В шесть часов утра первого января тысяча девятьсот сорок третьего года Бек сидел в кабинете рейхсканцелярии и пил кофе, третью чашку с полуночи, и кофе был горький, потому что адъютант Кнобельсдорф заваривал его крепче обычного, без молока, без сахара, как заваривают, когда понимают, что рейхсканцлер не ложился и не ляжет, и кофе нужен не для вкуса, а для того, чтобы глаза оставались открытыми.

Бек не спал с десяти вечера тридцать первого декабря, когда последний раз посмотрел на часы перед тем, как начать ждать. Ждать он умел — этому научился за тридцать пять лет штабной работы, в которой девять десятых времени уходит на ожидание того, что подготовил, и одна десятая — на подготовку того, чего ожидаешь. Но ожидание этой ночи было другим, потому что то, чего он ожидал, не имело прецедента ни в его карьере, ни в истории Германии, ни, строго говоря, в истории войн вообще: массированный ракетный удар по военно-морской инфраструктуре противника как первый акт десантной операции.

Кабинет был тот же, что и четырнадцать месяцев назад, когда Бек вошёл в него впервые — через четыре часа после выстрела Шлабрендорфа. Стол ореховый, массивный. Кресло, неудобное, сделанное под другого человека. Бюст Бисмарка на каминной полке. Прямоугольник на стене, чуть светлее обоев, — след того портрета, который Бек велел снять и не велел заклеить. Чернильный прибор, которым Бек не пользовался: он писал карандашом, как писал всю жизнь, потому что карандаш можно стереть, а чернила нет, и в этом различии содержалась вся его философия командования.

На столе лежали два телефонных аппарата. Обычный — городской, через коммутатор рейхсканцелярии. И прямой — к Гальдеру, в штаб-квартиру ОКХ в Лётцене, красный, без диска, с одной кнопкой. Красный телефон звонил трижды за ночь.

Первый раз — в час десять минут. Голос Гальдера: «Пуск произведён. Восемнадцать изделий. Три группы: семь на первую цель, пять на вторую, шесть на третью. Время подлёта — от четырёх до семи минут. Доклад о результатах — по мере поступления данных радиоперехвата.» Бек ответил: «Принято,» — и положил трубку, и следующие семь минут сидел в кресле с закрытыми глазами, не потому что устал, а потому что в эти семь минут ракеты летели, и он не мог ни ускорить их, ни замедлить, ни отозвать, и единственное, что оставалось, — ждать, и ждать с закрытыми глазами было легче, чем с открытыми, потому что открытые глаза искали бы на столе то, на что смотреть, а смотреть было не на что, кроме карты и красного телефона.

Второй раз — в час двадцать шесть. Гальдер: «Радиоперехват. Британские открытые частоты. Портсмут передаёт: серия взрывов на территории базы, пожар, характер неизвестен. Портленд передаёт: взрывы в районе верфи. Дувр: взрывы в порту. Все три — в пределах расчётного времени подлёта. Подробности будут.» Бек: «Принято.»

Третий раз — в три часа пятнадцать. Гальдер: «Уточнённые данные. Портсмут: топливное хранилище — полное возгорание по данным перехвата аварийной частоты базы. Повторяю: полное. Слово „все четыре резервуара“ в открытом тексте. Сухой док и причал — повреждены. Крейсер класса „Таун“ — повреждён, крен. Портленд: верфь повреждена, эсминец в доке повреждён. Дувр: портовые сооружения повреждены. Самолёт-разведчик поднимается из Шербура на рассвете для фотоподтверждения.»

Бек поблагодарил — коротко, одним словом, «данке», — и положил трубку.

И вот теперь, в шесть утра, он сидел с третьей чашкой кофе и ждал Гальдера, который должен был приехать из Лётцена. Не приехать — прилететь: Лётцен в Восточной Пруссии, семьсот километров, три часа на «Хейнкеле-111», если ветер попутный. Гальдер вылетел в четыре; к семи будет на Темпельхофе; к половине восьмого — здесь, с фотографиями, с картами, с тем, что Бек от него требовал: не доклад, а решение.

Ожидая, Бек встал и подошёл к карте.

Карта висела не на стене, где всегда висел восточный фронт, а на мольберте, который Кнобельсдорф принёс вчера вечером из картографического отдела. Карта Ла-Манша и южного побережья Англии, масштаб 1:500 000, с глубинами, фарватерами, приливными таблицами, нанесёнными тушью в октябре, когда план начал обретать форму. На карте карандашом — рукой Гальдера, мелким, аккуратным штабным почерком — были обозначены три группы стрелок: из Кале на Дувр, из Булони на Фолкстон, из Гавра на Портсмут. Три направления. Три волны. Одна ночь.

Бек стоял перед картой и смотрел на неё так, как смотрел на карты всю свою жизнь: не как на картинку, а как на уравнение, в котором каждый символ имеет числовое значение, и уравнение либо решается, либо нет, и от того, решается или нет, зависят жизни, которые Бек считал не абстрактно, а поимённо — не все поимённо, это невозможно, но достаточно, чтобы каждая цифра потерь, произнесённая на совещании, была для него не цифрой, а весом.

Тридцать четыре километра. Дувр — Кале. Самый узкий участок. В хорошую погоду с французского берега видно меловые скалы Дувра, белые, как бумага, и в этой белизне было что-то, что на протяжении тысячи лет означало для каждого полководца, стоявшего на этом берегу, одно и то же: туда нельзя.

Вильгельм Завоеватель — последний, кто смог. Тысяча шестьдесят шестой год. Восемьсот семьдесят семь лет назад. С тех пор — Филипп Испанский не смог. Наполеон не смог. Кайзер не попытался. Гитлер попытался — и не решился.

Бек решился. Не потому что был смелее Наполеона и не потому что был умнее Гитлера. Потому что у него было то, чего не было ни у Наполеона, ни у Гитлера: оружие, которое бьёт на триста километров и которое нельзя перехватить. Ракеты не отменяли Ла-Манш, не осушали его и не строили через него мост. Ракеты делали другое: они отнимали у противника то единственное, что делало Ла-Манш непреодолимым. Флот. Не корабли — корабли нельзя потопить ракетой, которая попадает в круг диаметром пять километров. Но инфраструктуру, без которой корабли — железные коробки без топлива: порты, доки, хранилища. Без мазута линкор не выходит из гавани. Без дока повреждённый крейсер не чинится. Без причала эсминец не грузит боеприпасы.

Двадцать тысяч тонн мазута, сгоревших в Портсмуте за ночь, стоили Беку восемнадцать ракет. Восемнадцать ракет — три месяца работы Пенемюнде, весь запас, произведённый с октября. Завтра ни одной ракеты в арсенале не будет. Следующая партия — через три недели, двадцать — двадцать пять штук. Удар был одноразовый. Повторить нельзя. Всё поставлено на одну карту.

Бек это знал. Гальдер это знал. Дёниц это знал. Тресков, единственный из штабных, кого Бек допустил к плану, знал тоже. Четыре человека, и больше никто: ни Шахт, ни Мильх, ни командующие на восточном фронте. Операция называлась «Зеелёве-II» — Бек выбрал это имя сам, с той трезвой иронией, которая была у него всегда: «Морской лев» Гитлера не прыгнул; второй — прыгнет.

В семь двадцать дверь открылась. Кнобельсдорф:

— Генерал-полковник Гальдер, герр рейхсканцлер.

— Просите.

Гальдер вошёл. В мундире, как всегда безупречном, с тем лицом прусского генштабиста, на котором ни одна мысль не проявляется раньше, чем произнесена. В руках — кожаный портфель, туго набитый, из которого торчал край аэрофотоснимка. Сел напротив Бека. Портфель положил на стол. Раскрыл.

— Фотоподтверждение, — сказал он и выложил перед Беком шесть снимков, отпечатанных на влажной бумаге, ещё пахнувших проявителем.

Снимки были зернистые, чёрно-белые, сделанные с высоты шести тысяч метров самолётом-разведчиком «Юнкерс-86P», который вылетел из Шербура в шесть утра, прошёл над Портсмутом, Портлендом и Дувром на предельной высоте и вернулся невредимым, потому что «Юнкерс-86P» с высотным двигателем забирается на двенадцать тысяч метров, где ни один английский истребитель его не достанет. Снимки были дешифрованы в Шербуре за тридцать минут и переданы по фототелеграфу на Темпельхоф, где Гальдер забрал их при посадке.

Первый снимок: Портсмут, общий вид. Бек увидел то, что описывал радиоперехват: чёрное пятно на месте топливного хранилища, с белым ореолом дыма, расплывающимся по ветру на юго-восток. Сухой док — серая полоса, перечёркнутая тёмной линией (упавший кран). Причал четыре — его нет, на месте причала светлое пятно бетонной крошки. «Шеффилд» — тёмный прямоугольник, стоящий чуть в стороне от стенки.

— «Шеффилд» жив, — сказал Гальдер, водя кончиком карандаша по снимку. — Крен виден, но небольшой. По перехвату — борьба за живучесть, переборки держат. Корабль небоеспособен минимум на месяц.

— Топливо?

— Всё. Все четыре резервуара. По нашей оценке — от пятнадцати до двадцати тысяч тонн. Это весь оперативный запас южного побережья. Ближайший резерв — Саутгемптон. Трубопровода нет, подвоз морем, танкером. Если у них есть свободный танкер — пять-шесть дней.

— А если нет?

— Если нет — десять. Может быть, больше. Дёниц сообщает, что вчера ночью его лодки потопили два танкера у западных подходов. Не в рамках операции — плановая работа в Атлантике. Но результат тот же: у англичан танкеров меньше, чем нужно.

Бек посмотрел на второй снимок. Портленд. Верфь — тёмные полосы разрушений, дым. Эсминец в доке — переломлен, две тёмные половинки, между ними вода. В стороне от верфи, правее — светлые пятна на тёмном фоне жилых кварталов. Воронки.

— Город, — сказал Бек.

— Два снаряда. Один — в жилой квартал у порта. Второй — в пустырь южнее. Жертвы среди мирного населения — по радиоперехвату, около тридцати.

Бек не сказал ничего. Посмотрел на пустырь — светлое пятно на снимке, ничем не отличающееся от воронки в порту, и в этом неотличии было то, что Бек носил в себе с двенадцатого декабря, с первого удара по Лондону: ракета не различает причал и жилой дом. Круговое вероятное отклонение — пять километров. Пять километров — это расстояние, внутри которого нет ни военных, ни гражданских, а есть только точка попадания, и точка эта выбирается не человеком, а гироскопом, и гироскоп не имеет совести.

Тридцать мирных жителей Портленда, погибших в новогоднюю ночь, были частью уравнения, которое Бек решил в октябре, и решая его, он знал, что часть снарядов ляжет мимо целей, и «мимо» означало «в город», и «в город» означало людей, у которых нет касок и бункеров. Он это принял тогда. Принимал сейчас. И знал, что будет принимать каждый раз, когда Гальдер покажет снимок с белыми пятнами на тёмном фоне.

Третий снимок. Дувр. Портовые сооружения — разрушения видны, но меньше, чем в Портсмуте: Дувр — порт маленький, военных объектов мало, и четыре из шести ракет попали в то, во что попали: причал, складские здания, разгрузочная площадка. Одна ракета — в замок Дувр, на скале над портом.

— Замок, — сказал Бек.

— Одиннадцатый век, — сказал Гальдер ровно, без выражения. — Вильгельм Завоеватель. Стена повреждена. Английская пресса будет кричать.

Бек помолчал. Замок Дувра, построенный Вильгельмом после высадки тысяча шестьдесят шестого года. Символ. И символ этот теперь с дырой в стене, пробитой немецкой ракетой. Ирония истории, которую Бек чувствовал, но комментировать не стал, потому что комментировать иронию — значит отвлекаться.

— Шестая ракета — в жилой квартал, — сказал Гальдер. — Примерно двадцать жертв.

Бек отложил снимки. Выпрямился в кресле. Посмотрел на Гальдера.

— Итог.

Гальдер открыл блокнот — не для того, чтобы читать (он помнил всё), а для того, чтобы цифры, произносимые вслух, подтверждались бумагой.

— Восемнадцать ракет. Из них: в портовую и военно-морскую инфраструктуру — одиннадцать-двенадцать попаданий. В город и прочее — шесть-семь. Результат: Портсмут — без топлива, без сухого дока, причал разрушен, крейсер небоеспособен. Портленд — верфь частично, эсминец потерян. Дувр — порт частично, но Дувр малый порт, главное — он выведен из оборота как пункт базирования. Home Fleet, если вернётся из Атлантики, — не может заправиться в Портсмуте минимум пять дней. Портленд и Дувр — не могут принять крупные корабли. Саутгемптон и Плимут — нетронуты, но Саутгемптон не имеет военно-морской инфраструктуры нужного масштаба, а Плимут далеко от Ла-Манша.

Гальдер закрыл блокнот.

— Окно, — сказал он. — Пять дней. С сегодняшнего дня.

— Тирпиц, — сказал Бек.

— Выходит в четырнадцать ноль-ноль из Альта-фьорда. С ним Шарнхорст и тяжёлый крейсер «Хиппер». Эскорт — шесть эсминцев. Маршрут: Норвежское море, пролив между Исландией и Фарерскими, выход в Северную Атлантику. Английская разведка засечёт выход через шесть — двенадцать часов: у них агентура в Тромсё и самолёт-разведчик на Шетландских островах. Адмиралтейство отдаст приказ Home Fleet на перехват не позже, чем через двадцать четыре часа после выхода. Home Fleet покинет Скапа-Флоу второго или третьего января. Вернётся не раньше шестого — седьмого. Это при условии, что поймут, что Тирпиц — приманка, и развернутся. Если будут гнать до конца — вернутся восьмого или девятого.

— Тирпиц вернётся?

Гальдер помолчал. Вопрос касался не плана, а цены. Тирпиц — пятьдесят две тысячи тонн, самый большой корабль немецкого флота, два года стоявший в норвежских фьордах как угроза, как пугало, как козырь, который держат в рукаве и не выкладывают. Выложить — значит рискнуть потерять. Англичане гнали «Бисмарк» через пол-Атлантики и потопили; Тирпиц они будут гнать с тем же упорством.

— Дёниц считает, что Тирпиц может вернуться, если развернётся после двух суток в Атлантике и уйдёт обратно в фьорды до того, как англичане выйдут на дистанцию боя. Шанс — пятьдесят на пятьдесят. Если англичане его перехватят — бой, и в бою Тирпиц один против двух-трёх линкоров. Не выстоит.

— Пятьдесят на пятьдесят, — повторил Бек.

— Пятьдесят на пятьдесят, что корабль вернётся. Сто процентов, что Home Fleet уйдёт на перехват.

Бек встал. Подошёл к карте на мольберте. Тридцать четыре километра. Кале — Дувр. Дувр, в порту которого сейчас горят обломки, и замок Вильгельма с дырой в стене.

— Десант, — сказал он. — Готовность.

Гальдер раскрыл портфель снова. Достал папку — тонкую, зелёную, с надписью «Зеелёве-II» и грифом «Совершенно секретно. Лично.» Раскрыл.

— Первый эшелон, — начал он. — Седьмая парашютная дивизия, генерал-лейтенант Штудент. Десять тысяч человек. Высадка ночью с четвёртого на пятое января. Цели: аэродром Лимпн, порт Фолкстон, высоты над Дувром. Задача: захватить плацдарм глубиной пять-восемь километров и порт, через который пойдёт тяжёлая техника.

Бек слушал. Не перебивал. Гальдер говорил, как всегда: ровно, без нажима, как читают лекцию, только лекция эта была о том, как положить десять тысяч человек на английскую землю, и в голосе Гальдера, при всей его ровности, была та отчётливость, с какой произносят слова, которые нельзя произнести нечётко: каждое имя, каждая цифра, каждый час стояли на месте, и за каждым стояла работа, проделанная с октября по декабрь, — три месяца, в которые Гальдер планировал операцию, которую Гитлер не осилил за три года.

— Второй эшелон, — продолжил Гальдер. — Семнадцатая пехотная дивизия и триста второй пехотный полк двести шестнадцатой дивизии. Переправа морем на десантных средствах из Кале и Булони. Двенадцать тысяч человек. Начало погрузки — ночь четвёртого. Переправа — утро пятого, если море позволяет. Задача: расширение плацдарма, соединение с парашютистами, закрепление порта.

— Десантные средства, — сказал Бек.

Это был вопрос, который он задавал каждую неделю с октября, и каждую неделю ответ был чуть лучше предыдущего, но никогда — достаточно хорошим, потому что десантных средств у Германии не было и быть не могло в том количестве, в каком они были у союзников, высаживавшихся в Северной Африке, — но союзники имели за плечами американские верфи, а Бек имел каналы Бельгии и голландские судоверфи.

— Сто четырнадцать единиц, — сказал Гальдер. — Из них: двадцать три самоходных десантных баржи типа «Зибель» — грузоподъёмность тридцать тонн, берут танк или два грузовика. Сорок одна моторная баржа из переоборудованных речных — грузоподъёмность двадцать тонн, тихоходные, уязвимые. Двенадцать паромов из Норвегии и Дании — тяжёлые, с аппарелями, грузоподъёмность пятьдесят тонн, берут «тройку» или «четвёрку». Тридцать восемь быстроходных десантных катеров, каждый тридцать человек пехоты или пять тонн груза.

— Танки?

— Двадцать четыре машины в первый день. Pz IV длинноствольные, водят на паромах. Потеряем на переправе — предположительно четыре-шесть, от шторма, от мин, от огня береговых батарей, если батареи уцелели. На берегу к вечеру пятого — восемнадцать-двадцать.

Двадцать танков. Бек посмотрел на карту. Двадцать танков на английской земле. Против них — Home Guard, ополчение с лёгким стрелковым оружием, без противотанковой артиллерии. Кадровые дивизии — в Африке, в Шотландии, в Северной Ирландии; на южном побережье, по данным разведки, стоят две — неполного состава, с техникой времён Дюнкерка, без тяжёлых танков.

— Авиация, — сказал Гальдер. — Второй воздушный флот, фельдмаршал Кессельринг. Двести шестьдесят бомбардировщиков и двести десять истребителей — всё, что можно снять с других направлений без риска для восточного фронта. Кессельринг переведён из Италии неделю назад. Задача: подавление аэродромов южного побережья в ночь со второго на третье, затем прикрытие переправы и плацдарма.

— Англичане ответят.

— Ответят. У них на южном побережье примерно триста истребителей — «Спитфайры» и «Харрикейны». Соотношение не в нашу пользу по истребителям, в нашу — по бомбардировщикам. Но главное не соотношение, а аэродромы: если ночной удар по Биггин-Хилл, Мэнстон и Тангмер выведет хотя бы половину из строя на двое суток — англичанам придётся поднимать истребители с дальних баз, из Мидлендса, и время подлёта вырастет с пятнадцати минут до сорока. Сорок минут — это время, за которое наши транспортные «юнкерсы» успеют сбросить парашютный полк.

— «Юнкерсы» без прикрытия, — сказал Бек.

— «Юнкерсы» идут ночью. Ночью «Спитфайры» слепы — у англичан нет ночных истребителей в достаточном количестве. Бортовые радары стоят только на «Бьюфайтерах», и «Бьюфайтеров» на южном побережье — четыре эскадрильи, сорок восемь машин. Это мало. Транспортные «юнкерсы» идут на двух тысячах метров, в облачности, поток в двести машин за полтора часа. Из двухсот потеряем десять-пятнадцать от зенитного огня и ночных истребителей. Остальные сбросят девять тысяч парашютистов.

Бек сел. Не за стол — в кресло у камина, в стороне от карт и снимков, потому что следующая часть разговора была не о цифрах, а о том, что стоит за цифрами, и для этого нужно было сидеть не как штабной офицер за столом, а как человек, принимающий решение, от которого зависят жизни, — и не только немецкие.

— Потери, — сказал он.

Гальдер не стал смотреть в блокнот. Посмотрел на Бека.

— Парашютный десант: тридцать — сорок процентов в первые сутки. Как на Крите. Три-четыре тысячи убитых и раненых из десяти. Штудент это знает. Штудент на Крите потерял больше и не сломался.

Бек помнил Крит. Май сорок первого. Четыре тысячи убитых за три дня. Гитлер после Крита запретил крупные парашютные операции, и запрет этот стоял до декабря сорок второго, когда Бек его снял. Штудент — тот человек, который пережил Крит и сохранил дивизию, и дивизия эта четырнадцать месяцев сидела в казармах и ждала, и ожидание для парашютистов хуже боя, и Штудент, когда Гальдер привёз ему план в ноябре, сказал одно слово: «Наконец.»

— Морской десант, — продолжил Гальдер. — Потери на переправе — десять-пятнадцать процентов, если море тихое и авиация прикрывает. Если шторм — двадцать-двадцать пять. Если английские эсминцы перехватят конвой — до пятидесяти. Но эсминцы — в Портсмуте, а Портсмут горит.

— А те, что не в Портсмуте?

— Дежурная эскадра Ла-Манша: четыре-шесть эсминцев, базирование — Дувр и Портленд. Дувр повреждён. Портленд повреждён. Если эсминцы уцелели — они выйдут на перехват. Шесть эсминцев против ста четырнадцати единиц десантного флота, прикрытого двумя флотилиями торпедных катеров. Это бой, и бой тяжёлый, но не запретительный.

— Франц, — сказал Бек, и Гальдер чуть выпрямился, потому что «Франц» Бек говорил только когда переходил от обсуждения к решению. — Скажите мне прямо: мы можем высадиться?

Гальдер молчал три секунды. Три секунды, в которые начальник генерального штаба, отвечающий за расчёт, взвешивал то, что расчётом не покрывается: волну, которая может подняться и не подняться; эсминцы, которые могут выйти и не выйти; аэродромы, которые могут быть подавлены и не подавлены. Три секунды, в которые всё, что Гальдер считал с октября, сжалось в один ответ.

— Можем, — сказал Гальдер. — С потерями. С риском. Без гарантии, что удержим плацдарм дольше недели, если англичане подтянут резервы с севера. Но высадиться — можем. Впервые с тысяча шестьдесят шестого года.

— А удержать?

— Удержать — зависит не от нас. Зависит от Черчилля. Если Черчилль бросит всё на юг — наш плацдарм простоит неделю. Если Черчилль не бросит — простоит месяц. Но если Черчилль бросит всё на юг, то север — Шотландия, Ирландия — оголится, и Дёниц сможет провести конвои с подкреплением через Ирландское море. Это шахматная задача, в которой каждый ход противника открывает нам другую клетку.

— А если Черчилль не будет играть в шахматы? — сказал Бек. — Если он сядет за стол переговоров?

И вот это, наконец, было то, ради чего всё затевалось. Не Дувр, не Портсмут, не Тирпиц, не парашютисты, не двадцать танков на берегу. Стол переговоров. Потому что Бек — не Гитлер, и цель его — не Лондон и не Букингемский дворец. Цель — мир. Мир на западе, который позволит развернуть всё на восток. Мир, которого Сталин не дал. Мир, который, может быть, даст Черчилль — или тот, кто придёт после Черчилля, если Черчилль не удержит парламент.

Гальдер не ответил на этот вопрос. Не потому что не знал ответа, а потому что ответ лежал за пределами его профессии. Гальдер считал дивизии и тоннаж. Черчилля считать не умел.

— Дату, — сказал Бек. — Когда?

— Авианалёт по аэродромам: ночь со второго на третье. Тирпиц в море: второго в четырнадцать ноль-ноль. Home Fleet уходит на перехват: третьего утром. Парашютный десант: ночь с четвёртого на пятое. Морской десант: утро пятого.

— Погода?

— Прогноз на четвёртое-пятое: ветер юго-западный, три-четыре балла, облачность семь-восемь десятых, море — волнение два-три балла. Приемлемо для десантных барж. Не идеально — идеально в Ла-Манше не бывает в январе. Но приемлемо.

Бек посмотрел на карту в последний раз. Три стрелки: из Кале на Дувр, из Булони на Фолкстон, из Гавра на Портсмут. Третья стрелка — самая длинная, сто двадцать километров, и самая рискованная: переход ночью, через минные поля, мимо острова Уайт, в порт, который горит и в котором нет причалов.

— Третью стрелку уберите, — сказал Бек. — Портсмут далеко, переход долгий, перехват вероятен. Все силы — на первые две: Кале — Дувр, Булонь — Фолкстон. Двадцать миль. Три часа на тихоходных баржах. Порт Фолкстон — цел, по нему не стреляли. Если парашютисты возьмут Фолкстон к рассвету — морской десант разгружается через причалы, а не по пляжу.

Гальдер карандашом перечеркнул третью стрелку. Без колебания, без возражения: он нарисовал её для полноты, зная, что Бек её уберёт, потому что Бек всегда убирал лишнее. Два направления вместо трёх. Проще. Яснее. Менее эффектно — но Бек не искал эффекта.

— Франц, — сказал Бек. — Одно уточнение. Слово «высадка» не должно прозвучать нигде — ни в штабе, ни в войсках, ни в радиообмене — до момента взлёта транспортных «юнкерсов». Штудент получает приказ за шесть часов. Командир семнадцатой пехотной — за четыре. Экипажи десантных барж — за три. До этого момента всё, что происходит, — «усиление Атлантического вала» и «ракетные испытания». Если англичане узнают за сутки — операция отменяется.

— Понял. Шифровку Штуденту — сегодня в двадцать ноль-ноль?

— Сегодня в двадцать ноль-ноль. Начало отсчёта.

Гальдер собрал снимки, папку, блокнот. Застегнул портфель. Встал.

— Ещё одно, — сказал Бек, и Гальдер остановился на полушаге, потому что «ещё одно» Бека всегда было не добавлением, а тем, ради чего весь разговор.

— Восточный фронт. Четыре дивизии, снятые для операции. Какие?

— Семнадцатая пехотная — из резерва во Франции, на восточном фронте не стояла. Триста второй полк — из гарнизона Бретани. Седьмая парашютная — из казарм в Нормандии. Ни одна дивизия не снята с восточного фронта.

— Резерв во Франции был один.

— Был один. Теперь — ноль. Если русские ударят зимой по Никополю, у Клейста не будет подкрепления. Никополь мы, вероятно, потеряем.

— Я знаю, — сказал Бек.

Знал. Считал это в октябре, когда принимал решение. Никополь — марганец. Без марганца — танковая промышленность через полгода. Но без мира на западе — танковая промышленность через год всё равно, потому что бомбардировочное командование Харриса бьёт по Руру каждую ночь, и каждая ночь — минус завод, минус мост, минус электростанция. Никополь или Англия. Он выбрал Англию.

— Вот что ещё, Франц. Когда начнётся — и если начнётся успешно — мне нужен канал к Черчиллю. Не дипломатический, не через нейтралов. Прямой. Радио. Открытая частота. Я хочу говорить с ним лично, голосом, через эфир, так, чтобы слышал весь мир. Не раньше, чем парашютисты будут на земле. Не позже, чем морской десант дойдёт до берега.

Гальдер посмотрел на него. Впервые за весь разговор — не как начальник генерального штаба на рейхсканцлера, а как один человек на другого.

— Что вы ему скажете?

— Предложу мир, — сказал Бек. — Публично. На частоте, которую услышат все: Москва, Вашингтон, Стокгольм, Анкара. Прекращение огня в обмен на переговоры. Вывод войск с английской территории в обмен на начало мирной конференции. Он не сможет отказать публично — парламент не позволит. А если примет — мы получим то, ради чего всё это делается: стол.

Гальдер молчал. Потом кивнул — не согласие, а признание того, что план, который он считал военным, оказался политическим, и политическая часть была не хуже военной, и в этом сочетании расчёта с расчётом было то, что отличало Бека от человека, портрет которого когда-то висел на этой стене.

— Понял, герр рейхсканцлер.

— Идите, Франц. У нас четыре дня.

Гальдер вышел. Дверь закрылась. Шаги в коридоре — ровные, быстрые, те же, с которыми он вошёл.

Бек остался один.

Подошёл к карте. Две стрелки. Кале — Дувр. Булонь — Фолкстон. Тридцать четыре километра и двадцать миль. Четыре дня до начала. Тирпиц выходит сегодня. Home Fleet уйдёт завтра. Послезавтра — аэродромы. На четвёртый день — парашюты в ночном небе над Кентом.

Он стоял перед картой и думал не о десанте. О том, что скажет Черчиллю.

Слова были готовы давно — Бек формулировал их в октябре, перерабатывал в ноябре, шлифовал в декабре, и сейчас они лежали в верхнем ящике стола, на двух листах, напечатанных на машинке, без подписи, без грифа, без даты: дату он впишет от руки, когда придёт время. Обращение к Черчиллю и одновременно к миру. Не ультиматум — предложение. Не угроза — выбор. С той выверенностью формулировок, которую Бек оттачивал пятнадцать черновиков, и каждый черновик был стёрт карандашным ластиком, потому что карандаш можно стереть, а чернила нет.

Он открыл ящик. Достал листы. Перечитал. Не нашёл ни одного слова, которое хотел бы изменить. Положил обратно. Закрыл ящик. Запер на ключ. Ключ — в карман кителя, к тому ключу, которым четырнадцать месяцев назад запер в этом же ящике конверт Черчилля, и теперь оба ключа лежали рядом, и в этом соседстве было то, что Бек чувствовал, но не называл.

Он сел за стол. Перед ним — остывший кофе, четвёртая чашка. Часы на стене показывали восемь тридцать. За окном — берлинское январское утро, серое, с мелким снегом, с людьми на Вильгельмштрассе, которые шли на работу и не знали, что через четыре дня мир, в котором они идут, изменится — в какую сторону, не знал и Бек, потому что план был планом, а война — войной, и между одним и другим лежало тридцать четыре километра воды и восемьсот семьдесят семь лет.

Он допил холодный кофе. Поставил чашку. Достал из ящика утреннюю сводку с восточного фронта — привычка, от которой не отступал ни одного дня за четырнадцать месяцев, потому что восточный фронт не переставал существовать оттого, что Бек повернулся на запад. Раскрыл. Прочитал:

«Без существенных изменений.»

Без существенных изменений. Фраза, которую Гальдер писал каждое утро, когда фронт стоял, и которая означала: сегодня никто не умер больше, чем обычно, и никто не сдвинулся ни на метр, и война продолжается в том же темпе, в каком продолжалась вчера. Но Бек, читая эту фразу сегодня, знал то, чего не знал ни один командир на восточном фронте: что «без существенных изменений» — это последние дни, в которые эта фраза правдива. Потому что через неделю, когда русские узнают о высадке, — а они узнают, Сталин узнаёт всё, — восточный фронт перестанет быть тихим. Если Никополь ударят зимой, а Клейсту неоткуда взять подкрепление, потому что подкрепление стоит на английском берегу, — тогда «без существенных изменений» станет «существенными изменениями», и изменения эти будут не в пользу Германии.

Бек закрыл сводку. Положил в стопку. И подумал то, что думал каждое утро с октября, когда подписал приказ: либо мир с Англией — и тогда всё на восток, и тогда шанс; либо нет — и тогда война на два фронта, и тогда Гальдер прав, и войну на истощение они проиграют.

Всё — на одну ночь. На тридцать четыре километра. На парашюты в темноте над Кентом.

Он позвонил Кнобельсдорфу.

— Кофе. И вызовите Трескова на десять.

Кнобельсдорф принёс кофе через три минуты. Пятая чашка. Бек пил и не чувствовал вкуса, потому что после четвёртой чашки вкус перестаёт существовать, остаётся только тепло и кофеин, и кофеин был нужен, потому что впереди были четыре дня, в которые он не будет спать, как не спал этой ночью, и ночь эта была первой из четырёх.

За окном Берлин жил первым январским утром: трамваи, автомобили, люди в пальто. Снег ложился на тротуары и таял, потому что тротуары были ещё тёплые после вчерашнего дня, и в этом таянии, в этой серости, в этой обычности берлинского утра не было ни одного признака того, что в ящике стола рейхсканцлера лежат два листа с обращением к Черчиллю, и в портфеле, который Гальдер увёз на Темпельхоф, — план высадки, и в Альта-фьорде Тирпиц поднимает пары, и в Кале, в закрытых доках, сто четырнадцать барж ждут людей, и в казармах Нормандии десять тысяч парашютистов проверяют снаряжение, не зная ещё зачем.