Русский ответ лёг Беку на стол через одиннадцать дней после того, как он отправил своё письмо, и Бек, прочитав его дважды, поймал себя на чувстве, которого давно не испытывал в переписке с врагом, — на удовольствии.

Удовольствие было профессиональное, холодное, какое испытывает шахматист, увидевший хороший ответный ход, даже если этот ход против него. Русский не отказал. Русский не возмутился. Русский сделал ровно то, что сделал бы на его месте сам Бек: взял предложение, разобрал на части, лёгкое принял, тяжёлое отложил, а главное — обкорнал перемирие так, что от месяца осталось две недели, и эти две недели были нарезаны хитро, с оговоркой, которую Бек оценил сразу, потому что сам бы такую вписал.

— Бойнебург, — сказал он. — Прочтите вот это место. Про юг.

Бойнебург взял лист, прочёл, вернул.

— «Боевые действия, начатые до вступления перемирия в силу, доводятся до естественного рубежа», — повторил он по памяти. — Это значит, на юге они воевать не перестанут.

— Это значит, на юге они воевать не перестанут, — подтвердил Бек. — Они оставили себе юг. Перемирие по всему фронту — кроме того участка, где они наступают. Изящно. Они объявляют миру, что согласны прекратить огонь, и одновременно не прекращают его там, где им выгодно, и формально не лгут: бои, начатые до перемирия, доводятся до рубежа. А рубеж они назовут сами и будут «доводить начатое» столько, сколько им надо, чтобы взять Кировоград и выйти к Бугу. — Он чуть качнул головой, и в этом движении было больше признания, чем досады. — Умно. Я бы сделал так же.

— Тогда зачем соглашаться, господин канцлер. Они нас обходят.

Бек откинулся в кресле, поморщился — плечо отозвалось, как отзывалось теперь на каждое резкое движение, — и посмотрел на Бойнебурга тем терпеливым взглядом, каким объясняют очевидное человеку, которому доверяешь настолько, что не жаль времени.

— Затем, Бойнебург, что они обходят меня на юге, а мне юг сейчас не главное. Сядьте, я объясню, и слушайте, потому что это та же арифметика, что и с Лондоном, только наоборот.

Бойнебург сел.

— Что они выторговали себе? Юг. Возможность додавить на своём участке то, что они и так додавили бы, перемирие там или нет, потому что остановить их там мне сейчас всё равно нечем — нечем, Бойнебург, у меня всё на острове. То есть они выторговали то, что и без торга было их. А что выторговал я? Тишину на всём остальном фронте на две недели. На севере, в центре — везде, кроме их юга. Две недели, за которые по мне никто не стреляет на девяти десятых линии. И вы спрашиваете, кто кого обошёл.

Он встал, прошёл к карте — медленно, беря плечо в расчёт, как берут в расчёт старого спутника, с которым придётся жить до конца.

— Мне эти две недели дороже, чем им их юг. Им юг — добавка к тому, что они и так возьмут. А мне тишина на фронте — это возможность снять руки с восточной обороны хоть ненадолго и заняться островом. Перебросить через Канал то, что давно надо перебросить. Вывезти раненых. Сменить вымотанные части в Кенте. Подтянуть к северу Англии то, без чего я его не дожму. Две недели, в которые русский фронт стои́т смирно, — это две недели, которые я кладу целиком в Англию, где сейчас решается, удержу я остров или он удержит меня. Они думают, что урезали моё перемирие вдвое и оставили меня в дураках. А я взял эти две урезанные недели и вложу их туда, где они мне нужнее всего, — не на восток, который подождёт, а на запад, который не ждёт.

Бойнебург подумал.

— Выходит, оба довольны.

— Выходит, оба думают, что обошли другого, — сказал Бек. — И оба, в общем, правы. Он взял своё на юге, я взял своё на острове, и каждый считает, что перехитрил, а на деле мы просто разменялись тем, что каждому из нас сейчас нужнее. Это не обман. Это честная сделка двух людей, которые понимают друг друга без слов, потому что мыслят одинаково. Я ведь говорил вам — напротив сидит умный человек. Умные люди не обманывают друг друга. Они меняются по справедливости и оба остаются при выгоде, и в этом вся прелесть иметь дело с умным врагом: с дураком договориться нельзя, дурак продешевит или заломит, а умный разменяется ровно.

Он вернулся к столу, посмотрел на остальные пункты русской ноты.

— Теперь о том, что они взяли с меня всерьёз. Выдача нацистов. — Он усмехнулся, коротко, одним углом рта. — Они думают, что вырвали у меня уступку. Бойнебург, вы понимаете, что они вырвали? Они вырвали у меня позволение сделать то, что я и сам собирался, только теперь под их давлением, то есть бесплатно для своей репутации. Гестаповцы, эсэсовцы, партийная сволочь, которую я не добил в сорок первом, которая сидит по тюрьмам и которую я не знал, куда девать, потому что судить их самим — растравлять старые раны, а держать — кормить. И тут русский говорит: отдай их нам. С удовольствием. Забирайте. Я избавляюсь от обузы, выгляжу при этом так, будто пошёл на уступку ради мира, и вдобавок сваливаю на них же грязную работу с этой публикой. Кто кого обошёл и здесь?

— А признание вины.

— Вины режима. — Бек выделил слово. — Не моей. Не армии. Режима — гитлеровского, нацистского, того, что я сам свалил. Меня просят публично сказать, что Гитлер вёл преступную войну. Бойнебург, да я это и так говорю с декабря сорок первого, я на этом построил свою власть — я тот, кто сверг преступника. Они предлагают мне ещё раз, торжественно, на весь мир, повторить то, что и есть моя главная легитимность. Это не уступка. Это подарок. Они укрепляют меня, думая, что унижают.

Он сел, и лицо его стало серьёзнее.

— Чего они не получат — это генералов, армии и Польши. Это я не отдал и не отдам, и они это знали, когда требовали, и отложили «на потом», как откладывают то, чего не рассчитывают получить. Тут мы понимаем друг друга полностью: они просят невозможное, чтобы было что отложить, я отказываю в невозможном, чтобы было что обсуждать. Так тянут время обе стороны, которым время зачем-то нужно. Им — для юга. Мне — для острова. А зачем им время сверх юга — этого я пока не понимаю, и это единственное, что меня в их ноте смущает.

Бойнебург поднял глаза.

— Что вас смущает?

Бек помедлил, подбирая.

— Они тянут чуть усерднее, чем нужно для одного юга. Юг они и так возьмут, для этого не надо городить весь этот огород с выдачами и согласованиями формулировок. А они городят. Согласовывать заявление о вине режима они предлагают «дотошно, каждое слово» — зачем дотошно, если им важен результат, а не слово? Дотошность нужна тому, кто хочет растянуть. Они зачем-то растягивают сверх того, что объясняется югом. — Он побарабанил пальцами по столу. — Как будто им нужно не выторговать что-то, а лишь бы шло время. Чтобы война не кончалась, но и не решалась — висела. Зачем человеку, который побеждает, чтобы война висела, а не решалась? Победитель торопится решить, пока побеждает. А этот тянет. Не понимаю.

Он помолчал.

— Но это, может быть, я вижу узор там, где его нет. Усталый человек видит узоры. — Он тронул плечо. — Скорее всего, просто осторожный противник, который не верит мне ни на грош и поэтому проверяет каждую запятую. Это разумно. На его месте я бы тоже мне не верил.

Он придвинул бумагу — не русскую ноту, а чистый лист для ответа.

— Бойнебург, отвечаем согласием. По всем пунктам, которые они предложили: две недели, частичное перемирие с их оговоркой про юг — пусть подавятся своим югом, мне не жаль, — выдача нацистов с первого дня, заявление о вине режима, обмен пленными. Пленных, кстати, верну им охотно и даже сверх ровного счёта чуть добавлю, жестом: их пленных кормить дороже, чем отдать, а жест зачтётся. Тяжёлое — генералы, армия, Польша — «обсудим, когда установится доверие». Доверие не установится никогда, мы оба это знаем, но фраза хорошая, под ней можно похоронить что угодно.

Бойнебург записывал.

— И вот ещё что, — сказал Бек, и голос его стал тише. — Эти две недели мне дороги, очень. Распорядитесь, чтобы их использовали до последнего часа. Каждый эшелон, каждый паром через Канал, каждая смена частей в Кенте — всё в эти четырнадцать дней, плотно, без раскачки. Когда срок выйдет и русский снова откроет огонь на севере и в центре, я хочу, чтобы к этому часу остров был у меня в руках крепче, чем сегодня. Две недели — мало. Но это всё, что он мне дал, и я возьму из них всё, до капли.

Бойнебург дописал, поднял голову.

— Подписывать сегодня?

— Сегодня. Чего тянуть. Тянет пусть он, ему зачем-то надо. Мне надо наоборот — быстрее начать эти две недели, потому что они уже идут, время уже пошло, а паромы ещё стоят.

Он взял перо, придвинул лист с заготовленным ответом, который Бойнебург набросает начисто к вечеру, и пока не подписал — только положил руку на бумагу, как кладут руку на что-то, что собираешься сделать, но ещё одно мгновение взвешиваешь.

— Знаете, Бойнебург, — сказал он, глядя не на бумагу, а в окно, за которым был Берлин, разобранный кое-где на кирпич, латаный, военный, но живой. — Я воюю третий год и впервые имею дело с противником, которого уважаю целиком, без оговорок. С Гитлером было проще — он был чудовище, но предсказуемое чудовище. А этот… этот делает то самое, что сделал бы я, и я ловлю себя на том, что веду переписку не с врагом, а почти с собой — с собой, поставленным по другую сторону доски. Это странное чувство. Не враждебное. Почти родственное. — Он усмехнулся. — Хорошо, что мы никогда не встретимся. Мне было бы трудно его ненавидеть, а воевать с тем, кого не ненавидишь, — нехорошо. Сбивает прицел.

Он убрал руку с бумаги, не подписав в эту минуту, — подпишет, когда Бойнебург принесёт начисто. Откинулся, прикрыл глаза. Плечо ныло ровно, привычно, и в ухе стоял тонкий звон, ставший частью тишины.

Две недели. Он возьмёт из них всё. Русский взял себе юг, он возьмёт себе остров, и каждый будет считать, что выгадал, и каждый будет прав. А то, что русский тянет чуть усерднее, чем надо, — это он, Бек, обдумает на свежую голову, потом, когда не будет так ныть плечо. Может, там что-то есть. А может, просто осторожность умного врага, который не верит ни одному его слову. На месте русского он бы и сам себе не верил.

На том он успокоился и открыл глаза. Война шла своим чередом — теперь на две недели тише на девяти десятых, и громче на одной десятой, на юге, который он отдал без сожаления, потому что юг был не его игрой. Его игрой был остров. И две подаренные недели он клал на остров, целиком, до последнего часа, и был этим доволен, как бывает доволен генерал, который из плохого положения выжал всё, что положение могло дать.

Большего из этой ноты выжать было нельзя. А меньшим Бек не довольствовался никогда.