Три года спустя.

Я сидела на веранде нашего дома у озера — того самого, где Демид сделал мне предложение, — и смотрела, как солнце садится за сосны. Вода в озере горела золотом, небо полыхало розовым, а на моих коленях спала наша третья дочь. Ева. Ей было два месяца, и она пахла молоком, мёдом и чем-то неуловимо родным, отчего у меня каждый раз перехватывало дыхание.

— Мама! Мама, смотри! — Лена выбежала из дома босиком, в руках — камень необычной формы. — Я нашла сердце!

— Правда? — я улыбнулась, стараясь не разбудить Еву. — Похоже на сердечко. Покажи папе.

— Папа в гараже, — Лена нахмурилась. — Он опять чинит ту лодку.

— Папа любит эту лодку, — я погладила дочь по голове. — Иди, он тебя похвалит.

Лена убежала. Следом, вышел Андрей. Он держал в кулачке кусок хлеба и с важным видом направлялся к уткам, которые каждый вечер приплывали к нашему пирсу.

— Андрей, не подходи близко к воде! — крикнула я.

Он остановился, обернулся, показал мне язык и продолжил путь. Я вздохнула. Три года — возраст, когда дети проверяют границы дозволенного. Особенно Андрей — точная копия Демида, такой же упрямый и независимый.

— Ты замёрзла? — Демид вышел из гаража, накинул мне на плечи плед. Поцеловал в макушку.

— Нет. Просто смотрю.

— На что?

— На счастье, — я подняла голову, улыбнулась ему. — Оно оказывается таким тихим. Не кричит, не сверкает. Просто сидит на коленях и сопит в две дырки.

Демид усмехнулся, присел на корточки, заглянул в личико дочери. Ева спала, её маленькие губки чмокали во сне, пальчики сжимались и разжимались.

— Она похожа на тебя, — сказал он. — Те же скулы, тот же нос.

— А глаза — твои, — я провела пальцем по бровке Евы. — Серые, как у тебя. Будет такой же упрямой, как мы оба.

— Ты кутаешь её слишком сильно, — он поправил одеяльце. — Краснеет.

— Пусть лучше краснеет, чем простудится.

Демид вздохнул — он уже знал, что со мной в вопросах детей лучше не спорить. Я пережила трое родов, двойня через кесарево, потом Ева естественно — врачи разрешили через три года, и теперь каждый вздох моих детей был для меня на вес золота.

— Папа! — Лена прибежала обратно, радостная. — Папа, ты сказал, что камень похож на сердце!

— Потому что он и есть сердце, — Демид подхватил дочь на руки. — Ты нашла сокровище.

— А утки съели хлеб? — спросил Андрей, подходя к нам. Он был весь в песке, штаны промокли, но довольный.

— Съели, — сказала я. — А теперь идём мыться и ужинать.

— Я не хочу мыться! — завопил Андрей.

— Хочешь, — Демид взял его на другую руку. — Мы с тобой помоемся вместе, как мужчины. Быстро и с пеной.

— С пеной! — согласился Андрей.

Я поднялась с кресла, держа Еву на руках. Демид ушёл с детьми в дом, я осталась на веранде ещё на минуту, вдыхая вечерний воздух. Сосны пахли смолой, озеро — тиной и рыбой, а где-то вдалеке кричала птица. Я закрыла глаза.

Три года назад мы переехали сюда из города. Продали особняк, где нас чуть не убили, и купили этот дом у озера.

В доме мы переделали всё: детскую для двойни, потом ещё одну — для Евы. Поставили камин, который Демид сложил своими руками. Разбили сад, где теперь росли яблони и смородина. И каждое утро я просыпалась с чувством, что это не сон.

— Ангела! — крикнул Демид из дома. — Ты идёшь?

— Иду!

Я вошла. В гостиной было тепло, горел камин. Демид уже налил ванну детям и теперь мыл их — Лена с визгом убегала от мочалки, Андрей, наоборот, требовал мыть его ещё. Ева спала в люльке, которую мы поставили рядом с камином.

— Я помогу, — я закатала рукава.

— Нет, — Демид взял меня за руку. — Ты сегодня и так с ними весь день. Отдыхай.

— Я устала не физически. Я устала от того, что они не слушаются.

— Они слушаются, просто проверяют границы, — он поцеловал меня в висок. — Покорми Еву, я сам управлюсь.

Я села в кресло, взяла Еву. Она проснулась, открыла глаза — серые, как у отца — и заплакала. Я расстегнула рубашку, приложила её к груди. Она ела жадно, причмокивая, и я смотрела на её маленькие пальчики, на пушистые волосы, на набухшие вены на веках. Моё чудо. Наше чудо.

Демид вымыл детей, одел в пижамы, отнёс в их комнату. Я слышала, как он читает им сказку на ночь — его голос, низкий, спокойный, смешивался с детскими голосами. Потом он вышел, прикрыв дверь.

— Уснули, — сказал он, садясь рядом. — Лена попросила ещё одну сказку, но я сказал, что завтра.

— Ты строгий папа, — улыбнулась я.

— Только когда надо, — он посмотрел на Еву. — Она наелась?

— Да, уже отвалилась. Держи.

Я передала ему дочку. Он взял её осторожно, прижал к груди, начал поглаживать по спинке. Ева икнула и засопела.

— Демид, — сказала я тихо.

— Что?

— Спасибо тебе за всё. За то, что спас меня тогда, в переулке. За то, что не отпустил. За то, что сделал меня счастливой.

— Это ты сделала меня счастливым, — он посмотрел на меня. — До тебя я был мёртвым. А теперь — живой. Трижды отец. И любящий муж.

Она икнула ещё раз.

— Положу её, — он встал, отнёс Еву в её комнату, уложил в кроватку.

Вернулся, протянул мне руку.

— Пойдём.

— Куда?

— Ужинать. Я приготовил ризотто.

— То самое?

— То самое, которое остыло в ночь, когда я сделал тебе предложение.

Я улыбнулась, встала, пошла за ним.

На веранде горели свечи. Стол был накрыт на двоих — белая скатерть, фарфор, хрусталь. Ризотто дымилось, вино было открыто, я не пила, кормящая мать, но Демид налил мне сок.

— Садись, — он отодвинул мне стул.

Я села, попробовала.

— Вкусно, как тогда.

— Тогда было лучше, — он усмехнулся. — Потому что потом был секс на ковре у камина.

— А сейчас?

— Сначала доедим. Потом я тебя выкупаю. Потом… увидишь.

Мы поужинали, болтая о пустяках. О Владе и Варе — они поженились через год после нас, живут в городе, Варя родила двойняшек, мальчиков. О том, что Бережной этапирован в колонию на Север, а Виктор — в другую, и они даже не могут переписываться. О том, что на месте особняка Захара теперь строят торговый центр — я лично подписала документы на снос.

— Я рада, что мы уехали из города, — сказала я, убирая посуду. — Здесь тихо. Спокойно. И никто не узнает Демида Ветрова в лицо.

— Кроме местных, — он усмехнулся. — Я уже три раза помогал участковому ловить браконьеров.

— Ты — местный герой.

— Нет, — он обнял меня сзади. — Я — местный муж. И отец.

Он поцеловал меня в шею. Я закрыла глаза, чувствуя, как его губы скользят к ключице. Его руки легли на мою грудь — налившуюся молоком, тяжёлую.

— Демид, мы посуду не помыли…

— Помоем завтра.

Он развернул меня к себе, взял на руки. Я обвила его шею, прижалась. Он отнёс меня в ванную — большую, с джакузи, которую мы поставили прошлой зимой. Вода уже была налита, горячая, с пеной и лепестками роз.

— Ты балуешь меня, — сказала я, когда он помог мне раздеться.

— Ты этого заслуживаешь, — он снял с себя футболку, джинсы.

Я погрузилась в воду. Он сел рядом, на край ванны, и смотрел на меня. Я видела, как его член напрягается под тканью боксеров.

— Иди ко мне, — позвала я.

Он снял боксеры, залез в ванну. Нам было тесновато вдвоём, но мы прижались друг к другу, и стало не тесно, а уютно. Он обнял меня, я положила голову ему на плечо.

— Демид, — я провела пальцами по его груди, по татуировке — новая, которого он набил в честь рождения Евы.

— Что?

— Ты счастлив?

— Я счастлив, как никогда, — он поцеловал меня в макушку. — У меня есть ты, трое детей, дом, работа. Чего ещё желать?

— Может, четвёртого ребёнка? — я подняла голову, заглянула в его глаза.

— Ты серьёзно?

— Пока нет, — я улыбнулась. — Но когда Ева подрастёт…

— Ты меня убьёшь, — он засмеялся. — Но я согласен.

Мы целовались в воде, долго, не спеша. Потом он вытер меня полотенцем, закутал в халат и отнёс в спальню.

— Сегодня, — сказал он, укладывая меня на кровать, — я хочу тебя нежно. Очень нежно. Как в первый раз.

— В первый раз было больно, — улыбнулась я.

— А сейчас не будет.

Он начал медленно. Сначала просто смотрел на меня — на моё лицо, на шею, на грудь, на шрам от кесарева, который уже почти побелел. Потом провёл пальцами по моим губам, по подбородку, по ключицам.

— Такая красивая, — прошептал он.

— После трёх детей? — я усмехнулась.

— После трёх детей ты стала ещё красивее, — он наклонился, поцеловал мой шрам. — Это наши с тобой шрамы. Напоминания о том, как Лена, Андрей и Ева появились на свет.

— Ты был рядом, — я погладила его по голове. — Держал за руку. Не отходил.

— Я всегда буду рядом.

Он опустился ниже, целуя мой живот, бёдра, колени. Я лежала, закрыв глаза, и чувствовала, как каждое прикосновение отзывается мурашками. Когда его губы коснулись моих половых губ, я вздрогнула.

— Демид…

— Тише, — он раздвинул мои ноги языком.

Я почувствовала, как его язык входит внутрь — медленно, влажно, горячо. Он водил им вверх-вниз, иногда останавливаясь у клитора, иногда касаясь входа. Я сжимала простыни, выгибалась, но он не давал мне кончить — отстранялся, когда я начинала дрожать.

— Демид, пожалуйста… Я хочу кончить.

— Не торопись, — он улыбнулся. — Сначала я хочу, чтобы ты попробовала себя.

Он провёл пальцами по моим половым губам, собрал сок, поднёс пальцы к моим губам. Я облизала их — солёные, сладковатые, мои.

— Вкусно?

— Да, — я покраснела.

— Теперь моя очередь.

Он снова опустился, и я почувствовала, как его язык касается клитора — круговыми движениями, быстро и ритмично. Я вцепилась в его волосы, закричала, выгибаясь. Оргазм накрыл меня волной — тёплой, долгой, пульсирующей. Я кончала, и слезы текли по щекам.

— Почему ты плачешь? — он поднялся, поцеловал мои мокрые ресницы.

— От счастья, — прошептала я. — Войди в меня. Пожалуйста.

Он лёг на меня сверху, раздвинул мои ноги бёдрами. Я почувствовала, как головка его члена касается входа — влажного, раскрытого. Он вошёл медленно — сантиметр за сантиметром — и я застонала от наполнения.

— Так хорошо, — прошептала я.

— Смотри на меня, — попросил он.

Я смотрела. В его серых глазах — отражался огонь свечей, наше прошлое, наше будущее, вся наша жизнь. Он начал двигаться — плавно, глубоко, не торопясь. Я чувствовала, как его член скользит по моим стенкам, как пульсирует внутри.

— Сильнее, — попросила я.

— Не хочу кончать раньше времени.

— Я хочу чувствовать тебя.

Он ускорился, и я приподняла бёдра, впуская его глубже. Его рука легла на мою грудь, сжала сосок. Я застонала — грудь была чувствительной из-за кормления.

— Больно? — спросил он.

— Немного. Но приятно.

Он наклонился, взял сосок в рот, начал сосать. Я чувствовала, как молоко прибывает — странное ощущение, смесь удовольствия и лёгкой боли.

Оргазм накрыл меня. Я кричала, вцепившись в его спину, сжимая его член внутренними мышцами. Он чувствовал, как я пульсирую вокруг него, и это заставило его кончить.

— Чёрт, — выдохнул он, падая рядом.

Мы лежали обнявшись, тяжело дыша. Я чувствовала, как его сперма вытекает из меня.

— С ума сойти, — прошептал он. — Даже после трёх детей ты меня убиваешь.

— Это ты меня убиваешь, — я улыбнулась, гладя его по спине.

Мы замолчали. За окном шумел ветер. Где-то в детской заплакала Ева.

— Иди, — сказала я. — Я сейчас встану.

— Нет, лежи, — он поднялся, натянул боксеры. — Я сам.

Он ушёл, я слышала, как он берёт Еву на руки, как она успокаивается. Через минуту он вернулся, держа дочку.

— Не хочет спать, — сказал он. — Может, проголодалась?

Я взяла Еву, приложила к груди. Она ела, а Демид сел рядом, обнял меня.

— Демид, — сказала я, глядя на дочку.

— Что?

— Наша Ева когда-нибудь спросит, как мы встретились. Что я ей скажу?

— Скажи, что ты бежала от своих страхов, а я — от своего одиночества. И мы столкнулись в тёмном переулке. И это было началом всего.

— А что было потом?

— Потом была любовь, — он поцеловал меня в макушку. — Большая, настоящая. На всю жизнь.

Ева засопела, наевшись. Я уложила её на плечо, начала поглаживать по спинке — чтобы срыгнула.

— Демид, — я посмотрела на него.

— Да?

— Я тебя люблю.

— Я тебя больше.

Он встал, взял дочку, укачал, положил в кроватку. Вернулся, лёг рядом, обнял.

— Спокойной ночи, Ангела.

— Спокойной ночи, Демид.

Я чувствовала тепло Демида, слышала дыхание детей, и знала — это и есть счастье. Тихое, спокойное, без криков и выстрелов.

Просто любовь.

КОНЕЦ.