Тишина глубже любой, что я знал, сковала город моих предков, когда я ступил в ночь. Глубже покоя гробницы, неподвижности статуи, безмолвия тьмы перед рассветом. Ни дуновения ветерка. Ни песни моря. Город Львов был полон тишиной в ту ночь.
Тишиной абсолютной.
И всё же я чувствовал Зов в пустоте груди, тёмное подводное течение, тащившее меня, точно утопающего. Меня поразила неправильность этого, ужас и колдовство всего происходящего, и всё же я следовал за тем Зовом сквозь ночь. Я знал, куда он ведёт. Что я там найду. Красные кольца всё ещё извивались в отражении моего внутреннего взора.
— ГАБРИЭЛЬ.
Ни одного стража не стояло на стенах замка, когда я вышел на дорогу утёса. Полуночный город раскинулся подо мной, но ни души не было видно на его улицах. Шагая по его бульварам и проездам, и хруст моих каблуков по булыжнику был единственным звуком, я чувствовал, будто Леон вовсе опустошён от жизни. Но, пока я шёл дальше, всё влекомый тем Зовом, я услышал это. Сперва тихо, но нарастая впереди под холодным одеялом ночи.
Биение некоего колоссального сердца.
Le Chemin des Anges лежал впереди, те ангелы, что окружали Le Dôme, безмолвны и неподвижны. Веками они несли дозор вокруг собора, и двое теперь повалены яростью Аарона. Но первым среди них он всё ещё оставался — мой тёзка, маячивший во тьме предо мной. Глядя вверх на его лицо, я снова был поражён уверенностью, что видел его прежде, запах рассола и крови поднялся в ноздрях, звук рыданий Диор и песнь диких дудок…
— ГАБРИЭЛЬ.
Я взошёл по ступеням собора, и тот великий пульс нарастал в моих ушах. И, переступив порог Le Dôme, я наконец обнаружил источник того ужасного барабана.
Народ Леона. Каждый горожанин — мать и дева, младенец и пекарь, священник и нищий — собрался там, на коленях вокруг алтаря. Глаза их были закрыты, лица безмятежны, и они были совершенно неподвижны, если не считать вздымания и опадания их грудей да хора их пульсов, слитых в один. Каким-то образом каждое сердце в том соборе билось в такт, прилив и волна их крови сплетены вместе в ужасный красный гимн. Зала была темна, как гробницы, освещённая лишь канделябром на алтаре, и пламя поблёскивало на каждом кольце, ожерелье и значке из золота — золота, не серебра, — а в передних рядах я увидел деда и весь его двор, и сердце моё скрутило, когда я нашёл среди них Лаклана и Батиста.
— ГАБРИЭЛЬ.
Тот голос. Тот же, что я слышал на сумеречной мессе, во снах, отдававшийся под сводчатым потолком наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сам на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом. Я обшарил сумрак бледнокровными глазами, и мрачное безмолвие тысяч вокруг леденило мне кровь, когда я взревел:
— Где ты?
— В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ОТЦА, — раздался ответ, произнесённый в унисон каждым мужчиной, женщиной и ребёнком в том соборе. — В ДЫХАНИИ КАЖДОГО МЛАДЕНЦА. В КАЖДОЙ ГРЁЗЕ И КАПЛЕ МОИХ ВЛАДЕНИЙ ПРЕБЫВАЮ Я. КАК БЫЛО ВСЕГДА. КАК БУДЕТ ВСЕГДА.
И, глянув на алтарь, словно сквозь некую дымку из давно утраченных лет моей юности, я увидел его. Будто некая пелена была сорвана с моих потрясённых глаз, и истина, которую я всегда знал, наконец вспомнилась, затопив пыльно-сухие чертоги моего давно разбитого сердца.
Высокий. Гибкий. Безупречный. Алебастровая кожа, бледная, как одеяние, что он носил, точно некий жрец утраченного обряда и забытых полночей. Ризы его были распахнуты у горла, гладкая грудь обнажена, и V-образная линия ткани спускалась низко и опасно. Длинные тёмные волосы зачёсаны назад с царственного чела, спадая по плечам, точно реки тени. Но глаза его были темнейшей его частью, окнами, что открывались в пустоту столь бездонную, что свет, казалось, просто умирал в его взгляде. Назвать его красивым значило назвать бурю весенним ветерком. Огненный шторм — пламенем свечи.
Он был мрачнейшей красотой.
Он был божественной смертью.
— Кто ты? — потребовал я.
— ВЕДАЙ ЖЕ, КТО Я. ЧТО Я.
Я содрогнулся, и ответ его вновь был произнесён каждым смертным ртом в той церкви.
— МОЛВИ ЖЕ ТЕПЕРЬ, ЧЁРНЫЙ ЛЕВ ЛОРСОНА. МИЛЫЙ СЫН ЛЕОНА.
Глаза, чёрные, как ад, впились в мои.
— МОЛВИ. МОЁ. ИМЯ.
Лицо его я наконец вспомнил, и память поднялась в моём смятённом уме — не только лицо той статуи снаружи, но то же лицо, что я видел в гробнице Марин под Мэргенном. Те пять фигур, окруживших Спасителя на его колесе в миг его смерти. Их клыкастые рты раскрыты в муке, пока он проклинал их вечностью. Тела их в одеяниях жрецов, и свой герб висел на шее у каждого — волки, медведи, черепа, во́роны.
Змеи.
Пятеро. Первые вампиры, проклятые Спасителем, которого они убили, ходить по этой земле вечно. И его имя сорвалось с моих губ холодным шёпотом.
— Илон. Первый из Шёпотов.
Я оглядел нас — тот собор грезящих, почти онемевший от благоговения и ужаса всего этого. Теперь я понимал, отчего сумеречная месса в Городе Львов была обязательна. Что, должно быть, скрывалось в общей чаше, из которой эти люди пригубляли каждый вечер, в вине, что нам предложили на пиру деда, — замаскированное от наших чувств запахом лунной крови Одетты, порезанным пальцем шута, — загадка распуталась. Ум мой не вмещал масштаба этого. Ужаса этого. Силы, что, должно быть, потребовалась, чтобы держать в хватке столько умов. Никаких притязаний столь мелких, как у Дивоков. Не просто двор рабов.
Целый их город.
— Как такое возможно? — потребовал я. — У каждой двери в этом баронстве святая вода. Мы стоим на освящённой земле даже сейчас.
— ПО МОЕМУ СЛОВУ ПОЛОЖИЛ ТВОЙ ПРЕДОК ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ СЕГО ГОРОДА, — ответил народ. — ПОД МОИМ ПОКРОВИТЕЛЬСТВОМ БЫЛА СИЯ ЦЕРКОВЬ ВОЗДВИГНУТА ИЗ ПРАХА. ПЕРВЫЕ СЛОВА ПОКЛОНЕНИЯ, ИЗРЕЧЁННЫЕ ПОД СИМИ СВОДАМИ, БЫЛИ НЕ ЕМУ. ОНИ БЫЛИ МНЕ. СЕЙ ДОМ — МОЙ.
Вампир склонил голову, говоря ртами всех вокруг нас.
— НЕТ ВЛАСТИ У ТВОЕГО СПАСИТЕЛЯ ЗДЕСЬ.
— Я в это не верю. Все эти годы, все эти люди, моя famille, моя мама…
Я покачал головой в ужасе.
— Все твои?
Тогда он уставился, и казалось, сотня времён года расцвела и увяла, прежде чем паства ответила.
— НЕ ВСЕ. ДОЛГИЕ ГОДЫ Я ПРАВИЛ ИЗ ТЕНЕЙ, ДИТЯ. ЗДЕСЬ — СВЯЩЕННИК. ТАМ — БАРОН. Я ИЛОН, ОТЕЦ ШЁПОТОВ. НЕ НУЖЕН МНЕ ТРОН, ЧТОБЫ ОСЕДЛАТЬ КОРОЛЕВСТВО.
— Но Шарлотта… — Я посмотрел на кузину, стоявшую на коленях среди прочих рабов. — Выводки, что она сожгла. Как, чёрт возьми, медиа других кровей вообще закрепились здесь, коли ты правил этим городом с тех пор, как первый его кирпич вытащили из печи?
— ТЯЖКО ДАВИТ ВЕНЕЦ ВЕЧНОСТИ, ДИТЯ. КАЖДУЮ НОЧЬ ОДНА ПЕСНЬ. КАЖДАЯ ПЕСНЬ — ОДИН ПРИПЕВ. УТЕШЕНИЯ ВО СНЕ ИСКАЛ Я. СТОЛЕТИЕ СНА ПОД КАМНЯМИ, ЧТО ЗАЛОЖИЛИ ТВОИ ПРЕДКИ, ДАБЫ УСКОЛЬЗНУТЬ ОТ БРЕМЕНИ БЕССМЕРТИЯ. НО ЗА ТО ВРЕМЯ ИНЫЕ ПРОКРАЛИСЬ В ТЕНИ, КОТОРЫМИ Я НЕКОГДА ПРАВИЛ. Я МОГ ИХ ЧУЯТЬ. ОТРОДЬЕ ДИВОК. ЧЕСТЕЙН. ВОСС. ПРИТЯЗАЯ НА ТО, ЧТО НЕ ЗАСЛУЖЕНО. НО ЛИШЬ КОГДА ОН СТУПИЛ НИЩЕНСКОЙ ПОСТУПЬЮ НА МОИ КАМНИ, Я ПОИСТИНЕ НАЧАЛ ПРОБУЖДАТЬСЯ ОТ ОБЪЯТИЙ ВЕЧЕРНИЦЫ.
— …Он?
— ТВОЙ ОТЕЦ. — Чудовище улыбнулось, бескровно и остро. — ЗАЛИЗЫВАЯ СВОИ ЗАСЛУЖЕННЫЕ РАНЫ И ИЩА УТЕШЕНИЯ У МОЛОЧНО-БЕЛОЙ ГРУДИ ТВОЕЙ МАТЕРИ. ВЕДАЕШЬ ЛИ ТЫ ИСТИНУ СВОЕГО РОДА, ДИТЯ? ВЕДАЕШЬ ЛИ ТЫ ГИБЕЛЬ, ЧТО ВУЛФРИК И ЕМУ ПОДОБНЫЕ ПЫТАЛИСЬ СПУСТИТЬ В ШАРБУРГЕ?
Я подумал тогда о своём видении: та огромная чёрная рука, что поднималась из гор на севере, срывая солнце с неба. Но я не дал ответа.
— И ТАК НАКОНЕЦ Я ПОДНЯЛСЯ. ОТРЯХИВАЯ ПРАХ СНА, НО МЕДЛЕННО, И СЛАБЫЙ ОТ СТОЛЕТИЯ В БЕСПРОСВЕТНОЙ ЧЕРНОТЕ. ТВОЮ МИЛУЮ КУЗИНУ Я ИСПОЛЬЗОВАЛ, ДАБЫ ВЫЖЕЧЬ КУКУШЕК ИЗ МОЕГО ГНЕЗДА. И В ГОДЫ С ТЕХ ПОР Я ВНОВЬ СДЕЛАЛ ЭТОТ ГОРОД СВОИМ. БОЛЕ НЕ СВЯЩЕННИК ЗДЕСЬ. БАРОН ТАМ. ВСЕ ДЕТИ ЛЕОНА НЫНЕ МОИ. ВЕДЬ ЭТО НОВАЯ НОЧЬ.
Он впился в меня теми глазами, глубокими и опасными, как море.
— СЛАВЬ ЖЕ ЕЁ НОВОГО КОРОЛЯ.
Я подобрался чуть ближе, и кончики пальцев правой руки задели тяжесть в подоле — второй фиал крови Диор, всё ещё спрятанный в шве.
— Среди вашего рода лишь один король, — прошипел я. — Это Фабьен возглавил нападение на Шарбург в Войнах Крови. Фабьен пересёк залив Слёз и сокрушил Нордлунд. Он и сейчас готов притязать на Пятисложный трон. Вся эта империя трепещет при упоминании его. Они даже не знают твоего имени.
— И НЕ ЖЕЛАЮ Я ТОГО. ВОЛКИ ОХОТЯТСЯ СТАЯМИ. ВО́РОНЫ — СТАЯМИ. НО В ОДИНОЧЕСТВЕ ПРЕБЫВАЮТ ЗМЕИ, ДИТЯ. Я ОТЕЦ ШЁПОТОВ. ПО ВСЕМУ ЭЛИДЭНУ ДЕРЖИТ ВЛАСТЬ МОЙ ВЫВОДОК. АШЕВЕ. СУЛЬ-ИЛЬХАМ. МАДЕЙСА. ЛЕОН. ПУСТЬ ФАБЬЕН ПРАВИТ ПУСТОШАМИ В СВОЁМ КИЛЬВАТЕРЕ. ОТРОДЬЕ ВОСС МОЖЕТ ЗАБРАТЬ КОРОНУ. ДЕТИ ИЛОН УЖЕ ВЫРВАЛИ ЕЁ САМОЦВЕТЫ.
Вампир простёр руки перед бароном и его двором, тот грозный ангел явлен во всей красе. Сияние витражей за его спиной горело огнём в моём уме, но, по правде, его величие было чёрным, и он — тёмным солнцем, превыше всякой нужды в свете и тепле. И Бог свидетель, часть меня жаждала быть раздавленной в его притяжении.
— Зачем говорить мне всё это? Чего ты хочешь?
— УЖЕ НАЗВАЛ ТВОЙ ДЕД МОЁ ЖЕЛАНИЕ, ГАБРИЭЛЬ.
Тогда он улыбнулся, и холодок пробежал по моему хребту.
— ТЕБЯ.
— …Зачем?
Рука Илона поднялась к человеку, стоявшему перед ним на коленях, его состарившееся лицо обращено вверх в обожании. Вампир одарил щёку деда медленной лаской, и печаль окрасила его улыбку.
— ХОРОШО СЛУЖИЛ МНЕ МОЙ ХРАБРЫЙ ЖЕРРАР. НО ПОЧТЕННЫХ ЛЕТ БЫЛ ОН, КОГДА Я ВЗЯЛ ЕГО, И ДАЖЕ БЛАГОСЛОВЛЁННЫЙ МОЕЙ КРОВЬЮ, ВРЕМЯ И ПРИЛИВЫ СВЕРШАТ СВОЙ ХОД. МИЛАЯ ШАРЛОТТА ХОРОШО МНЕ СЛУЖИЛА, НО ОНА ИЗУРОДОВАНА В ГЛАЗАХ МОЕГО НАРОДА. Я МОГ БЫ ПОВЕЛЕТЬ ИМ ПОЛЮБИТЬ ТУ, ЧТО ЖГЛА ИХ МЛАДЕНЦЕВ В КОЛЫБЕЛЯХ, БЕЗ СОМНЕНИЯ. НО НЕТ В ТОМ НЫНЕ НУЖДЫ. НЕ КОГДА ЛЕОН УЖЕ ОБОЖАЕТ ТЕБЯ. СПАСИТЕЛЬ НОРДЛУНДА. МЕЧ ДЕРЖАВЫ.
Одна бледная рука поднялась ко мне.
— ИДИ ЖЕ. ОТЛОЖИ СВОЙ БЕСПЛОДНЫЙ ПОХОД, ИСКАТЕЛЬ СМЕРТИ. МИЛЫЙ ФАБЬЕН — ЧУДОВИЩЕ ЗА ГРАНЬЮ ТВОЕГО РАЗУМЕНИЯ, И ТЬМА ОБИТАЕТ В НЁМ, КОЕЙ ТЕБЕ НЕ ПОСТИЧЬ. НИ ОДИН РОЖДЁННЫЙ ЖЕНЩИНОЙ МУЖ НЕ МОЖЕТ СРАЗИТЬ ВЕЧНОГО КОРОЛЯ. — Он склонил голову, глаза впивались мне в душу. — Я ЧУЮ ГОЛОД В ТЕБЕ. ТВОЯ ЖАЖДА РАСЦВЕЛА ВПОЛНЕ. ВСЯКОЙ СТРАСТИ Я ПОТАКАТЬ БУДУ. ЖЕНЩИНА. МУЖЧИНА. ДЕВОЧКА. МАЛЬЧИК. ШЕПНИ — И ОНО ТВОЁ. ЖЕЛАНИЕ БУДЕТ ТВОИМ ЗАКОНОМ. ИХ — ТЕБЕ, А ТВОЁ — МНЕ. ИБО НЕТ ЦЕПИ КРЕПЧЕ, ВЫКОВАННОЙ ТИРАНОМ НЕБЕС, ЧЕМ ЛОЖЬ ЛЮБВИ.
Я стиснул челюсть. Вампир лишь улыбнулся. И, поднеся запястье к мертвенным губам, Илон укусил глубоко. Запах поразил меня так сильно, что я едва не рухнул, — яркий, ослепительный, капающий теперь из раны с ритмом, что вторил моему громыхающему пульсу.
— ДВАЖДЫ УЖЕ ПРИГУБИЛ ТЫ МЕНЯ, ИСКАТЕЛЬ СМЕРТИ. ЕЩЁ ОДНА КАПЛЯ — И ТЫ ПАДЁШЬ.
Зверь во мне взревел, когда он поднял кровоточащую руку: мощь, обещание, кровь одного из старейших вампиров под небесами теперь всего в нескольких шагах. И к ней, точно слепец, я заковылял. Губы уже приоткрыты. Рот наполняется слюной. Но кончиками пальцев я всё ещё чувствовал его в подоле — тот стеклянный фиал, спрятанный в шве.
Кровь Диор.
Я глянул на Лаклана и Батиста, но глаза их были закрыты, как у остальных, — приколоты рабством этого чудовища. Нас всех обманом заставили пригубить его крови: тост на пиру, причастие на мессе, вино в моём будуаре. Полагаю, они выпили в третий раз тем самым вечером. И, хотя я не проглотил последнего предложения Одетты той ночью, Илон отравил и меня — я знал это по своим снам. Тот змей, выползающий изо рта Селин, тот огонь, что сжёг её в пепел: его кровь вытесняла багряную хватку моей сестры надо мной. Но теперь, ковыляя к его запястью…
— Ты ничего к нему не чувствовал.
Последний угодник-среброносец умолк, взгляд упал на историка. Жан-Франсуа писал в томе, но, когда он поднял глаза, шоколадные встретились с грозово-серыми, и перо его застыло.
— О, я чувствовал кое-что, — ответил Габриэль. — За гранью жажды. За гранью безумия. Илон был прекраснейшим созданием, на какое я когда-либо смотрел, холоднокровка. Узреть его значило обожать его. Быть подле него значило желать его. Желание, что я так и не забыл.
Жан-Франсуа сглотнул.
— Но кровь его не имела над тобой власти.
— Нет. — Последний угодник-среброносец вздохнул. — Ещё один дар от девочки, которую я так ужасно подвёл. Кровь Диор разбила хватку Илона надо мной, как сделала это в Мэргенне для рабов Дивок. Но он, конечно, этого не знал. Полагаю, потому он и подпустил меня так близко. Бездонные глаза прикованы к моим, пока я ковылял ближе, оседая на колени перед моим новым Богом. Отец Шёпотов улыбался мне сверху, точно конец всего сущего, сладкое забвение в его глазах, когда он поднял то кровоточащее запястье к моим губам.
— ПЕЙ И БУДЬ МОИМ.
Я ухватился левой рукой, плоть его гладкая и прохладная, как фарфор. А правой я разорвал подол рубахи, поднимаясь теперь, губы оттянулись от клыков, и я махнул тем фиалом благословенной крови прямо в безупречную улыбку этого ублюдка.
И стремительный, как серебро, он меня остановил.
Я едва увидел его движение — так быстро, что он размыл пятно в воздухе. Рука его схватила мою, и я закричал, когда кости мои раскрошились в порошок. Илон вздёрнул меня к небу, мука потекла по сломанной руке, и фиал выпал из бесчувственных пальцев. В отчаянии я поймал его другой рукой, надломил горлышко, намереваясь швырнуть ему в лицо. Но быстрее, чем я мог уследить, он отбил мой удар. Я вскрикнул, когда фиал разбился и та святая кровь брызнула — не на Илона, а на скамьи, плиты, людей в переднем ряду. И с нечестивой силой древний отшвырнул меня назад, и я врезался в алтарь так сильно, что тот раскололся надвое.
Я боролся с тьмой, заставляя глаза открыться. Окровавленный и сломленный, я лежал на тех плитах, изрезанных именами моих предков, гадая, не станет ли это место моей гробницей. Но Илон навис надо мной, силуэт в свете свечей, намеренный не прикончить, но поработить меня. Схватив меня за горло окровавленными руками, вампир улыбнулся.
— ВЕСЬ ЭТОТ ГОРОД — МОЙ, — говорили тысячи вокруг нас. — КАЖДАЯ МАТЬ, КАЖДОЕ ДИТЯ, КАЖДОЕ ТЕЛО В ЛЕОНЕ, ЧТО ЕЩЁ ДЫШИТ.
Я прохрипел, ухитрившись прошептать сквозь муку:
— Жаль, что сам он не д-дышит…
Вампир моргнул, безмолвный вопрос в бездонных глазах. И в ответ витражный портрет Гавриила за нами разлетелся на тысячу сверкающих осколков, и сквозь ту острую брешь влетел ещё один ангел, и имя его сорвалось с моих окровавленных губ.
— Аарон…
Он нёсся, точно стрела, плащ полуночной синевы и локоны спрядённого золота струились позади. В руках — всё ещё чёрных и обугленных от чернил Лаклана — он держал Эпитафию, меч грозного Никиты, взятый из ещё тёплого пепла того древнего. И, намеренный прибавить к своему счёту ещё одного старейшего, Аарон обрушил тот страшный клинок прямо на горло Илона.
— Как?
Последний угодник-среброносец моргнул над кубком, осушив остаток, прежде чем ответить.
— Как — что, Честейн?
— Как де Косте узнал, что ты в нужде? — потребовал вампир. — И после кровавого расставания меж вами зачем он вообще вернулся в город?
— Он и не уходил.
Жан-Франсуа моргнул, перо его вновь застыло. Габриэль взял бутылку Монэ, вылив остаток в золотой кубок. И, откинувшись в кресле, со скрипом кожи, Последний угодник-среброносец вздохнул, чело наморщено в раздумье.
— Слушай… трудно передать простыми словами, каково всё это было. Оглядываясь теперь назад, это как… щуриться сквозь дым. Быть пьяным, не выпив. Вампиры крови Восс умеют читать мысли и имеют кожу из железа. Дивоки могут сломить волю своим Хлыстом и сломать сталь голыми руками. Вы, Честейны, говорите языками зверей и движетесь быстрее соколиных крыльев. Но Илон…
Габриэль покачал головой.
— Недаром их зовут Шёпотами, историк. Их тонкость… трудно объяснить. В присутствии их старейших твои чувства уже не вполне твои. С тех пор как мы вошли в Леон, каждая часть нас — наши страхи, наши сомнения, наши желания — всё было закручено туже. Быстрее к ярости. К жажде. К похоти. Неправильность в самом воздухе, но невозможно ткнуть пальцем. Когда мы с Аароном были инициатами в Ордене, старый Серорук подытожил, каково это — сражаться с Илонами. Охотник, что не может довериться своему сердцу, не может довериться ничему.
— Но, коли охотнику везёт, есть вещи, на которые он всегда может положиться. И уж в чём, а в выборе друзей мне, холоднокровка, везло всегда.
Габриэль поднял кубок, глотнул глубоко.
— Я был подозрителен с тех пор, как нашёл шута в погребе, — увидел воск, которым были запечатаны те бутылки Vin de León, ещё когда их закладывала моя бабушка. Крошащийся от возраста. Красный. Но бутылки, что откупорили для нас на пиру, бутылки, что принесла мне Одетта в будуар, были запечатаны белым.
— Цветов, чтобы окрасить его, не осталось, — пробормотал Жан-Франсуа.
— Тот воск был новым, — кивнул Габриэль. — Кто-то подменял вино. Моя тревога углубилась, когда Лаки начал заигрывать с Шарлоттой. Повторяя те слова из проповеди епископа Сантьяго, слово в слово. Сам Сантьяго вздрогнул, когда я прижал ладонь к его коже, как вздрогнул бы любой раб от прикосновения серебра. Но к тому времени я уже знал, что нечто поистине гнилое разлагается в костях того города.
— Откуда?
— Батист. Я видел, как они с Аароном отказались от всего, что знали, лишь бы быть вместе. Их любовь горела достаточно ярко, чтобы бросить вызов самому Черносерду. И я должен был поверить, что он добровольно предаст свет своей жизни ради укуса? Невозможно.
Габриэль покачал головой.
— Нахер невозможно.
— А я-то думал, ты валял дурака, рассказывая Аарону об измене.
— Не дурака, холоднокровка. Просто ублюдка. Первое, что я сказал Аарону в конюшне, — что он был прав. Зло и впрямь обитало в сердце того города. Оттуда мы и состряпали наш план.
— Вы разыграли драку.
— Разумеется, разыграли. Притворившись, будто единственного моего ещё не отравленного союзника у меня отняли. Это сделало меня уязвимым с виду. Одиноким. — Габриэль покрутил ножку кубка, губы скривились. — Умный лев притворяется слабым, чтобы выманить добычу.
— Но как де Косте вернул свой клинок? — рявкнул маркиз. — Он был заперт в оружейной, и ключ был лишь у твоей кузины!
— Он вышиб эту гребаную дверь, разумеется.
— Но как он вошёл в замок без приглашения?
— Я его пригласил.
Вампир нахмурился, тёмные глаза вспыхнули. Габриэль лишь пожал плечами.
— В конце концов, это был и мой замок тоже. Дедушка объявил это перед всем своим двором.
Вампир моргнул, пролистнув том назад и зачитав вслух:
— Мой дом — твой, Габриэль.
Жан-Франсуа откинулся в кресле. Глаза его были прикованы к угоднику-среброносцу, тлея теперь, пока Габриэль поднимал кубок, делая ещё глоток. И, покачав головой, историк провёл пером по изогнутым губам.
— Признай, — усмехнулся Габриэль. — Может, я и ублюдок. Но порой смышлёный.
— Столь смышлёный, что твоя так называемая добыча избила тебя едва не в кашу.
— Что ж. Не разбив нескольких голов, омлета не сделаешь.
Габриэль закинул одну длинную ногу на другую, скребя рваным ногтем засохшую кровь на коже одежды.
Аарон летел, точно копьё, приземлился, точно громовая стрела, и стены содрогнулись вокруг нас. Вся ярость в нём была теперь спущена с цепи — мысль, что это чудовище поработило его Батиста, чистый ужас целого города, удержанного в рабстве. Но более и сильнее всего, думаю, я знал истинное сердце его ярости. Это был ведь Илон. Отец Шёпотов. И прародитель, или прапрародитель, или что-то в этом роде, вампира, что породил Аарона. Мой брат никогда не встречал чудовище, что соблазнило его маму, — тот ублюдок был сражён годами раньше. Но в корне всего, в сердце всего, Отец Шёпотов был прародителем всех страданий Аарона.
Древний поднял руку, и Эпитафия запела, отсекши руку Илона у локтя. Хватка его на мне ослабла, и я упал, и каждый рот в соборе раскрылся теперь в одном долгом вое боли. Илон хлестнул другой рукой — удар столь ужасный, что отправил Аарона сквозь один из высоких, как деревья, столпов, державших потолок. Древний камень разлетелся, точно дешёвая посуда, осколки впились в море рабов, и все они взревели яростью Илона, пока своды стонали. Аарон перекатился на ноги, забрызганный кровью, Эпитафия всё ещё в кулаке.
Илон стоял у алтаря, разбитое витражное стекло увивало его цветом пламени. Хотя правая его рука была отрублена у локтя, ризы забрызганы кровью, всё же его была грозная красота — Ангел Огня явлен, говорящий десятью тысячами ртов.
— Я ЧУЮ МОЮ КРОВЬ В ТЕБЕ, ДИТЯ.
Аарон поднял Эпитафию, улыбаясь над её окровавленным лезвием.
— Я твою тоже чую.
— ВЕСЬ ЭТОТ ГОРОД — МОЙ, МАЛЕНЬКИЙ ЮНЕЦ. ГЛУПЕЦ ТЫ, ЧТО БРОСАЕШЬ МНЕ ВЫЗОВ В НЁМ В ОДИНОЧКУ.
— Но я никогда не в одиночку.
Сунув руку в плащ, Аарон вынул длинный свёрток в промасленной ткани и швырнул его ко мне. Я поднялся с расколотых ступеней, поймал рукоять, губы скривились. Темнейшие часы моей жизни озаряла тяжесть того клинка в моей руке, и этот не был исключением: я отбросил промасленную ткань и улыбнулся серебряной деве в моих руках.
«Это н-н-н-не ангел, Габриэль. Об-б-братно в ад отправим его».
Аарон бросился на Илона, Эпитафия высоко поднята. Я метнулся к флангу вампира, Пьющая Пепел зажата в одной здоровой руке. У меня не было времени помазать её клинок последним фиалом крови Диор, всё ещё спрятанным в подоле воротника. Но мне нужна была та кровь, чтобы сразить Фабьена, и к тому же — это был древний Шёпот, не Железносерд. Клинок Аарона прошёл сквозь локоть Илона, как моча сквозь снег, и я намеревался быстро покончить с этим ублюдком, сражаясь бок о бок с братом, как не делали мы со времён нашей победы при Близнецах.
В своей башне Последний угодник-среброносец тихо вздохнул.
— Но, как я говорю, историк… сражаясь с Шёпотами, сердце своё ты не вполне зовёшь своим. А Илон владел каждым сердцем в том городе.
Это была девочка. Лет, может, десяти. Длинные чёрные волосы, как у моей Пейшенс, в нарядном красном церковном платьице. Она шагнула из толпы и бросилась меж вампиром и мной, крича во всю глотку: «Не трогай ангела!»
Мой натиск дрогнул, и больше горожан поднималось теперь, бросаясь в брешь меж Илоном и нами с Аароном. Весь собор пробудился, точно ото сна, тысячи голосов вскричали в ужасе, сотни рук потянулись ко мне. Я не сумел бы сразить их всех, даже если бы посмел, а я, конечно, не смел — это были невинные, порабощённые кровью Илона. И всё же они дрались, как одержимые дьяволом, матери и девы, священники и нищие, валя меня наземь, и рёв Аарона потонул под грохотом их ярости.
— В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ОТЦА.
Илон смотрел на меня в давке, говоря наконец своим собственным, бездонно-глубоким голосом.
— В ДЫХАНИИ КАЖДОГО МЛАДЕНЦА.
Он шагнул ко мне, окровавленная рука поднялась.
— В КАЖДОЙ ГРЁЗЕ И КАПЛЕ МОИХ ВЛАДЕНИЙ ПРЕБЫВАЮ Я.
Бледнокровки обладают силой десяти мужей, историк. Отродье Дивок — силой десятков. И всё же там, в чреве Le Dôme, мы с Аароном стояли против тысяч. Они вырвали Пьющую Пепел из моих рук, пригвоздив меня, точно муху, в паутине хватающих рук и лопочущих ртов. Я взревел в непокорстве, и сердце моё скрутило, когда я увидел среди них Лаклана: мой старый ученик схватил мою здоровую руку хваткой, точно железной. Батист был среди тех, кто нападал на Аарона, — сотни невинных тел бросались на моего друга.
Море плоти задрожало теперь, расступаясь, точно занавес. И предо мной навис тот монстр, тот змей, тот Шёпот, вновь протягивая своё окровавленное запястье.
— ПО МОЕМУ СЛОВУ ПОЛОЖИЛ ТВОЙ ПРЕДОК ОСНОВАНИЕ СЕГО ГОРОДА. ПО МОЕЙ ВОЛЕ БЫЛА СИЯ ЦЕРКОВЬ ВОЗДВИГНУТА ИЗ ПРАХА. — Илон вздохнул, низко и долго. — Я ЛЮБЛЮ ЭТОТ ГОРОД, ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН. И ТЫ ПОЛЮБИШЬ.
— А любишь ли ты его настолько, чтобы умереть за него?
Голос дрожал — не от страха или печали, но от ярости. Глянув за плечо чудовища, я увидел кузину, поднимавшуюся позади него. Лицо Шарлотты было искажено ненавистью, единственный её здоровый глаз пылал истиной, столь долго отрицаемой, размазанной липко и красно по её оскалу. Я понял, что, выбив кровь Диор из моей руки, Илон разбрызгал её — по скамьям, по полу, и несколько капель попали в людей в переднем ряду: Шарлотту, шута, дедушку. Та кровь была размазана теперь по её губам. И в руках она держала свой меч, Светоносицу, лезвие уже смазано маслом, когда она вонзила его насквозь в спину вампира.
Светоносица была выкована гением, верно, но это был не клинок из зачарованной звёздной стали. И, хотя он пронзил сердце Илона, Шарлотта не высекла искру, дабы не предупредить цель о своём приближении. Она повернула рукоять, чтобы воспламенить, но с рёвом вампир крутанулся, ударив когтями, и Шарлотта пролетела сквозь море прихожан с воплем. Илон пошатнулся, медленно поворачиваясь, тянясь назад красными когтями, чтобы вырвать клинок из позвоночника.
Но сквозь давку людей поднялся ещё один лев.
Понятия не имею, чего я ожидал, когда встретил его. Когда я был мальчишкой, дедушка был фигурой далёкой ненависти — злым старым псом, что украл право рождения моей мамы. Но он не был мешком костей, с впалыми глазами и скрюченным. Нет, Жеррар де Леон был высок, как я, и, без сомнения, столь же широк в молодости. Руки его были в морщинах, но не дрожали, когда он схватил клинок в спине Илона, повернув рукоять, и прошептал:
— Один день — львом…
Кремень высек искру, масло вспыхнуло, клинок наконец занялся огнём. Илон закричал, обернувшись к деду и вскрыв ему горло до кости. Я взревел, когда брызнула кровь, когда старик упал. Но то пламя занялось на ризах ангела, и Илон завыл теперь в ужасе.
Вокруг меня их голоса поднялись — то баронство рабов, воющее, пока огонь брал своё. Их хватка на мне ослабла, умы их сорвались с якоря, мука вампира волной прошла по его пастве. Он метался среди них, когти рассекали плоть, отрывали головы от шей, и все его верные были повергнуты на колени ужасом его.
Но не я.
Я поднялся из хаоса, нырнув через надгробия мужей, что построили этот город по велению дьявола, и выхватил Пьющую Пепел с пола. Илон сорвал горящие ризы с тела, волосы занялись теперь, клыкастая пасть раскрыта в вое такой боли, что сотряс трескающиеся своды наверху. И, пока я летел к нему, он впился в меня взглядом, глубоким, как вечность, и прошептал голосом, что едва не сломил меня.
— ПРОШУ, НЕ…
Пьющая Пепел запела, когда обрушилась, арией ярче, чем хор Эмпиреев. Она прошла сквозь плоть и кость, что выстояли тысячу лет, отсекши голову Илона от плеч. Раздался тогда звук, или, быть может, отсутствие его, — тишина столь глубокая, что казалась гимном. И, пока весь мир затаил дыхание, те тысяча лет взяли своё, и грозная рука Времени теперь схватила его. Безупречная плоть распалась, безупречная улыбка разрушилась, и Отец Шёпотов разлетелся так яростно, что меня отбросило, точно игрушку, точно мальчишку, и я врезался в плиты и провалился в черноту.
Я поднял голову, тело ныло, кости сломаны. Моргая, я посмотрел в небо, протирая изумлённые глаза. Хотя ещё царило лето, снег падал внутри того собора, опускаясь со стропил на паству внизу. Они оглядывались в изумлении, матери и девы, нищие и пекари, и чешуя спадала с их глаз. Ибо, конечно, это был не снег, падавший в Le Dôme в тот день, но пепел — пепел чудовища, что и построило, и поработило этот город, ныне сражённого в прах руками его сына.
И дочери.
Она лежала на спине в растекающейся луже красного, силясь дышать. Я, шатаясь, добрёл до Шарлотты, опускаясь теперь на колени, и здоровая рука сжала её руку.
— М-merci, к… к… — Она закашлялась, красным и капая. — …Кузен.
— Аарон! — взревел я.
Брат мой протолкался сквозь ошеломлённую толпу, синие глаза распахнуты.
— Помоги ей! — потребовал я.
Он кивнул, опустился на колени рядом со мной, поднял запястье и укусил глубоко. Паства медленно приходила теперь в чувство, женщины рыдали, дети плакали. Батист протолкался сквозь толпу, Лаки тоже, положив руку мне на плечо и сжав. Но глаза мои были прикованы к Шарлотте, когда Аарон прижал окровавленное запястье к её губам.
Но она отказалась глотать.
— Пей, — прошептал я. — Кровь исцелит твои раны.
Она покачала головой, отвернулась.
— Хватит к-крови.
— Этим людям ты нужна. Дед мёртв. Кто будет править этим домом, если не ты?
— Ты ведь не глупа, Lionne Cendrée? — спросил Аарон.
— Г-г-гори в аду. П-пиявка.
Взгляд Аарона метнулся к Лаклану.
— Понимаю, почему ты ей по душе.
— Шарли… — прошептал Лаклан.
Мой старый ученик стоял на коленях на плитах, кожа одежды залита кровью. Эгида его сияла вновь, свет его веры разгорелся теперь, когда хватка Илона была разбита.
— Я знаю твой стыд, Шарли, — пробормотал Лаклан, взяв руку кузины. — Твою ярость. Я знаю, каково это — быть использованным. Видеть, как твоё кровоточащее сердце оборачивают против тебя.
Он покачал головой, губы сжаты в нитку.
— И всё же лишь в падении нас учат летать. Эти последние несколько дней с тобой я снова и снова ловил себя на мысли, ради чего я живу. И, хотя те дни были ложью, я, кажется, всё же нашёл в них некую правду. И я гадаю…
Он сжал её окровавленные пальцы, тяжело сглотнув.
— Может, и ты тоже?
Шарлотта встретила взгляд Лаклана, кровь пузырилась на её губах, челюсть крепко стиснута. Была в кузине холодность, жестокая, как зимний рассвет. Но, пока она смотрела на Лаки, я видел, как тот иней теплеет, как лёд на ней трескается, точно витражное окно.
И, стиснув челюсть, шипя дыханием, Шарлотта кивнула.
Аарон вновь прижал запястье к её губам, и наконец она выпила, давясь его кровью, точно ядом. Хотя Аарон был лишь птенцом, он был внуком Никиты, Приора Дивок, и кровь его была достаточно глубока, чтобы оттащить Шарлотту хотя бы немного от берега смерти. Дыхание её пошло чуть легче. Цвет медленно вернулся на губы, скривившиеся в малейшей из улыбок, когда она глядела на Лаклана. И, похлопав Аарона по спине, я выволок себя на дрожащие ноги.
Сунув руку в плащ, я вынул трубку, набивая себе дозу, пока оглядывал хаос вокруг нас. Паства всё ещё была ошеломлена, всплывая из глубочайшего из кошмаров. Рука моя была сломана, плиты скользки от кровавого месива. Половина дедова двора была перебита в предсмертных судорогах Илона, его бедный шут Каспьен среди них. Идя по кровавому следу, я увидел тогда барона, распростёртого на ступенях алтаря, незрячий взгляд устремлён на Спасителя наверху. Дыша красным, я опустился на колени у деда, закрыл ему глаза. Я знал старика недолго, но всё же видел в нём нечто от себя, гадая, чем мы могли бы стать, если бы моя мама…
— Мама, — пробормотал я.
Я сунул руку под дедов плащ, и там я нашёл его: тонкую книгу в кожаном переплёте, герб нашего дома вытиснен на обложке с инициалами «А. Л.».
Дневник моей матери.
Я пролистнул страницы, пропитанные красным. Я увидел мамин почерк, выведенный больше тридцати лет назад и всё же бессмертный. И средь растекающихся чернил и крови я увидел имя.
Вулфрик.
— Габ?
Я обернулся на голос, втянув ещё одну грудь горьковато-сладкого тепла причастия. Аарон стоял с Батистом рядом, не совсем достаточно близко, чтобы коснуться. Лаклан стоял на коленях с Шарлоттой, её голова покоилась у него на коленях. Но он впился в меня подведёнными сурьмой зелёными глазами, и голос его звенел по разбитым сводам наверху, разбитому алтарю внизу.
— Что нам делать теперь, брат?
— Я уже говорил тебе.
Я поднялся, поморщившись.
Сунул дневник за пазуху.
— Мне надо убить короля.