Ночь пала на Город Львов к тому времени, как я закончил свой рассказ.

Солнце утонуло за краем мира, колокола созвали верных в Le Dôme, но я сидел в смраде навоза и лошадей, объясняя всё, что повидал в тот день. Ярость Аарона была ужасна, медленно разгораясь в льдисто-синих глазах, пока я говорил о Батисте и Кортесе в объятиях друг друга, о предложении, что он сделал мне после. И когда я закончил рассказ, Аарон поднялся на ноги и выплюнул три слова, сочащиеся убийственной яростью.

— Этому конец.

Мой предостерегающий крик потонул в треске расщепляемых брусьев, когда Аарон швырнул себя в воздух, вылетев, точно пушечное ядро, сквозь кровлю конюшни. Я взревел вновь под градом черепицы и щепы, выбежав в вечерний ветерок и крики перепуганных жандармов, указывавших на тень, что теперь летела над крышей замка.

— Бейте тревогу! — раздался крик.

— Холоднокровка на свободе!

— Аарон! — взревел я, бросившись за ним. — Аарон, ради всего святого, СТОЙ!

Лейтенант Матьё вышел из караульни, выкрикивая моё имя, но я уже сорвался, метнувшись вверх по стене замка и карабкаясь следом за другом. Аарон швырнул себя на тыльные стены, стражей отбросило в стороны, и валы трескались, когда он приземлился, точно гром. Он глядел на раскинувшийся внизу город, чьи камни были окрашены кроваво-красным в гаснущих сумерках. Он не ходил по её улицам и не ведал, где найти свою цель. Но сумеречная месса в Городе Львов была обязательна для горожан, и к тому великому собору Аарон обратил взор, бросившись в ночь.

Улицы были безмолвны, дома, и залы, и лавки, и загоны — все опустели. Окна Le Dôme пылали светом свечей, гимны звенели внутри. Снаружи тот легион каменных ангелов нёс дозор вокруг его стен, поставленный оберегать его от всякого зла. Но с неба меж них пала чёрная тень, приземлившись с ударом столь громовым, что плиты Le Chemin des Anges раскололись, как стекло. Фигура поднялась из обломков, плащ вздымался на солёных ветрах, пока она ревела со всей яростью преданного мужа.

— ФЕРНАНДО КОРТЕС!

Гимн внутри собора осёкся. Аарон хлестнул кулаком, разбив статую ближайшего ангела — мрачного Мане с его ухмыляющимся черепом и злыми косами. Удар был ужасающим, и со стоном раскалывающегося камня Ангел Смерти качнулся, точно пьяница при последнем зове, и рухнул на плиты с ГРОХОТОМ.

— ГДЕ КОРТЕС?

Тишина зазвенела теперь внутри собора, и один из жандармов вышел из рассветных дверей — юнец с длинными тёмными волосами и пушком на подбородке. Он вскрикнул, когда Аарон сокрушил ещё одну статую: милую Кьяру, слепого Ангела Милосердия, что пала, точно вяз под топором дровосека, и разбилась о плиты.

Тревожный рёв юнца раскатился в ночи, и больше людей теперь выходило из собора, крики «Холоднокровка!» отдавались по Пути Ангелов. Высокая фигура проталкивалась сквозь охваченную паникой толпу у рассветных дверей, тёмные глаза распахнуты.

— Аарон? — вскричал Батист. — Ради всего святого, что ты делаешь?

— Где он? — потребовал Аарон. — Где твоя гребаная шлюха, муж мой?

— Аарон, прошу…

Песнь тяжёлых сапог зазвенела по разбитому булыжнику, когда прибыли первые из солдат с горящими факелами и обнажёнными клинками в руках. Они окружили моего брата, лбы измазаны пеплом, обрывки писания на устах. Но Аарон двигался, точно полуночный ветер, страшная сила и ярость спущены с цепи, и он расшвыривал их, как соломенных чучел. Он обезоружил первого глупца, бросившегося на него, — того храброго темноволосого юнца, что поднял тревогу, подхватив его, точно тряпьё и мякину. Сокрушая кулаком новых солдат, Аарон проревел свою ярость и боль в ночь. И, пока верные смотрели в ужасе, а возлюбленный — в муке, Аарон наконец поддался чудовищу внутри: раскрыл рот широко и вонзил клыки глубоко в горло юнца.

Парень закричал от боли, горожане — от ужаса, а Аарон рычал, глотая первую человеческую кровь, что выпил за месяцы. Юнец был напряжён, как три тетивы, ресницы трепетали на щеках, когда экстаз Поцелуя овладел им, но у Аарона не было времени напиться вдоволь. Один глоток, второй, затем третий — и парня отшвырнуло обратно к товарищам с хрустом. Луки разбивались, клинки раскалывались, голос моего брата звенел чудовищной яростью и дарами его бессмертного отца разом.

— Думаете сразить владыку ночи столовыми ножами да горящими прутиками? — проревел он. — Бегите обратно в свои лачуги, сыны Леона, и молите Бога, чтобы я вас не нашёл! Я ад восходящий! Я смерть торжествующая! Узрите меня и…

— ДЕ КОСТЕ!

Рёв Лаклана раскатился над сумятицей — кричащими женщинами, бегущими ногами. Аарон обернулся и увидел моего старого ученика, выходящего из Le Dôme, лицо искажено яростью. Шарлотта стояла подле Лаки, взгляд кипел ненавистью. Жандармы теперь пятились от Аарона, в ужасе от даров его крови. Но Лаклан стоял, точно гора. При нём не было ни клинка, ни колесцового пистолета — нам ведь так и не вернули оружие. Но руки его были сжаты в твёрдые, как камень, кулаки, когда он смотрел на моего старого друга в упор. Взгляд его уплыл от павшего юнца к кровавой слюне, свисавшей с подбородка Аарона.

— Истинное лицо наконец явлено, — выплюнул он.

— Это не твоя забота, маленький оруженосец, — прошипел Аарон.

Лаклан зашагал вниз по ступеням собора, подбородок низко, и зарычал.

— Это всегда было моей заботой. Я предупреждал Габа, что до этого дойдёт. У нежити чувства зверя, внешность человека, но дохнет она как дьявол.

И, скрючив пальцы когтями, он сорвал плащ и рубаху, обнажив чернила под ними.

Эгида его была серебряным огнём, пронзавшим ночь, точно сотня копий. Руки его пылали ангелами — Рафаэль, Эйрене, Мане, Эванджелин. Мечи и розы украшали рёбра, портрет Девы-Матери и младенца-Спасителя — на трепещущем железе живота. Но герб его крови пылал ярче всего — тот медведь и разбитый щит Неистовых, горящий теперь в глазах Аарона, когда вампир сделал один дрожащий шаг назад.

— Хавьер Перес, — выплюнул Лаклан.

Аарон зашипел, губы капали красным.

— Что?

Лаклан зашагал теперь к Аарону, серебряные каблуки хрустели по растрескавшимся плитам, и с каждым шагом он рычал новое имя.

— Араш Са-Пашин. Филипп Волк. Максим Са-Шайпр. Тома Тайёр. Куртис Башня. Антони и Дугган а Сайв.

— Понятия не имею, о чём…

— Все воины света, — рыкнул Лаклан, и клыки теперь обнажились в его дёснах. — Сыны и братья Сан-Мишона, что откликнулись на мой зов, спеша на помощь Габу в Мэргенне. — Зелёные глаза сузились в надрезы. — Сражённые Черносердом и его псом.

— Аарон!

Батист вскричал из-за стены солдат, глаза полны слёз.

— Любовь моя, прошу, прекрати это!

Аарон огляделся, золотые волосы хлестали на студёном морском ветру. Он был теперь полностью окружён, солдаты образовали стену огня и стали. Они не наступали, удерживаемые бессмертным ужасом, что он пробудил в их сердцах. Но и не бежали, поддерживаемые теперь огнём веры Лаки, каменным взором того могучего кольца ангелов, среди которых Гавриил был выше всех, — покровитель их города, оберегавший Леон от всякого вреда.

И, глянув на Лаклана, Аарон прошептал, капая с подбородка:

— Гав.

Размытое пятно чёрного и серебряного, хруст плоти о кость, и сердечный крик Батиста потонул, когда Лаклан врезался Аарону в грудь. Удар был громовым, жандармы закричали, когда пара пробила кольцо солдат, расшвыряв всех, точно игрушки. Шарлотта рванулась вперёд, ревя в предостережении, а братья мои набросились друг на друга, точно изголодавшиеся волки.

Лаклан был полон святой ярости, эгида горела, точно давно потерянные звёзды. Кулак его встретил челюсть Аарона, обломки зубов сверкнули, разлетаясь по воздуху. Последовал ещё удар, и ещё, отбрасывая голову Аарона на шее, золотые локоны забрызганы кровью. Но, с глазами, залитыми красным от похищенной жизни, Аарон ударил в ответ, нанеся удар в грудь Лаки столь свирепый, что песнь ломающихся рёбер зазвенела в ночи.

Я всё ещё гнался в кильватере братьев, в отчаянии карабкаясь с крыши на крышу, и наконец швырнул себя вниз на булыжник Le Chemin des Anges. Пробившись сквозь кольцо солдат, я взревел во всю глотку, бросившись вперёд, чтобы разнять смертельную драку. Но, схватив Лаклана за горло, Аарон всадил кулак ему в лицо. Серебро зашипело, плоть Аарона обуглилась чёрным о чернила Лаки, но удар был ужасен и отправил моего старого ученика прямиком в статую Рафаэля, Ангела Мудрости. Известняк раскололся, точно состарившаяся глина, и со страшным звуком раскалывающегося камня и криками перепуганных горожан вся статуя рухнула на землю.

Я пролетел сквозь каменную пыль и гром, расшвыривая ошеломлённых стражей и выкрикивая имя Аарона. Он стоял теперь над Лакланом, руки обуглены до кости, подбородок залит кровью. Но, невзирая на горящее серебро на коже Лаклана, Аарон склонился и схватил моего старого ученика за горло, мёртвая плоть шипела, чёрный дым поднимался.

— Просыпайся, маленький оруженосец.

Аарон выволок Лаклана из обломков, ударил его тыльной стороной ладони по лицу.

— Пора ум…

Длинный клинок пронзил его спину, вырвавшись из груди в брызгах красного. Вздох Аарона умер с треском раскалывающихся рёбер, Лаклан выпал из его хватки, когда он обернулся к глупцу, что его пронзил. И там стоял я, руки сомкнуты на длинном клинке, который я выхватил из чьих-то солдатских рук, залитый кровью Аарона.

— Б-брат?

Глаза мои блуждали по его почерневшим когтям, капающему рту, и на миг я не мог увидеть в старом друге ничего, кроме зеркала собственной презренной души. И, вдохнув запах крови на его дыхании, я едва не заплакал, ощутив, как заурчало моё нутро.

— Ты мне не брат. Ты гребаное чудовище.

Аарон пошатнулся, будто я его ударил.

— Ты ведь не всерьёз…

— Посмотри на себя! — гаркнул я, и голос надломился по краям. — Посмотри, чем ты стал! Ради всего святого, Аарон, какого чёрта ты творишь?

Я указал на Лаклана, избитого в кровь, а затем на истекающего кровью юнца, распростёртого среди товарищей. Батист стоял на коленях рядом с парнем, прижав руки к его разорванному горлу, и смотрел на возлюбленного со слезами в глазах. Тень ужаса прошла по лицу Аарона, и он глянул на свои руки, шагнул вперёд и прошептал: «Прости, я…»

Но я шагнул меж ними, преградив ему путь. Жандармы теперь смыкались, и мужество их крепло в моём присутствии, и, обернувшись, я выхватил горящий факел из чьей-то руки. Аарон отшатнулся, шипя, пламя отразилось в полных страха глазах.

— Убирайся отсюда, мать твою, Аарон. И не возвращайся.

— Габриэль… Это не моя вина. Уж ты-то…

Крики раскатились по двору — лейтенант Матьё мчался сквозь давку с отрядом лучников за спиной. Они несли механические луки, полностью заряженные, железные прицелы уже пылали. Я оглянулся на Аарона, слёзы в глазах.

— УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Стрелы полетели, и Аарон откатился в сторону, Батист выкрикивал его имя. Когда ещё один горящий залп рассёк ночь, Аарон с одним отчаянным взглядом на возлюбленного швырнул себя на статую Эванджелин. Известняковые крылья треснули, когда он оттолкнулся вновь, пролетел над Le Chemin des Anges и приземлился на ближайшую крышу. Шарлотта крикнула «Сбейте его!», и ещё больше стрел полетело, пламя пронзало ночь. Но Аарон был уже далеко, с крыши на крышу, теперь лишь тень, переброшенная над домами на круче и замком за ними.

И в холодный ночной воздух я прошептал:

— Au revoir, mon ami.

Я услышал стон среди обломков и протянул руку к брату рядом со мной. Лаклан взял меня за руку, кашляя красным, пока я поднимал его. Я старался не замечать его запаха, размазанного по моим костяшкам и капавшего с его кожи, пока я держал его прямо.

— Цел, брат?

— Б-буду цел. Через в-вздох-другой. — Он поморщился, потянувшись за трубкой, что я предложил, пуская кровавую слюну сквозь разбитые губы. — Я предупреждал тебя, что этому у-ублюдку нельзя доверять, Габ.

— И всё же ты клялся мне, что поручишься за его поведение, — раздался голос.

Я поднял взгляд и обнаружил деда на ступенях собора, окружённого двором. Горожане выглядели перепуганными, но глаза барона горели яростью, пока он впивал разрушение: расколотые плиты, поваленные статуи, окровавленные солдаты — всё это в нескольких шагах от священной земли. Шарлотта стояла подле него, обнажённый меч в руке.

— Мои извинения, барон, — сказал я, низко поклонившись. — Похоже, мы с братьями задержались в Городе Львов дольше, чем нам были рады. Думаю, нам лучше откланяться.

Тёмные глаза блеснули, морской ветер шептал среди обломков. Несмотря на ярость барона, голос его смягчился.

— Мне искренне жаль это слышать. Я надеялся, что моё предложение…

— Сердечно благодарю тебя за него, дедушка. Но Бог свидетель, я его недостоин. Если ищешь того, кто достоин, взгляни на свою правую руку.

Дед нахмурился, глянув на Шарлотту, но глаз кузины был прикован ко мне. Тогда заговорил Лаклан, шипя красным дымом сквозь разбитые губы:

— Хочешь уйти прямо сейчас?

— Чёрт возьми, да, иди собирай своё барахло. Мы покидаем этот город нынче ночью.

— Но, Габ… — Батист шагнул из толпы перепуганных верных, глаза в синяках скорби. — Мы не закончили работу над Пьющей Пепел.

— Я думал, тебя больше заботит починка твоего брака, брат.

Тогда он повесил голову, опустив глаза.

— Я клялся помочь тебе. Она не закончена.

Я выругался под нос, оглядывая бескровный люд, собравшийся на ступенях, хмурого шута и опешившего епископа, ужаснувшуюся знать и угрюмых жандармов, и наконец заметил знакомое лицо в толпе.

— Сколько до завершения твоей работы, месье Кортес? Если предположить, что отвлечений больше не будет?

Чернопалый глянул на Батиста, опустил глаза.

— День. Может, два.

— У тебя есть время до рассвета. — Я обернулся к большому чернопалому, что разглядывал булыжник с понурым видом. — Иди с ним, Батист. Сработаешь достаточно быстро — может, мы сумеем нагнать твоего мужа. Лаки, — сказал я, поворачиваясь к старому ученику, — забери наше снаряжение из оружейной. Я раздобуду нам припасов. Уходим с солнцем. И смой ты, мать твою, кровь с лица, а?

Я поднял взгляд на деда, нутро в огне.

— С твоего позволения, разумеется, добрый барон?

Дед погладил подбородок, кончики пальцев коснулись золотого значка на лацкане — того же горящего клинка, что носила кузина. Те шёпоты на морском ветру словно сгустились, тени залегли глубоко, мерцающий свет факелов подчёркивал взгляды жандармов, знати, старика, что смотрел на меня сверху глазами моей мамы.

Но наконец он кивнул.

— Тебе надо убить короля.

— Merci.

Прижав руку к ноющему нутру, я глянул на братьев.

— Давайте убираться отсюда к чертям.