэль?
— Я кивнул на дверь, — сказал он. — Прощаясь с ней. Одетта мягко улыбнулась, плечи её поникли, когда она признала поражение. Сделав тот последний шаг через пропасть меж нами, она положила одну нежную руку мне на щёку.
— Вы милый, — вздохнула она. — Надеюсь, вы найдёте…
И тогда она застыла, точно лань под прицелом охотника. Ибо, когда она прижала ту руку к моему лицу, я ощутил её тепло, точно багор в моей коже. Я ощутил желание в ней, точно когти в моём нутре. Но более всего я ощутил биение её, гипнотическое, прижатое к моей щеке, но отдававшееся во всём моём теле, поднимавшееся, точно волна, достаточно высокая, чтобы затмить всякую звезду на небе.
И пальцы мои сомкнулись вокруг её запястья.
Дыхание Одетты перехватило, глаза распахнулись, когда рот мой скользнул по тому пульсу, горячему на её коже. Сердце её забилось чаще, когда губы мои скользнули ближе, мягко прижались к той шёлково-мягкой белизне, той лазурной вязи под ней. Я чуял её желание, омывавшее меня и пронизывавшее, как не смогла бы никакая святая вода, поглощавшее меня целиком. И, хотя я не желал, чтобы эта женщина стала обрывом, с которого я рухну, я знал, что теперь должен сделать то же.
Поглотить. Её. Целиком.
Когда клыки мои пронзили её кожу, Одетта едва не упала, охваченная блаженством Поцелуя. Кровь её обрушилась на мой язык, точно буря, разбив всякую решимость в щепки. Долгий, низкий стон сорвался с её губ, поднявшись откуда-то из глубокой тьмы, колени её подломились. Я подхватил её, чтобы остановить падение, окутав её руками. Свободная рука её вцепилась в мою рубаху, разрывая завязки, и губы её встретили мою кожу, водопад задыхающихся поцелуев пролился по моей груди. Рука её скользнула ниже, нашаривая мой ремень. Но даже когда она высвободила меня, лаская, обожая, я всё пил, и всякое желание плоти было поглощено нуждой в крови.
— Милый Лев, — выдохнула она. — Не возляжешь ли в моей листве?
Я едва помню, как швырнул её на постель. Задрал её платье и спустился в тень меж её бёдер, уже влажную и тёплую, как летний дождь. Я раскрыл её кончиками пальцев, и медовый вкус её храма не шёл ни в какое сравнение с её кровью. И всё же я пожирал ту женщину, и Одетта хватала меня за волосы, притягивая теснее, бёдра качались, грудь вздымалась, пока она силилась просто дышать. Она ахнула, ощутив мой большой палец, что раздвинул её лепестки и погрузился глубоко, горячо, туго и скользко. Но лишь когда я оторвал рот от её губ и нашёл свою истинную награду, она вскрикнула, голова запрокинута, бёдра приподнялись с постели, когда я вонзил зубы глубоко в её бедро.
Я пил снова, и зверь во мне ревел, упивался, желая лишь большего, лишь этого, лишь всего. Поток артериальный, горячий, густой и яркий привкусом железа, вся симфония жизни звенела теперь в пустоте моей груди и хлынула в мой бушующий член, через каждый покалывающий кончик пальца. Я, может, и не остановился бы, не вонзи она ногти мне в кожу, свирепо, и боль рассекла желание и вытащила меня на миг на поверхность.
— Возьми меня, — выдохнула она. — Боже, трахни меня, прошу.
Я поднялся, шипя сквозь бритвенные зубы, красное капало с моей улыбки, когда я сорвал ту ленту с её горла. Одетта потянулась вниз, взяла меня, ладонь скользнула по моей горящей длине, направляя меня туда, где он был ей нужен. Один толчок, один укус, и каждая её мышца натянулась, каждое её сердцебиение было моим, ногти её скребли мне спину, а ноги крепко обвили меня, вонзённого по рукоять, но молящего идти глубже, сильнее, ещё. Весь мой мир омыло багрянцем, когда зубы мои пронзили её горло, песнь сталкивающихся тел, голос её, зовущий моё имя, — всё потонуло под невозможным потопом её сердцебиения, низвергая всё, чем я был и когда-либо стану, в небытие.
Последний угодник-среброносец подался вперёд, локти на колени.
— И там я её оставил.
Жан-Франсуа поднял взгляд от хроники, перо застыло. Тишина наполнила комнату, безмолвие столь глубокое, что звук громыхающего сердца угодника-среброносца казался оглушительным. Вампир впился в него взглядом, но тот отказался его встретить.
— В небытии?
Габриэль поднял кубок, вылив последние капли на язык.
Но ответа не дал.
— …Габриэль?
— Я жажду, холоднокровка.
— Ты хочешь сказать, что убил…
— Я хочу сказать, что жажду.
Историк поджал губы, оглядев узника с ног до головы.
— Я говорил тебе однажды и скажу снова. Моя Императрица желает всю твою повесть.
Угодник-среброносец рыкнул, тихо и смертоносно.
— Что ты сделал с милой маленькой Одеттой, Габриэль?
— Будь ты проклят, принеси мне ВЫПИТЬ, мать твою!
Последний угодник-среброносец поднялся с кресла, схватив пустую бутылку со стола. Он швырнул её в стену, и она разлетелась на тысячу сверкающих осколков, когда он метнулся к историку. Руки впились в подлокотники, нависнув над лицом вампира, он зарычал бритвенными зубами, сверкнул горящими глазами.
— Твоей Императрице ни капли не сдалось, что я сделал с той женщиной. И ты не священник, чтобы отпускать мне грехи. Я не стану выворачивать нутро, чтобы ты искупался в помоях, Честейн. Так что принеси мне выпить, пока я не сделал глоток из тебя.
Слюна забрызгала губы угодника-среброносца, безумие кипело в красноте его глаз. Но Жан-Франсуа оставался совершенно неподвижен, глядя на человека, миф, явленное чудовище. Дверь распахнулась, капитан Дэлфин и отряд рабов-мечников хлынули через порог с обнажёнными клинками. Но маркиз Жан-Франсуа, историк Императрицы Марго Честейн, поднял одну алебастровую руку.
— Отставить, капитан.
Большой человек насупился, глаза заметались меж маркизом и безумцем.
— Вы увер…
— Вполне уверен. Жди меня снаружи, Дэлфин.
Капитан смотрел на Габриэля, как волк на истекающего кровью агнца, но угодник-среброносец не обращал на него внимания, глаза всё ещё прикованы к Жан-Франсуа. С явной неохотой рабы-мечники сделали, как велено, клинки скользнули в ножны, латы залязгали, пока они медленно отступали из комнаты. Тогда вампир заговорил, мягко, как дым, и губы их разделял лишь вздох.
— Коли ты желал запугать меня, Габриэль, было ошибкой раскрыть желание своего сердца. Хотя я не сомневаюсь, что мы оба насладились бы любой попыткой утолить твою жажду мной, мы оба знаем, что ты не станешь рисковать жизнью, пока не увидишь, как умирает твоя сестра.
Габриэль моргнул, ярость в его глазах смягчилась.
Жан-Франсуа ухмыльнулся, склонившись ещё ближе и прошептав:
— К тому же порой и я смышлёный ублюдок.
Губы их почти соприкоснулись, когда историк тихо усмехнулся, шоколадные глаза прикованы к грозово-серым. Дюжина сердцебиений минула, прежде чем угодник-среброносец подался назад. Но он подался, мышцы расслабились, кулаки разжались, стекло хрустнуло под его сапогами, когда он опустился обратно в кресло. Убрав прядь волос с губ, Габриэль кивнул.
— У тебя бывают моменты, вампир.
— Мелина?
На зов маркиза в дверях появилась его верная рабыня, руки сложены перед собой. Она была в дивном платье из чёрного бархата и кружева, юбки разливались чёрным потоком по усыпанным стеклом плитам. Глаза её были опущены, но она рискнула бросить короткий взгляд на угодника-среброносца, губы скривились при виде его покорности.
— Хозяин?
— Принеси нашему гостю ещё бутылку, любовь моя. Язык его пересыхает, а нам надо оставить ему какую-нибудь забаву, прежде чем мы скажем ему adieu29. — Та сводящая с ума ухмылка лишь шире. — Сомневаюсь, что Дарио уже вполне оправился от ласк шевалье де Леона.
Служанка поклонилась, вновь удалившись из камеры. Габриэль вскинул подбородок, пальцы забарабанили по коже одежды, пока он разглядывал тюремщика.
— Adieu?
Историк уже убирал хронику, великий том закрыт, золотое перо очищено с обычной щепетильностью.
— Я заметил, что нрав твой треплется, когда ты утомляешься, Габриэль. Сдаётся, ты заслужил передышку покамест. В твоей повести, разумеется, есть ещё, но другая ждёт в этой башне, и у неё есть что рассказать.
Глаза угодника-среброносца вспыхнули, ярость подожгла холодную грозовую серость.
— Понятия не имею, зачем ты утруждаешься. Каждый вздох, что крадёт Селин, делается лишь ради лжи.
— Потому что дорогая твоя сестра знает, какой путь прошёл Грааль после того, как ты ушёл от неё в Мэргенне. — Вампир усмехнулся, поднимаясь на ноги и поправляя шейный платок. — И потому что она ненавидит тебя почти так же сильно, как ты её.
— Я не уходил от Диор. Я думал, она мертва. А то, что было дальше… я не хотел, чтобы что-либо из этого случилось.
Последний угодник-среброносец опустил взгляд, плечи поникли, когда он прошептал:
— Прости.
Жан-Франсуа вопросительно выгнул бледную бровь.
— За то, что вышел из себя только что, — ответил Габриэль. — За то, что напал на тебя в первую ночь нашей беседы. Мы с тобой не друзья, Жан-Франсуа. И близко не друзья. Но при всей глубине пропасти меж нами одно у нас общее.
— Вот как?
— Мы оба игрушки Марго Честейн.
Вампир скривился, стремительно развернувшись на расшитом каблуке.
— И небеса побагровели, как сердечная кровь. И буря расколола небосвод. И дождь был подобен слезам всего крылатого воинства падших.
Жан-Франсуа обернулся к Габриэлю, пальцы шпилем у губ, и продекламировал:
— Жрецы тех ложных богов и порушенных заветов, числом во все персты горящей длани ада, стояли в мрачном изумлении. И возвёл Спаситель очи к престолу Всемогущего Отца своего, и сердце его окрасило кости земли, и гласом, подобным грому, он воззвал…
— Сей кровью обретём мы жизнь вечную, — закончил Жан-Франсуа.
— То, что тебе предстоит узнать, вампир…
Габриэль пожал плечами, кожа скрипнула, когда он откинулся в кресле.
— Что ж… если захочешь поговорить после, ты знаешь, где меня найти.
Жан-Франсуа лишь фыркнул. С шорохом бархата, нежным ароматом ясеневого дерева и желания Мелина шагнула обратно в комнату, золотой поднос на руке. Историк смотрел, как угодник-среброносец смотрит на неё, и, подавшись вперёд, поставил перед ним ещё бутылку Монэ. Глаза Габриэля блуждали по её тонким запястьям, уплывая по бледным, восхитительным выпуклостям над корсетом к пульсу, громыхавшему на её горле. Когда домоправительница встретила взгляд угодника-среброносца, историк увидел, как она подавила дрожь.
Одни нас презирают. Другие обожают. Но никто не остаётся равнодушным.
— Я мог бы велеть Мелине составить тебе компанию, коли пожелаешь? — предложил историк, и шоколадные глаза блеснули. — А то наверху совсем один заскучаешь?
Угодник-среброносец поднял бутылку, надломив восковую печать ногтем большого пальца.
— Merci, холоднокровка. Но компании мне покамест в избытке.
— Пей не спеша, Габриэль, — предостерёг Жан-Франсуа. — Я могу задержаться в аду.
— Не бойся, mon ami.
Габриэль горько улыбнулся, наполняя кубок до краёв.
— У меня есть терпение.
Историк повернулся, выметнувшись из камеры в вихре тёмного шёлка и ястребиных перьев. Мелина последовала, Дэлфин запер за ними окованную железом дверь.
Сунув руку в карман, маркиз поставил одного из своих фамильяров на камень — крохотную Клаудию, усики подрагивают, чёрные глазки блестят. И, оставив её следить внутри, а отряд людей на страже снаружи, он зашагал вниз по башенной лестнице, и Мелина, и Дэлфин, и ещё дюжина рабов-мечников следовали в его кильватере.
Маркиз был встревожен, разумеется: колкости угодника-среброносца о его создательнице били чересчур близко к дому. Но времени предаваться раздумьям почти не было. Спускаясь по башне, он встретил ещё пару рабов с большим окованным железом сундуком меж ними. Он слышал, как идёт пир Марго с Дивоками, голоса бормотали под гимнами хора кастратов, и песнь их звенела по сводам наверху. Достигнув большого коридора под башней, Жан-Франсуа учуял аромат запястий, вскрытых в золотые кубки, припудренной плоти и влажных от росы бёдер. Он подумал, есть ли у него время проскользнуть внутрь и урвать дерзкий укус: лакомства его матери всегда были отборными. Он размышлял о финале истории угодника-среброносца, воображая Габриэля, извивающегося нагим на смятых простынях, вонзённого по рукоять в свою жертву, и кожа Мелины покрылась мурашками, когда он глянул в её сторону.
— О, вот ты где, — раздался звонкий голос. — Доброго утра, дядюшка.
Жан-Франсуа остановился, рабы выстроились за ним, и он уставился на фигуру, скользившую на золочёных каблуках по красному ковру к нему. Высокая и статная женщина, кожа бледна, как свежий алебастр. Длинные золотые волосы вплетены вокруг чела в прекрасный венец, великолепное платье разливалось по полу багряными волнами. На сгибе одной руки она держала крохотный комочек пуха — какую-то породу элидэнского терьера, более родню крысе, чем псу.
— Виконтесса Николетта. Как дела, милая племянница?
— Je vais bien30, Marquis, merci beaucoup31. — Женщина присела в безупречном реверансе, её элидэнский выговор был чопорным и благородным. — Прошу прощения за вмешательство, ты, похоже, куда-то направляешься, и, боже, этот сюртук просто бесподобен.
— Merci.
Маркиз стоял молча, ожидая, пока кровная племянница изложит своё дело. Но Николетта оставалась безмолвной, бровь чуть выгнута, голова чуть склонена.
— Твоё платье тоже прелестно, — наконец сказал Жан-Франсуа.
— О, эта пыльная тряпка. — Виконтесса отмахнулась, усмехнувшись. — Оно едва ли не старше этого замка. Между нами, я, честно говоря, подумывала отдать его одной из моих рабынь.
Маленькая собачонка впилась глазами-бусинами в маркиза и издала тонкий, пронзительный лай. Николетта прижала бледную руку к морде зверька, цокнув языком.
— Тише, Анри, это дядюшка Жан-Франсуа. Ты его знаешь.
— Чем могу служить, милая племянница?
Николетта присела в ещё одном реверансе, пёсик теперь утихомирен.
— Прошу прощения, как я говорю. Но дорогая бабуля велела мне разыскать тебя.
Губы маркиза скривились в улыбке, что противоречила его настроению. Видишь ли, Жан-Франсуа недолюбливал Николетту. По правде, единственное, что удерживало его от прямой ненависти к ней, — то, что ненавидеть её значило бы уделить юной кровной племяннице куда больше внимания, чем она того стоила. Он недолюбливал бархатный голос Николетты. Её хорошенькое личико. Её чересчур современное и, признаться, броское чувство стиля. Он недолюбливал, что она была благородных кровей. Что, когда она говорила «между нами», на деле она имела в виду «между нами и всяким, кто простоит на месте достаточно долго, чтобы я ему рассказала». Но если и было одно, что Жан-Франсуа ненавидел в юной виконтессе больше прочего, так это её упорство в употреблении того слова.
Бабуля.
Будто Нетленная Императрица волков и людей была какой-то луноликой смертной свиньёй, вся в пятнистых брылях да обвисших сосцах. Будто Приоресса Честейн, Первая из Пастырей, старейший вампир, что ещё ходит по этой земле, замышляла свои завоевания из глубин кресла-качалки, с иглами для шитья на коленях и внучатами, копошащимися у ног.
Бабуля.
Честное слово…
— И чего же желает от меня наша Нетленная Императрица? — спросил Жан-Франсуа.
— Она спрашивает, как продвигаются твои изыскания с Последним угодником-среброносцем.
Маркиз поджал губы, читая меж строк, и вновь зашагал.
— Стало быть, Драйганн был прав. Дама Кестрел и Воссы близятся.
— Разве? — Николетта пристроилась рядом, прижимая того пушистого крысёныша к груди. — Признаюсь, я не слышала. Хотя, между нами, дядюшка, чем дольше она тянет с приездом, тем больше моё довольство. Думаешь, правда то, что о ней говорят?
— И что же, скажи на милость, говорят?
— О, брось, ты ведь наверняка слыхал россказни. — Николетта продела руку под локоть Жан-Франсуа, прошептав заговорщически: — Говорят, Железная Дева сразила десять тысяч мужей. Что нет Железносерда грознее в битве, чем Кестрел Восс.
— Что ж, тебе ли не знать, милая племянница, — ответил Жан-Франсуа, ощетинившись от её слишком фамильярного прикосновения. — Ты ведь была послом при дворе Вечного Короля.
— Ну, oui, но я не сопровождала их на поле. Боже, можешь вообразить?
— Признаюсь, не могу.
— Конечно, нет, ты человек цивилизованный. — Николетта ласково сжала его локоть. — Все эти жуткие вопли. И запах. Боже, ты знал, что смертные солдаты и впрямь обделываются, когда умирают? Иные набивают штаны ещё до начала битвы.
— Как пошло.
— Боже, и не говори. Думаешь, научились бы погибать с малой толикой достоинства. Тц. Скоты. Честное слово, кровь чудесна, но большинство тел, что её держат, я нахожу совершенно отвратительными. Не то чтобы иные не были хорошенькими, разумеется, но… — Николетта вдруг остановилась, глаза распахнулись. — О боже, я чуть не забыла спросить! Как там новенький? Тот статный юный нордлундец, что я приволокла по дороге домой? Дарио его звали, oui? По памяти, умишком он туповат, но член у него великолепный…
— Твой дар был хорошо принят, милая племянница. Merci.
— Принят? — Николетта шлёпнула его по руке, разинув рот. — Ты меня удивляешь, дядюшка. Я-то думала, он принимающий, а ты дающий, какой возмутительный скандал.
Улыбка Жан-Франсуа была тонкой, как лезвие.
— Вполне.
Тогда улыбка Николетты угасла, и она глянула на Мелину и рабов позади, прежде чем понизить голос.
— Кстати, я хотела ещё раз тебя поблагодарить. За добрые слова на ухо бабуле. Я-то думала, привезя ей такие трофеи, что я привезла, она осыплет меня благодарностью, но, между нами, она, по правде, казалась немного раздосадованной. Всё твердила и твердила о той несчастной девчонке, прямо как лорд Фабьен, боже, да не такая уж она была и хорошенькая.
— Это было мне в удовольствие. Les liens du sang, c’est sacré32.
Николетта вновь сжала локоть Жан-Франсуа, прижав крашеные губы к его щеке. Но улыбка её скоро умерла вместе со светом в глазах. Пара достигла огромных, окованных железом дверей, выкованных в виде Мане и Федры — двух ангелов Смерти и Страха. Четвёрка рабов-мечников в ливрее Честейн стояла на страже перед ними, отступив в стороны, когда маркиз и его свита приблизились. Глядя вверх на барельефы, Николетта приоткрыла губы, и, не будь её хорошенькое лицо уже бескровным, Жан-Франсуа был уверен, что она побледнела бы.
— О. Ты идёшь… туда, вниз?
— Желаешь сопровождать нас?
Виконтесса рассмеялась тогда, чуть надтреснуто и малость слишком громко.
— О, я бы ничего так не желала, merci. Ты ведь знаешь, как я обожаю твоё общество, дядюшка. Но мне надо вернуться на кровавый пир. Бабуля ждёт вестей.
— Ты уверена? — Жан-Франсуа поднял бровь. — В конце концов, это ведь ты пленила Последнюю Лиат. И её презренного брата. Не желаешь позлорадствовать над поверженными врагами?
— …Нет.
Николетта снова сглотнула, покачав головой.
— Нет, дядюшка. Совершенно точно не желаю.
Маленький Анри зарычал, дрожа, ощущая трепет хозяйки. Тёмно-синие глаза Николетты были прикованы к Федре — тёмные крылья распростёрты, кубок и моргенштерн в мрачных руках ангела. Маркиз похлопал племянницу по руке.
— Très bien33. Тогда передай нашей Нетленной Императрице, что дело идёт. Мне хорошо ведомы ставки в этой игре. Я не подведу ни её, ни этот дом. Клянусь.
Кровная племянница не сказала ничего, глаза всё ещё прикованы к Ангелу Страха.
— …Николетта?
Виконтесса моргнула, присев на сей раз в менее чем безупречном реверансе.
— Как тебе угодно, дядюшка.
Она ещё раз глянула на двери, и маленький Анри зарычал.
— Будь осторожен там, внизу.
Николетта развернулась с шорохом кровавого бархата, стремительно удалившись по большому коридору. По кивку Жан-Франсуа стражи отперли двери, и за ними ждала широкая лестница. Факелы зажжены, маркиз повернулся спиной к тем ненавистным огням, и вместе он и его свита спустились, и содержимое того окованного железом сундука звякало и брякало на ходу. Этот путь был теперь знаком — чёрная спираль, ввинчивающаяся в беспросветный лабиринт под Суль-Аддиром, — но привычность не приносила Жан-Франсуа покоя, и всякая забава от неловкости Николетты скоро поглощалась его собственной. Это была темнейшая тюрьма в империи. Каменный мешок, чтобы держать чудовище, более достойное этого имени, чем любое под небесами.
Последняя из Лиат.
Они стояли теперь перед высокими каменными дверями, запечатанными серебряными цепями. Маркиз смотрел, как домоправительница отпирает висячий замок, морщась от ожога серебра на коже. Жан-Франсуа кивнул Дэлфину, и капитан с пятью своими клинками растолкали двери. И с драгоценным томом под мышкой историк ступил в камеру за ними.
Грубые стены. Сырой камень. Совершенно беспросветно. Единственным звуком была подземная река, мчавшаяся во тьме впереди, и единственным ощущением — холодное покалывание на затылке. Жан-Франсуа прошёл внутрь, свет факелов резал сумрак: маленький стол, опрокинутый набок у кромки реки, перевёрнутое кресло рядом, разбитый химический шар. Мелина принялась расставлять всё по местам, стараясь не смотреть на то, что ждало за рекой. Но Жан-Франсуа теперь видел её, таявшую из тьмы, точно призрак, стоявшую на грани света и впивавшуюся в него глазами, чёрными, как воды меж ними.
— Доброго утра, грешник.
Слова были шёпотом, мягким от угрозы, но чудовище, что их произносило, выглядело чем угодно, только не угрожающе. Она была тонкой, хрупкой — дева, навеки запертая в миге своего убийства. Глаза её были черны, как полночь, волосы тоже, прямые, как клинки, и спадали на тонкие плечи, окутанные багряным сюртуком, достаточно изящным для императорского двора. Лицо её было резким в сумраке, но, где некогда челюсти её были заключены в клетку из серебра, вся истерзанная плоть и голая кость, теперь они были обнажены и целы. Клетка сорвалась, когда её брат пытался её убить, а старые её раны были исцелены…
…Что ж. Лишь она да Всевышний знали ту историю.
— Мадемуазель Кастия, — кивнул маркиз. — Bonsoir.
Последняя Лиат склонила голову, оглядывая его, точно волк лань.
— Я удивлена видеть тебя здесь.
— Я полон сюрпризов, мадемуазель.
Мягкий смешок раздался в темноте.
— Я думала, ты будешь морить меня голодом хотя бы ночь-другую в наказание. Ты ведь так любишь свои наказания, не так ли, Жан-Франсуа?
— Иные меньше прочих. Твоё общество, к примеру.
Лёгкая улыбка скривила её рот, взгляд смягчился чем-то, похожим на… нежность. Глаза её блуждали по свите: громадные рабы-мечники с горящими факелами и дубовым сундуком, домоправительница в чёрной бархатной парче, вооружённая лишь золотым подносом, кубком и бутылкой зелёного стекла. Но на ней теперь остановился чёрный взгляд чудовища. Мелина расставила кресло и стол, бутылку и кубок на нём, вновь заняв место подле хозяина. Но Жан-Франсуа ощутил, как она напряглась под взглядом чудовища, и полночные глаза сузились в щёлки, бескровные губы сжались в нитку.
— Драйганн, — прошептала Селин.
— Прочь из её головы, — выплюнул Жан-Франсуа. — Или я оставлю тебя здесь голодать.
Селин моргнула, и Мелина застонала, чуть качнувшись на ногах. Рабы-мечники шагнули вперёд, оттаскивая женщину прочь, когда Последняя Лиат вновь обратила взгляд на маркиза.
— Что ж, мы оба знаем, что это неправда.
— Ты называешь меня лжецом? Чёрный! Чёрный! — кричал котёл горшку?
Селин снова улыбнулась, убрав тёмную прядь с лица.
— Великий собор Марго, — сказала она задумчиво. — Наконец-то состоялся. Нелегко, верно, было заманить тех мух в её паутину. Любопытно, какую приманку использовала Императрица. Но передай своей создательнице наши поздравления с достижением, маленький маркиз. Разве что… ты сумеешь убедить её спуститься сюда, чтобы я могла вручить похвалу лично?
— Ты ходишь по опасной грани, мадемуазель.
— Иные сказали бы, что я на ней танцую, грешник.
— Ты солгала мне о Лашанс.
— Я сказала тебе, что она мертва. Так и было.
— И всё же она жила.
Тогда та улыбка дрогнула, и чёрный взгляд упал на воды.
— Мы оба знаем, что это неправда.
— Разве.
Жан-Франсуа щёлкнул пальцами. По его знаку рабы-мечники, несшие окованный железом сундук, шагнули вперёд, опустив свою ношу на скалистый берег. Лиат смотрела, как они открывают крышку, являя десятки и десятки глиняных горшков внутри.
— Что это? — спросила она.
Маркиз нагнулся, поднял один из горшков. Он был размером с большую дыню, тяжёл, как камень, глина покрыта глубокой океанско-синей глазурью и запечатана пробкой, обвязанной пенькой. И без единого слова маркиз швырнул горшок Селин в голову.
Она двинулась, без усилия, и сюртук оставил за ней багряное пятно в воздухе. Горшок безвредно пролетел мимо, разбившись с грохотом и расплескав содержимое по холодному камню. Скользкое. Вязкое. Сияющее, как золото, и пахнущее, как…
— Ламповое масло, — поняла она.
Ещё один грохот раздался в камере, ещё, ещё, и маркиз отступил, пока его рабы швыряли горшок за горшком через реку. Ни один, разумеется, не задел Селин — слишком стремительна, слишком умна, — она проскальзывала меж градом падающей глины, как нож меж рёбер. Но камень под её ногами вскоре покрылся маслом, несколько капель брызнули на её сапоги до колен, поблёскивая отражениями факелов. Теперь они выстроились на берегу — дюжина мужей с горящими факелами в руках, готовых метнуть их через пропасть.
— Ты лгунья, как и зовёт тебя твой брат, мадемуазель Кастия. Но в иных вещах ты дала мне правду. — Губы Жан-Франсуа скривились. — Твой страх огня, к примеру.
Полночные глаза впились в Жан-Франсуа, распахнутые.
— Ты не посмеешь…
— Это ты умеешь читать мысли, мадемуазель. Так загляни в мои теперь и скажи мне правду. — Историк шагнул к кромке воды, нахмурившись. — Не посмею ли я?
Селин впилась в Жан-Франсуа взглядом, безмолвная, как залитый маслом камень.
— Ты в глубочайшей, темнейшей яме во владениях моей Императрицы, — прошипел маркиз. — Те глупцы, что звали тебя другом, убиты. Те басни, на которые ты возложила надежды, размотаны. И единственный живой человек, которого ты могла бы назвать роднёй, уже продался за возможность увидеть, как тебя зарежут, точно свинью, каковой он тебя и зовёт.
Она напряглась при этом, губы оттянулись от клыков.
— Габриэль.
— Твой брат предал тебя. В башне прямо над твоей головой он последние несколько часов уютно потягивал лучшее из погребов моей создательницы и пел, точно жаворонок. И единственной шпорой, что я дал его песне, было обещание, что он сможет посмотреть, как ты умрёшь.
Последняя Лиат зарычала, чёрные глаза сверкнули.
— Ублюдок.
— И горжусь тем. Лучше, как он так часто твердит, быть ублюдком, чем дураком. Но вы оба дураки, коли верите, будто я не подожгу тот камень под твоими ногами и не посмотрю, как ты по-настоящему пляшешь, если ты не дашь мне того, что я хочу. — Маркиз вскинул подбородок теперь, весь его гнев явлен. — Меня тошнит до зубовного скрежета от твоих оскорблений, щенок. Твоих самодовольных колкостей. Твоего слабоумного заблуждения, будто ты хоть как-то здесь распоряжаешься. Я твой старейший и твой высший. Вся мощь в твоих жилах украдена, а не заслужена. Вся монета, что ты поставила, — пирит, а не золото. И я не стану терпеть твою дерзость ни вздохом долее.
Жан-Франсуа отбросил полу плаща и уселся в кожаное кресло. Мелина поставила ещё один химический шар на стол рядом, открыла бутылку и наполнила кубок до краёв. Когда аромат свежей крови поцеловал воздух, маркиз закинул ногу на ногу и положил хронику на колени, разгладив новую страницу.
— Ты расскажешь мне о Граале. О Матери Марин. Обо всём, что случилось после так называемой смерти Лашанс от рук Бессердки. Если попытаешься обмануть меня — горишь. Если я заподозрю, что ты пытаешься меня обмануть, — горишь. Если оскорбишь меня — горишь. Я маркиз Жан-Франсуа крови Честейн, историк Марго Честейн, первой и последней своего имени, Нетленной Императрицы волков и людей. И с меня довольно твоего дерьма.
Глаза Селин блуждали по маслу у её ног, поднялись к факелам в руках солдат, остановились наконец на Жан-Франсуа.
И медленно она склонила голову.
— Славно сыграно, сеньор.
— Поверь мне на слово, мадемуазель Кастия: это вовсе не игра.
Из плаща маркиз извлёк деревянный пенал, изрезанный двумя волками, двумя лунами. Он вынул перо, чёрное, как ряд перьев, украшавших его плечи, и поставил маленькую бутылочку на подлокотник кресла. Обмакнув перо в чернила, Жан-Франсуа поднял тёмные, выжидающие глаза.
Селин глубоко вздохнула, и привкус лампового масла стоял в воздухе.
— Приступай, — сказал вампир.