Молотов приехал в Кунцево двенадцатого сентября в начале одиннадцатого вечера, и на этот раз он был с папкой.

Волков отметил и это — как два дня назад отметил отсутствие папки. Тогда разговор был «не по делу», для которого бумага рано. Сегодня бумага была, тонкая, и Молотов держал её в руке, перед собой, как держат то, что собираются сразу положить на стол. Значит, дело пришло. И дело было такое, что Молотов не стал ждать утра и сводки, а сел в машину на ночь глядя.

— Лондон, — сказал Молотов с порога, не снимая пальто. — Пал.

Волков не пошевелился. Он сидел за столом, перед ним стыла третья за вечер чашка чаю, и он смотрел на Молотова поверх неё ровно так же, как смотрел бы, если бы тот доложил о погоде. Внутри не дрогнуло ничего. Он ждал этого слова — не сегодня, так через неделю, не через неделю, так через месяц, — с того самого января, когда понял, зачем Бек выжигал топливо в трёх портах. Слово пришло. Удивления в нём не было. Было другое, мелкое и сухое, чему он сам про себя не дал бы красивого имени: правота. Он сказал это вслух Молотову позавчера. Сегодня Молотов привёз подтверждение.

— Садитесь, — сказал Волков. — Пальто снимите. Рассказывайте по порядку, не с конца.

Молотов снял пальто, повесил сам — Валечку в этот час не звали, — сел, положил папку, но не открыл. Он знал содержание наизусть.

— По порядку так. Всё лето Штудент полз с плацдарма на север. Медленно. Мы за этим следили, вы помните сводки — Гастингс, потом Тонбридж, потом он встал под Мейдстоном и месяц не двигался, и все решили, что выдохся. Он не выдохся. Он ждал, пока с континента подвезут горючее и тяжёлое, по тому самому проливу, который у него теперь чистый. Подвезли. Первого сентября он пошёл от Мейдстона на Лондон тремя колоннами. Англичане держали оборону по реке, по Медуэю, дрались хорошо — но у них не было неба. Небо немецкое. Через неделю он был в пригородах, ещё через четыре дня — в Сити. Вчера их правительство объявило Лондон открытым городом и в ту же ночь снялось. Сегодня к утру немец стоял на Уайтхолле.

— Правительство куда.

— В Канаду. — Молотов сказал это без выражения, и оттого слово прозвучало особенно голо. — Премьер, кабинет, двор. Погрузились в Ливерпуле на крейсер и два транспорта и ушли в Галифакс под охраной того, что осталось от флота метрополии. Объявили, что война продолжается, что Британская империя не складывает оружия и будет драться из-за океана до конца. С территории доминиона.

Волков чуть наклонил голову.

— Из Канады, — сказал он. — Британская империя будет драться за Британию из Канады.

— Из Канады.

— Это уже не империя, Вячеслав Михайлович. Это табличка с названием империи, которую увезли в чемодане. — Волков отодвинул остывшую чашку. — Тот, кто бросил свою столицу и сел на пароход, перестал быть тем, кем был, в ту минуту, когда отдал швартовы. Можно сколько угодно объявлять, что война продолжается. Война продолжается там, где стои́т правительство, а оно теперь стои́т в Галифаксе, за три тысячи миль от своей земли, и драться будет чужими руками, если найдёт чьи. Мы это с вами позавчера и проговорили. Я только не думал, что так быстро. Думал — годы. Оказалось — недели.

Он встал, прошёл к карте. Не к большой, фронтовой, — к той, английской, с глубинами и фарватерами, что висела с ноября и которую он не велел убирать. Портсмут, Портленд, Дувр — три точки, с которых всё началось. И вот теперь, выше и севернее, Лондон.

— А что Лондон, — спросил он, не оборачиваясь. — Город. Как принял.

Молотов помолчал, подбирая, как сказать точнее.

— По перехватам и по нейтральным — тихо. Без баррикад, без уличных боёв в самом городе. Пожарные команды вышли тушить, полиция осталась на постах, регулировщики стоят. Немец входил по пустым улицам. Кое-где, говорят, даже… — Молотов поморщился, ему не нравилось слово, которое он собирался произнести, — даже с облегчением. Бомбить перестали. Восемь месяцев по ним била баллистика, не было ночи без сирен, а тут вошёл немец — и стало тихо. Обыватель радуется тишине, ему всё равно, чей сапог эту тишину принёс.

— Радуется, — повторил Волков.

— Радуется.

Волков смотрел на карту и думал, что в этом коротком слове — вся цена того народа, которым он два дня назад предлагал не заниматься, потому что он рухнет сам. Рухнул. И в минуту, когда столица легла под чужого, столица не плюнула чужому в лицо, не подожгла себя, не дала бой в переулках, как дали бы — он знал это твёрдо, без всякого учебника, — как дали бы за свою столицу те, кого он водил эту войну. Лондон вышел встречать оккупанта с облегчением, что кончились бомбёжки. Это было то, чего Сталин не прощал и не уважал, и одновременно то, что подтверждало его правоту лучше любой сводки: держава, чьи подданные рады тишине под сапогом, — мёртвая держава, и неважно, что у неё ещё есть флот, север и табличка в Галифаксе.

— Север дерётся? — спросил он.

— Дерётся. — Тут в голосе Молотова появилось что-то почти живое: сантименты кончились, пошло дело. — Шотландия не сложила оружия. Промышленный север, Уэльс, флот, что ушёл в Скапа и в Канаду, — это не сдалось. Объявили, что центр сопротивления теперь в Эдинбурге до особого распоряжения из Оттавы. Немец взял голову, но не тело. И вот тело, товарищ Сталин, ему теперь предстоит давить, кусок за куском, остров большой, и каждый кусок — это гарнизон, это охрана коммуникаций, это карательные команды против тех, кто уйдёт в холмы. Лондоном война на острове не кончилась. Она Лондоном по-настоящему началась.

Волков кивнул. Вот оно. Вот то, ради чего стоило ехать на ночь глядя и ради чего он сам сейчас стоял у карты, а не лёг спать с приятным чувством исполнившегося прогноза.

— Дивизии, — сказал он. — Штудент. Семнадцать дивизий в Кенте, из них три моторизованные. Те самые, из-за которых Бек всё лето грыз ноготь: снять их на Кривой Рог или держать против острова. Что с ними теперь.

— Теперь он их не снимет, — сказал Молотов. — В этом вся соль. Пока остров дрался на юге, у Бека был соблазн: вот возьму Лондон, освобожусь, переброшу Штудента к Клейсту, и тогда на юге у вас, товарищ Сталин, станет кисло. Лондон он взял. А освободиться не освободился — наоборот, увяз глубже. Семнадцати дивизий мало, чтобы держать взятое и давить север одновременно. Ему теперь не снимать с острова, ему туда добавлять надо. Он влез в Англию по локоть и руку обратно не вынет, пока остров не дожмёт, а дожимать он будет долго.

— Долго, — сказал Волков. — Год. Может, дольше. — Он провёл пальцем от Лондона на север, по острову, который на этой морской карте был обрезан сверху, и продолжил линию по памяти, по воздуху, туда, где висели бы Эдинбург и Глазго. — Большой остров. Сердитый север. Флот, который ушёл и будет щипать его коммуникации из Скапа-Флоу. И ни одного солдата, которого он мог бы сейчас снять и поставить против нас. Бек выиграл столицу и проиграл свободу рук. Он теперь прикован к Англии, как каторжник к тачке.

Он отошёл от английской карты и встал перед большой, фронтовой. Кривой Рог. Кировоград. Дальше — Буг, Днестр, и за ними уже другие имена.

— А американцы, — спросил он, не поворачиваясь. — Что американцы. Союзник пал, столица союзника под немцем, правительство бежало за океан и приплыло, считай, к ним под дверь. Что Рузвельт.

— Ничего, — сказал Молотов. — Соболезнования. Заявление о солидарности: свободный мир скорбит и оккупации не признаёт. И ни одного транспорта, ни одной дивизии. У них Япония, товарищ Сталин. У них весь флот и вся армия смотрят в Тихий океан, и в Европу им идти нечем и, главное, незачем.

— Незачем, — сказал Волков, и в этом слове было удовлетворение человека, чья догадка подтвердилась дважды за один вечер. — Вот это, Вячеслав Михайлович, запомните и положите в основу всего, что мы будем теперь делать. Незачем. Англия для американца — такой же конкурент за океан и за торговлю, как для нас за Европу. Пока Британия была сильна, она Америке мешала жить так же, как мешала нам. И вот её не стало — а руки чисты, мешать перестала сама. Думаете, Рузвельт это оплакивает? Он за закрытой дверью наливает себе и пьёт за здоровье Бека. Который убрал ему конкурента бесплатно, как Бек, сам того не зная, убрал конкурента и нам.

Он повернулся к Молотову.

— Вот вам и весь союзный лагерь в одной картинке. Не стало общего врага между нами и англичанами — кончились и союзники, я вам это говорил. А сегодня видно и второе: общий враг — это была единственная нитка, которой все трое были связаны. Перерезали нитку — и каждый рад беде другого. Англия пала — Москва считает выгоду, Вашингтон пьёт втихую, и никто, ни одна живая душа в мире не послала за неё умирать ни одного своего солдата. Вот цена слова «союзник». Хорошо, что мы её узнали сейчас, а не после войны, когда будем делить.

Молотов слушал, и в нём шла та работа, которую Волков знал и любил в нём: он не возражал и не поддакивал, он сверял. Сверил. Кивнул — коротко, как ставят галочку.

— Из этого следует, — сказал Молотов, складывая вслух, — что у нас есть время. Бек прикован к острову. Американец смотрит в Тихий. На юге у нас, по сути, развязаны руки на столько, на сколько Бек завязнет в Англии.

— Из этого следует ровно это, — сказал Волков. — Окно. И окно надо брать, пока оно открыто, потому что такого больше не будет: чтобы оба западных игрока разом были заняты и при этом друг другу не помогали. Кировоград берём в этом месяце. Не «к исходу дня», а как стои́т взять, чтобы держался. Буг — до распутицы. Василевскому передайте: расчёт, который он мне нёс под западное направление, пусть смотрит заново, смелее. Тот его расчёт был на случай, когда Бек мог снять с Англии дивизии. Бек их теперь не снимет. Значит, под нами на юге немца ровно столько, сколько есть сегодня, и завтра не прибавится. Пусть считает из этого. Это меняет сроки.

— Меняет в нашу сторону.

— Сильно в нашу сторону. — Волков сел обратно за стол, придвинул бумагу, взял карандаш. — Бек думал, что, взяв Лондон, он купит себе свободу для удара по нам. А купил гирю на ногу и год возни. Он умён, Вячеслав Михайлович, он умнее всех, с кем мне приходилось воевать. Но он впервые сделал то, чего прусский генерал делать не должен: позарился на большое и красивое — на столицу, на символ, на «Лондон взят» в утренней сводке, — вместо того чтобы посчитать, во что это станет послезавтра. Он выиграл заголовок и проиграл войну на полгода вперёд. Я бы на его месте Лондон не брал. Я бы держал остров за горло на юге и не лез внутрь, чтобы не увязнуть. Но он полез. И слава богу, что полез.

Он что-то написал на листке — Молотов со своего места не видел что. Цифру, короткую. Посмотрел на неё, подержал карандаш над бумагой, как держал бы его над картой, выбирая, куда поставить галочку.

— Лондон пал, — сказал Волков, не Молотову, а скорее себе, проверяя слово на вес. — Великая держава бросила столицу и уплыла в Канаду, а её народ радуется тишине. Туда ей и дорога. Одной короной в мире меньше, и сняли её не мы. — Он положил карандаш. — Запоминающийся будет день. В учебниках бы про него написали с большой буквы, если бы остался хоть один учебник, где про это написано. Но такого учебника нет. Этот день мы пишем сами, начисто, без черновика.

Молотов поднялся, надел пальто, взял со стола свою так и не открытую папку.

— Сводку оставить?

— Оставьте. Прочту ночью. Спать всё равно не буду.

Молотов кивнул и пошёл к двери. У порога остановился — не обернувшись, спросил то, что, видимо, вёз с собой всю дорогу и не знал, спрашивать ли:

— Товарищ Сталин. Вам не жаль их? Лондон всё-таки. Старый город.

Волков подумал. Не над ответом — ответ был готов, — а над тем, стоит ли говорить правду или хватит удобного.

— Жаль город, — сказал он наконец. — Камни жаль, мостовые, мосты. Город ни в чём не виноват, города никогда ни в чём не виноваты. А державу не жаль. Держава — это не камни, это воля. У них воля уплыла в Галифакс на крейсере. Жалеть тут больше нечего.

Молотов кивнул в последний раз и вышел.

Волков остался один. Подвинул сводку, но не открыл сразу — сидел, держал ладонь на тонкой папке, как держат на остывающем. За окном было черно и тихо, как всегда, и где-то там, за тысячами километров, за чёрной водой, в другом чёрном городе сейчас немецкий часовой стоял на чужой мостовой, под чужим небом, и не знал, бедняга, что его канцлер, взяв этот город, проиграл куда больше, чем выиграл, и что в Москве человек, который это понял, сидит сейчас за остывшим чаем и не торопясь прикидывает, сколько верст и сколько недель ему теперь подарил умный Бек, позарившийся на красивое слово «Лондон».