В пять минут седьмого его разбудил телефон. Дежурный по узлу связи передавал утреннюю сводку — устно, не записывая, так Бек распорядился с прошлой осени, потому что бумаг становилось всё больше, а времени читать их утром — всё меньше.

— Кривой Рог: советы прорвали оборону на участке шестьдесят седьмой пехотной. Глубина прорыва — четыре километра. Контратака идёт силами Девятой танковой. Никополь пока в тылу, Хартман эвакуирует марганец. Если Кривой Рог падёт — дорога на запад отрезана, и Хартману выходить некуда. На западе — тишина третьи сутки. В Северной Норвегии британский авиаразведчик прошёл над Альтой. Всё.

— Спасибо. Через сорок минут — кофе.

Бек положил трубку. Лежал ещё минуту, глядя на потолок. Потолок был свежевыкрашен — в апреле, после ночного налёта, осыпалась штукатурка в трёх местах. Ремонт сделали так, что заметить можно было только в косом утреннем свете. Сейчас свет был ровный, серый, и потолок казался целым.

Сел. Спустил ноги на холодный паркет. Шестьдесят три года, и за ними — три вещи, которые он помнил поверх остального. Марна — осенний дождь, кавалерия на отступлении, мёртвые лошади у переправы. Тридцать восьмой год — собственная отставка из-за чешского вопроса. Двенадцатое декабря сорок первого — кабинет на Бендлерштрассе, звонок Остера в два часа дня, и через три часа короткий радиоэфир, в котором он стал главой Германии.

Сейчас, утром десятого августа сорок третьего, у него болело правое плечо. Старое, четырнадцатого года, ранение. От перемены погоды.

Кофе принесли в кабинет. На столе лежали три папки, аккуратно выложенные камердинером Хайнцем по убывающей срочности. Бек открыл верхнюю. От Шахта: расход алюминия за июль, прогноз на август. Цифры были такие, какими он ожидал их увидеть, и ровно поэтому их хотелось ещё раз посмотреть, как смотрят на температуру у больного.

Через двадцать минут пришёл сам Шахт. Высокий, сухой, в сером костюме без признаков сезона.

— Господин канцлер.

— Ялмар. Сядь.

— Я постою.

Бек посмотрел на него поверх папки. Шахт стоял потому, что разговор будет короткий и Шахт сам это знал.

— Алюминий. Что в Эссене?

— Третий цех не пустим до сентября. Подшипники из Швеции — поставка задержана на две недели, шведы ссылаются на ремонт станков, но Циммерман доносит, что у них появился покупатель из Лондона.

— Лондон сейчас платит?

— Лондон сейчас сидит на британских колониальных средствах. У них есть.

— Что ты предлагаешь?

— Поднять цену вдвое. Шведы продадут нам, потому что у нас выходит ближе и быстрее. Деньги — из специального фонда канцелярии, не из бюджета.

— Подготовь записку. К вечеру.

— Уже подготовлено. — Шахт положил перед ним сложенный вдвое лист. Бек развернул, прочитал, расписался. Шахт забрал.

— Что-нибудь ещё?

— Завтра в одиннадцать прошу аудиенции, Ялмар. По никопольскому марганцу — есть план.

— Хорошо.

Шахт ушёл. Дверь закрылась тихо.

Бек допил кофе. Кофе был настоящий — последний привоз из Бразилии через шведские пароходы. Из тех, что в обмен на алюминиевые слитки. Через два месяца не будет и этого.

В половине девятого вышел во двор. «Хорьх» уже стоял, мотор работал. Бойнебург открыл заднюю дверь. Сел.

— В Шпандау.

Поехали через Тиргартен. Тиргартен в августе — это пыль, выгоревшая трава, дорожки, по которым в одну сторону идут женщины с продуктовыми сумками, в другую — старики с собаками. Один из стариков, когда «Хорьх» проехал мимо, поднял шляпу. Бек этого не увидел.

За Тиргартеном начинался Шарлоттенбург. Здесь налёты били чаще. По правую руку тянулся целый квартал, в котором половина домов стояла, а половина была разобрана до второго этажа: рамы пустые, стены закопчённые, в проёмах небо. На заборах висели расписания работ для рабочих команд, наклеенные одно поверх другого.

«Хорьх» прошёл мимо. Бек смотрел в окно. Берлин сорок третьего года был не разрушенный город — он был город, в котором живут среди разрушений, и эти разрушения за два года стали частью пейзажа, как трамвайные пути или афишные тумбы. Кто-то всё равно ходил на работу. Кто-то ел в столовых. На внутреннем дворе на углу Кантштрассе женщина в платке поливала из лейки три рядка капусты, потому что было лето и капуста за лето всё-таки вырастает.

К Шпандау подъехали в начале десятого. У ворот ремонтных мастерских стоял мастер Шниттке — пожилой, в синей робе, с лицом, не выражающим ничего конкретного, потому что выражать на этом лице было нечего: оно состояло из глубоких морщин и серых глаз, и Бек видел такие лица в окопах четырнадцатого года.

— Господин канцлер.

— Шниттке. Покажите.

Пошли через двор. На дворе под брезентами стояли восемь «Тигров» — три с пробитыми башнями, два с сорванными гусеницами, остальные так, что снаружи не понять. Шниттке шёл медленно, не объясняя, потому что то, что нужно было показать, не нуждалось в словах.

В цеху было душно. Пар от водяной струи, искры от сварки, грохот молота с третьего пролёта. Под потолком ползли две тали, медленно тянущие башню. Пахло горелым маслом, окалиной, и ещё чем-то — кислым, чем пахнет металл, побывавший на восточном фронте и привезённый сюда вместе с тем, что в нём осталось от прежнего экипажа. Бек этот запах знал.

Шниттке провёл его вдоль линии. У пятого «Тигра» остановился.

— Этот привезли вчера ночью. Машина с Кривого Рога, ваш десятый дивизион. Пробоина в башне — кумулятивный, восемьдесят пять миллиметров, советский. Прошёл насквозь. Экипаж сгорел.

— Восстановить можно?

— Башню снимем, продадим в третий цех на снаряды. Корпус — пойдёт под номер другого корпуса, у которого корпус разрушен, а башня цела. Получится один танк из двух. Их у нас семь таких «двойных» в этом месяце.

Шниттке посмотрел на Бека. Бек посмотрел на Шниттке. Шниттке кивнул и продолжил.

— Я хочу сказать одну вещь, господин канцлер. С разрешения.

— Говорите.

— В июле к нам пришли тридцать одна машина с фронта. Мы отправили обратно девятнадцать. С завода вышли двенадцать новых, итого фронт получил тридцать одну. Это значит, мы как раз вышли в ноль. Но в августе фронт прислал уже сорок семь — это с одного только Кривого Рога. Мы успеем восстановить пятнадцать. Завод даст десять. Итого фронт получит двадцать пять.

— Из сорока семи нужных.

— Из сорока семи. На сентябрь, по моим прогнозам, придёт шестьдесят. Мы отправим тридцать. Это арифметика, господин канцлер. Я не политик. Я мастер. И мне с этой арифметикой каждый день вставать.

Шниттке закрыл рот. Стоял. Ждал.

— Кто у вас работает?

— Шестьсот двадцать человек. Из них четыреста — иностранные рабочие, в основном бельгийцы и чехи. Остальные — наши, кто по броне, кто по возрасту. Из четырёхсот иностранных в июле сбежали девять.

— Девять.

— За месяц. Раньше бывало двое-трое.

— Понял, Шниттке.

Бек повернулся, пошёл к выходу. Шниттке шёл сзади, на полшага сзади, как полагается. У ворот Бек остановился, обернулся.

— Шниттке, у вас есть сын?

— Был. В сорок первом.

— Простите.

— Это не вы. — Шниттке смотрел в землю. — Это до вас было.

Бек кивнул. Сел в машину. Бойнебург закрыл дверь.

Назад ехали через Шарлоттенбург. На углу Кант- и Уландштрассе, у разрушенного дома, рабочая команда — четыре человека, двое из них стариков, один подросток, одна женщина в платке — разбирала кирпичную стену вручную. Подросток поднимал кирпич, обивал с него старый раствор, передавал старику, старик складывал в штабель. На штабеле уже было кирпичей пятьсот.

«Хорьх» остановился перед светофором. Бек смотрел через стекло. Подросток поднимал и обивал, поднимал и обивал. Делал это так, как будто это была единственная работа в его жизни, и она будет длиться столько же, сколько его жизнь. Когда «Хорьх» тронулся, Бек продолжал смотреть на штабель кирпичей через заднее стекло, пока тот не пропал за углом.

Обед был лёгкий: суп, хлеб, варёная свёкла, чай. Бек ел один в малой столовой. Хайнц убрал посуду через пятнадцать минут.

В половине третьего пришёл Гальдер.

Гальдер тоже был старый. Бек смотрел на него и видел собственное лицо — может, на пять лет моложе, но из той же породы. Они оба прослужили в одной армии в четырнадцатом, в одной академии после, в одних штабах — до тридцать восьмого. Потом Гальдер служил Гитлеру, а Бек был в отставке. Потом — двенадцатого декабря сорок первого — оба оказались в одном кабинете, и с этого момента служили вместе.

— Что у тебя, Франц.

— Кривой Рог не остановим. Прорыв уже двенадцать километров. Девятая танковая теряет машины быстрее, чем приходят замены. Я могу обещать ещё трое суток — потом отвод. Линия — Александрия — Долинская.

— Резервы.

— Нет. С севера снимать нельзя, у Полоцка Конев готовится. С запада — Кент висит на волоске, я не имею права ослабить группировку на побережье. Из Франции — три дивизии можно, но они дойдут к двадцать пятому. К двадцать пятому в Кривом Роге будет советский. Сожжём, что сможем.

— Никополь.

— Никополь Хартман эвакуирует. Марганец — около восьмидесяти процентов запасов уже вывезено, остальное взрываем послезавтра. Шахт говорит — потеря на три месяца тяжёлая, дальше — катастрофа.

— Шахт всегда говорит «катастрофа». Понятно. Что ещё?

— Тресков просится на фронт.

— Опять.

— Третий раз за две недели. Он считает, что должен быть там, где гибнут.

— Тресков нужен мне здесь. Передай: пока я канцлер, он начштаба. Когда я перестану быть канцлером — пусть едет куда хочет.

— Передам.

Гальдер постоял ещё минуту, обсуждая мелочи — расход боеприпасов, ремонт мостов, очередную просьбу Антонеску об аудиенции. В четверть четвёртого ушёл.

Бек остался один в кабинете. На столе лежала оперативная карта, на ней отметки за вчерашний и сегодняшний день. Юго-восточный угол — красное, расползающееся. Север — спокойно. Запад — тишина.

Он подошёл к карте. Долго смотрел. Не на карту — на угол стола, где лежал карандаш.

В коридоре, когда выходил, навстречу шёл полковник. Хальдерсбург. Из канцелярских ветеранских — он туда попал по квоте полгода назад, через рекомендацию ветеранского управления, биография без пятна. Бек его знал в лицо.

— Господин канцлер.

— Хальдерсбург.

— Записка к вашему сведению по статистике инвалидных пенсий, господин канцлер. Внести в график?

— Передайте Бойнебургу. Он определит.

— Слушаюсь.

Хальдерсбург отдал честь, прошёл мимо. У него была лёгкая, по-офицерски правильная походка. На левом рукаве чернела траурная лента, неширокая. Бек шёл дальше, к лестнице.

Уже на лестнице Бойнебург, поравнявшись, тихо сказал:

— Не нравится мне этот полковник, господин канцлер.

— Чем?

— Не знаю.

Бек ничего не ответил, спустился ещё на марш.

— Когда поймёшь — скажи, — сказал, не оборачиваясь.

— Слушаюсь.

Вечером пришла третья сводка. Кривой Рог — прорыв шестнадцать километров. Девятая танковая сгорела наполовину. Гальдер начал отвод, как обещал.

Бек прочитал сводку, расписался, отдал Хайнцу. Хайнц принёс ужин — суп, хлеб, чай. Бек сел в кресло у окна, поел. Поставил тарелку на пол рядом с креслом. Через минуту закрыл глаза.

Не дошёл до спальни — три метра.

Хайнц через полчаса вернулся, увидел, не стал будить. Накрыл пледом. Унёс тарелку. Закрыл за собой дверь.

За окном Берлин притих к десяти вечера, как притихал каждый вечер с осени сорок первого. Где-то к северу, в стороне Плётцензее, поднимался слабый дым — тюрьма работала, как и все другие учреждения в этой стране, в три смены. Бек этот дым не видел, потому что спал. Над крышами загорались первые звёзды.