Артподготовка началась в четыре часа. Из плавней по краю балки её было слышно так, как слышно товарный поезд за лесом — сначала отдельные удары, потом сплошной гул, в который удары входят как камешки в воду.

Подполковник Тищенко стоял на бруствере наблюдательного пункта, смотрел на тот берег. Тот берег был ещё в темноте, но над ним уже шевелились вспышки — то ярче, то тусклее, как огни на отдалённом аэродроме. Хутор Зелёная Балка горел, как ему и положено гореть при правильно поставленной артподготовке.

— Полчаса по графику, — сказал начштаба батальона капитан Лебедь, не отрываясь от стереотрубы. — Дивизион Гарнаева работает чётко. Третья батарея ушла на корректировку, шестая — на подавление пулемётных точек.

— Кораблёв?

— Готов. Первая рота на исходных, вторая — за ней с разрывом в двести.

— Танкисты?

— На подходе. Майор Сидоренко выйдет на рубеж атаки в четыре двадцать пять. Шесть машин. Топлива по половине бака.

Тищенко кивнул. Из портсигара достал папиросу, сложил ладони лодочкой, прикурил. Дождь шёл четвёртые сутки, не такой, чтобы захлёбываться, но достаточный, чтобы окопы стояли в воде по щиколотку и чтобы шинель к утру весила как полпуда сырого песка. Папиросу пришлось прятать, иначе бы намокла.

Кораблёв был молодой, двадцати двух лет, командовал ротой второй год. Тищенко его взял с госпиталя в апреле сорок третьего — без выбора, потому что предыдущего ротного убило в мартовских боях, а присылать никого не торопились. Кораблёв оказался толковый, неровный, иногда хамоватый, но в бою — не дёргающийся, и это было главное.

В четыре двадцать пять артиллерия перенесла огонь. На том берегу пошёл вал.

— Сидоренко на рубеже.

— Кораблёв, в атаку.

В сером предутреннем свете рота поднялась из плавней. Тищенко смотрел через бинокль. Первая шеренга вошла в воду на пологом южном краю балки — там, где ил по колено, а не по пояс. Шеренга шла молча, почти не наклоняясь, потому что командиры приказали не наклоняться: лишний шаг в воде сейчас опаснее немецкой пули.

Из хутора ударил «эмгач». Тищенко успел увидеть, как трое из первой шеренги упали в воду. Один не поднялся.

— Дот на правом краю. Не подавили.

— Сидоренко!

По цепи передали. Через минуту из плавней слева вышел один «тридцатьчетвёрка». Башня повернулась, ствол опустился, пушка ударила. Дот в правом краю хутора замолчал. Из плавней вышли ещё три танка.

Первая рота поднялась на берег. Открылся короткий огонь с немецкой стороны — из траншеи, из подвала каменного дома, ещё откуда-то выше. Не сильный — артподготовка свою работу сделала. Кораблёв вёл роту через первую линию траншей.

— Тищенко на КП, — доложил по «вызову» помощник. — Из дивизии: какова обстановка?

— Передай: вошли в траншею первой линии. Потерь до взвода. Продолжаем.

— Дивизия требует: к шести взять хутор, к девяти выйти на дорогу Александрия — Долинская.

— Передай: к шести возьмём.

К шести не взяли.

К шести взяли первую линию траншей, две избы на южной окраине и каменный погреб, в котором немцы держали ротный КП и из которого утащили четырнадцать ящиков консервов и шесть мешков муки. Кораблёв был ранен в левое плечо, навылет, но остался в строю. Помкомвзвода Ваганов был убит в избе, только не сразу: лежал в углу с пробитым животом часа полтора, пока его не нашли. Из первой роты дошло до окраины хутора шестьдесят два человека из ста сорока двух.

Тищенко перешёл на ВПУ — выдвинутый пункт управления, метров двести от хутора, в воронке от тяжёлого снаряда. Сидел на ящике из-под мин. Сидоренко сидел рядом, с забинтованной правой рукой: осколок от своего же выстрела рикошетом по броне.

— Что у нас, Игнат.

— Три машины целые, две — без хода, одна — без башни. Башня осталась во дворе у дома номер четыре, я к ней потом схожу, может, что снять можно. Экипажа в той машине — двое сгорели, двоих отправили в санбат, одного на носилках.

— Дойдут?

— Один — нет. У него ноги до колена.

Тищенко закрыл глаза, открыл.

— Дальше что у тебя?

— Топлива на два часа боя. Снарядов — шесть на машину. Если немцы пойдут в контратаку, я смогу отбить одну. Вторую — нет.

— Они пойдут.

— Я знаю.

С севера, со стороны Александрии, по полевому телефону пришёл рассыпавшийся голос — связь шла через два промежуточных пункта и пропадала на каждом третьем слове.

— Тищенко!.. дивизия… приказ… закрепиться…

— Не слышу!

— … закрепиться по линии хутор — высота… сорок… шесть… ждать смены…

Связь оборвалась.

— Лебедь!

— Я.

— Запиши: закрепиться по северной окраине хутора и высоте сорок шесть. Доложить в пятнадцать ноль ноль. Кораблёва ко мне.

Кораблёв пришёл через двадцать минут, держа левую руку прижатой к боку. На шее у него висел немецкий автомат — «шмайссер» взяли в избе у убитого офицера. Тищенко посмотрел на автомат, ничего не сказал.

— Андрей. Закрепляешься по северной окраине. Ваганова — куда?

— В подпол у избы три. Я разрешил, потом перенесём.

— Хорошо. Иди.

Кораблёв ушёл. Тищенко вытащил из планшета карту, посмотрел. Хутор взят. Хутор был ничто — пять домов на холме, между балкой и грунтовой дорогой. Но если по этой дороге к утру выйти не успеют другие — те, кто на левом фланге, — то к завтрашнему вечеру немцы перебросят с севера ту самую Девятую танковую, о которой им рассказали ещё на инструктаже. И тогда хутор будут отдавать обратно.

Тищенко сложил карту, убрал. Прикурил вторую папиросу. Дождь продолжал идти.

Немецкая контратака так и не пошла. Сидоренко правильно догадался — у Девятой танковой топлива было меньше, чем у его шести машин. Уже под вечер пришёл связной из дивизии с приказом продолжать движение на север, и часа через два, когда хутор уже надёжно стоял за их спиной, тридцать четвёртая стрелковая прошла мимо них и ушла на Долинскую.

Тищенко сидел в немецком погребе на ящике, который немцы оставили с надписью «Sauerkraut Konserven 1942». Пил из захваченного термоса остывший кофе. Кофе был настоящий — из бразильских.

В Апостолово после полудня ничего не работало в том режиме, в котором ему полагалось работать. Телефон шёл с перерывами. Стрелки перешли в режим «по флажку». Со станции под Никополем второй день шли эшелоны на запад, по большей части — разрозненные, потому что начальник участка погиб ещё в среду, и в его кабинете теперь сидел молодой обер-лейтенант, который графики составлял прямо на коленке.

Оберст Хартман стоял на перроне и смотрел, как разгружают его собственный штабной вагон. Разгрузка шла медленно: солдаты были усталые, ящики с документами тяжёлые, дождь не прекращался четвёртые сутки. На штабном вагоне висел флаг группы оперативного обеспечения «Юг», простреленный в трёх местах ещё прошлой осенью под Ростовом и так и не заменённый, потому что флаг новый никто не выписал, а старый ходил все эти месяцы, и Хартман к нему привык.

Адъютант — обер-лейтенант Райнхольд, двадцати семи лет, родом из Любека — подошёл с папкой.

— Господин полковник. Состав готов к девятнадцати часам. Машинист Линдеман. Маршрут — Апостолово, Кировоград, Винница, Брест-Литовск.

— До Винницы дойдём?

— Если за Кировоградом не разбомбят пути — да.

— Передайте Линдеману: выезжаем не в девятнадцать, а в семнадцать. Раньше — лучше.

— Слушаюсь.

Райнхольд ушёл. Хартман остался у вагона. С запада ползла туча, низкая, без молний — обычная августовская туча, обещающая ещё дождя. От тучи дул ветер — короткими порывами, теребя флаг.

Через четверть часа на станции загудела сирена.

Сирена в Апостолово работала через раз, потому что её аккумуляторы давно отжили срок, и сейчас она дала только короткий вой и захлебнулась. Но и этого хватило. Хартман понял раньше, чем услышал моторы — по тому, как у людей на перроне одновременно повернулись головы на восток.

«Ил-два» шли парой, низко, под облаком. Два захода. Первый прошёлся по выходной стрелке. Второй ударил по локомотиву состава, стоявшего на втором пути.

Локомотив второго пути загорелся сразу. Машинист его был старый, опытный, успел спрыгнуть с тендера ещё на первом заходе. Кочегар не успел. Тендер потом тушили из ручного брандспойта минут сорок, и тушили, чтобы пожар не перешёл на сцепки, потому что за тендером шли вагоны.

Хартман пошёл смотреть.

За тендером шёл сводный воинский эшелон: восемь крытых вагонов, опломбированных, на бортах белели стандартные армейские маркировки «Pioniertechnisches Material». Между вагонами стояли две платформы с зенитными счетверёнными «фирлингами», на платформах сидели расчёты в обычных вермахтовских касках. Под вагонами и вокруг них держалась охрана, человек пятнадцать, с нашивками сводного взвода фельджандармерии на рукавах.

Командовал старший лейтенант, лет тридцати, в дождевой накидке. Подошёл к Хартману, козырнул.

— Старший лейтенант Бернхард, господин полковник. Сводный взвод фельджандармерии при перевозке инженерно-сапёрного имущества. Состав идёт на Винницу.

— На Винницу с какой целью?

— Изъяты со склада в Кривом Роге в связи с угрозой захвата противником. Маршрут согласован с управлением военных сообщений.

Бернхард говорил ровно. Глаза у него были спокойные. Слишком спокойные для человека, у которого на втором пути горит локомотив, а из его эшелона придётся выпускать первым неизвестно какой состав. Хартман смотрел на него секунды три, и за эти три секунды Бернхард не моргнул.

— Документы.

— Прошу.

Бернхард достал из планшета сложенный лист. Печать управления военных сообщений группы армий «Юг», подпись оберста Цейссера, начальника тылового отдела. Датировано третьим августа. Маршрут утверждён.

— Сопроводительная по содержимому?

— Прилагается. — Бернхард достал второй лист. — Толщина металла по укрытиям, штепсельные узлы для полевых линий, шанцевый инструмент.

Хартман прочитал. Печать настоящая. Подпись Цейссера тоже настоящая.

Райнхольд подошёл, встал за плечом.

— Господин полковник, наш состав можно подавать на первый путь через десять минут.

Хартман посмотрел на Райнхольда. Потом на Бернхарда. Потом снова на Райнхольда.

— Райнхольд, передайте Линдеману: пропускаем эшелон лейтенанта Бернхарда первым. Мы пойдём за ним с разрывом в полчаса.

— Господин полковник…

— Это приказ.

— Слушаюсь.

Райнхольд ушёл. Бернхард наклонил голову.

— Благодарю, господин полковник.

— Не благодарите. Поезжайте.

Бернхард козырнул и пошёл к своему составу.

Хартман остался на перроне. Достал портсигар, прикурил. Дождь начался опять, мелкий. Он стоял под навесом и смотрел, как состав Бернхарда отходит — медленно, потому что выходная стрелка только что освободилась от обломков и движение пошло на ручное управление. Восемь крытых вагонов, две зенитные платформы, паровоз «BR 52». Через шесть минут эшелон вышел за пределы станции, прошёл стрелочный пост и скрылся за поворотом, в направлении Кировограда.

Хартман продолжал стоять. Что-то в этом эшелоне было не так, и он не мог это назвать. Документы он только что сам прочёл — печати, подписи, дата, всё в порядке. Бернхард всё то время, что они разговаривали, держался по уставу, не суетился, не пытался ни заговорить лишнего, ни сократить дистанцию. Расчёты на «фирлингах» сидели так, как сидят в обычном фронтовом составе. Касок неправильных Хартман тоже не заметил.

Но Бернхард не моргал. И его солдаты, когда «ил-два» зашли на второй заход, не подняли головы. Ни один из пятнадцати человек не посмотрел в небо.

Это было то, что Хартман не мог объяснить, и поэтому он не стал составлять рапорт. Если бы стал — не смог бы написать ничего конкретного, кроме «не моргал» и «не подняли головы». В рапорте, дойди он до Гальдера, такие фразы не работали. Гальдер ценил факты.

Хартман докурил папиросу, бросил, наступил каблуком. Сел в свой штабной вагон. К семнадцати часам Линдеман повёл его состав на Кировоград. К моменту, когда Хартман уснул в служебном купе под ровный стук колёс, эшелон Бернхарда был уже где-то за Долинской, и о нём в управлении военных сообщений не было ни одной радиограммы, потому что Бернхард, как только эшелон вышел из зоны действия станционных раций, велел машинисту свернуть с главного хода на боковую ветку и идти не на Винницу, а на Шепетовку.

Этого ни Хартман, ни Райнхольд, ни обер-лейтенант на станции Апостолово, который к вечеру дописал свой график и пошёл наконец спать, узнать не могли.

Они узнают позже — те из них, кто доживёт до того, чтобы узнать.