Восьмого марта в три часа утра старший лейтенант Дроздов сидел в землянке командного пункта и пил чай из эмалированной кружки — морковный, кислый, без сахара. На столе — сколоченном из снарядных ящиков, том самом, который стоял в этой землянке с октября, когда землянку и копали, — лежала карта района, прижатая по углам кусками гильз. На карте была отмечена красным четвёртая немецкая линия, та, до которой батальон должен был выйти к вечеру.

До неё было пять километров и шесть месяцев.

Шесть месяцев — это с двадцатого сентября сорок второго года, когда штурмовая группа Дроздова, к тому времени уже не сто сорок два, а семьдесят девять человек, упёрлась в шестую немецкую линию, в четырнадцати километрах не доходя Никополя, и встала. Тогда им сказали — закрепиться. Они закрепились. К Новому году у Дроздова в роте было сорок восемь человек живыми. К февралю — пятьдесят шесть, потому что пришло пополнение, не такое, какое нужно — новички из учебных полков, плохо знакомые со степью, — но и не худшее. В конце февраля пришло ещё одно — двадцать шесть человек из запасного полка под Харьковом, тоже новики, но уже обстрелянные под Сталинградом. Стало восемьдесят два.

Сейчас в его батальоне было сто двадцать — восемьдесят два, с кем стоял с февраля, плюс тридцать восемь, пришедших двенадцатого числа из учебного полка под Кременчугом, в основном восемнадцатилетние. Из них один — Гриднев, рядовой из Тамбовской области — на прицельных стрельбах вчера утром положил тридцать из тридцати в одного и того же ростового, что в роте было замечено и обсуждено. Дроздов взял его в свой штурмовой взвод первым приказом.

Восемьдесят два старых — это люди, которые с июля сорок второго прошли всё: первую атаку у Каменки, дорогу к Никополю, оборону шестой линии, зимнее стояние. Чебыкин — снайпер с СВТ, тот, который в июле положил пулемётчика на сто двадцать метров и за это получил приклад в плечо от собственного второго номера, потому что прицеливался слишком долго; теперь стрелял быстрее. Маслов — пулемётчик, «Максим» у него был с июля, с тремя заплатами на щите. Бычков — старшина первой роты, неразговорчивый, но всё знал.

Лопухин — командир первой роты, новый. Лейтенант, в боях с ноября сорок второго, ранен легко, выписан в начале февраля. Дроздов получил его две недели назад. Он его ещё не понимал.

Хабибулин подбросил полешко в печку. Печка гудела ровно. Тепло в землянке держалось около плюс двенадцати.

— Чая ещё, товарищ старший лейтенант?

— Не надо. Время.

Дроздов встал, надел шинель, шапку, перчатки. В нагрудном кармане гимнастёрки лежал партбилет и фотография Зины, жены, из Иванова, снятая на свадьбу в тридцать девятом. Дроздов фотографию редко доставал, но всегда знал, где она лежит.

В половине четвёртого Дроздов был в окопе передового наблюдательного пункта, в двухстах метрах за позициями первой роты, на отметке местности «отдельное дерево» — единственный пирамидальный тополь в этом секторе степи, который немцы за всю осень и зиму так и не снесли артиллерией, потому что для них он тоже был ориентиром. В развилке тополя на высоте семь метров укрылся корректировщик — лейтенант Пушкарёв, с биноклем и полевым телефоном.

— Лейтенант.

— Товарищ старший лейтенант. Готов.

— Связь с полком?

— Есть. С дивизионом — есть. С батареями полковой — есть. Третий канал — артдивизия прорыва, выделен отдельно.

— Хорошо.

Дроздов поднял глаза к небу. Облачность шла низкая, четыре десятых, ветер с северо-востока, не сильный. Над линией немецких позиций — темнота, без сигнальных ракет, без артиллерийских вспышек. Немцы спали так, как спят люди, которые на одной позиции уже шесть месяцев и которые перестали ждать чего-то нового на каждом рассвете.

Они ошибались.

Артиллерия начала в четыре часа тридцать минут ноль секунд, по сигналу с командного пункта артиллерии армии, отданному генерал-майором Боголюбовым по двум независимым каналам — радио и проводам. Дроздов услышал не сигнал — услышал результат: одновременный, многократный, низкий гул, который пришёл с северо-востока, оттуда, где в трёх километрах за их позициями стояли двести двадцать стволов.

Первый залп пришёл одновременно с шести батарей. Снаряды летели в темноте — Дроздов их не видел, но слышал: тонкий свист над головой, нарастающий, потом убывающий, потом — глухой удар впереди, в полутора километрах. Через две секунды — второй удар, ближе. Через ещё одну — третий, в пять раз ярче, потому что задело склад боеприпасов в немецком тылу.

Дроздов смотрел в бинокль. В немецкой линии стали возникать вспышки: оранжевые, короткие, одна за другой, как огни на новогодней ёлке, если ёлка горит вся сразу. Через минуту это уже не было вспышками — это было сплошное оранжевое пятно, под которым земля поднималась столбами, и в столбах было видно — даже отсюда, за полтора километра — куски брёвен, обрывки колючей проволоки.

«Катюши» дали залп на двадцать пятой минуте. Дроздов увидел, как небо за его спиной зажглось — не как от молнии, а ровно, оранжево, на пять-шесть секунд, как будто за горизонтом подняли исполинский костёр. Потом — гул, низкий, нарастающий, на одной ноте, какого не бывает у обычной артиллерии. И потом — сто двадцать восемь реактивных снарядов уходят в небо одновременно, белыми хвостами, по дугам, медленно, как будто им некуда торопиться, — а потом так же одновременно падают на немецкую вторую и третью линии, ровными квадратами триста на четыреста метров, перепахивая всё, что в этом квадрате было.

К тридцать пятой минуте на участке между первой и третьей немецкой линиями не осталось ни одной точки, в которую не упал бы снаряд.

В пять часов пять минут артиллерия замолчала.

Тишина после артподготовки была не настоящей тишиной. Где-то впереди продолжали гореть склады — низкое глухое потрескивание; где-то стонали — далеко, тонко, без слов; где-то лопались боеприпасы в подбитых блиндажах. Но на фоне двухсот двадцати стволов, перешедших в режим прицельного огня по дальним целям, это было сравнимо с шёпотом после крика.

В пять часов восемь минут Дроздов поднял правую руку. Из траншей штурмовых взводов поднялись люди.

Дроздов оторвался от бинокля. Поднялся над бруствером окопа. Увидел: по фронту — на двух километрах — из земли вышли тёмные фигуры, по одному, по двое, по тройкам, и пошли вперёд, не быстро и не медленно, тем особым шагом, каким идут пехотинцы первой волны, когда знают, что артиллерия впереди потрудилась, но рассчитывать только на неё нельзя.

Все они шли по пашне, ещё мёрзлой сверху, тяжёлой снизу, неровной от воронок. Под ногами скрипел снег с песком, иногда хрустело что-то ломкое — обугленные палки колючей проволоки, обломки досок, гильзы. Дроздов смотрел в бинокль и считал шаги.

Двести метров — нет огня противника. Триста — нет. Четыреста — на правом фланге кто-то стрельнул из карабина и тут же замолк. Пятьсот — Чебыкин с СВТ, идущий в первой цепи, поднял руку: вижу цель. Опустил руку. Выстрелил. Пушкарёв по телефону: «Чебыкин снял пулемётчика, ориентир номер три».

Шестьсот метров — первая линия немецких траншей.

Она лежала перед штурмовыми взводами раскрытая, как разрытая могила. Артиллерия вынесла бруствер на длину сорока метров в одной точке, на тридцать в другой, на пятидесяти в третьей. Между этими точками — куски целой траншеи, в которой стояли немцы, у которых был выбор: сдаться или умереть. Большинство выбрали умереть — но не по выбору, а потому, что артиллерия не оставила им времени выбирать. Остальные сидели на дне траншеи или в полузасыпанных блиндажах, и когда советская пехота подошла, поднимали руки или поднимали оружие; и тех, кто поднял руки, брали в плен, а тех, кто поднял оружие, не брали.

Бычков по телефону: «Первая рота на первой линии. Сопротивление слабое. Двое убитых. Шестнадцать пленных, считаем». Митрохин и Лопухин подтвердили: прошли.

— Не задерживаться на линии, — сказал Дроздов в трубку. — Цель — вторая линия. Темп.

Он опустил бинокль. Через десять минут пехота ушла в траншею и за неё, в дым и пыль, поднятые тающим снегом и догорающими блиндажами.

Дроздов посмотрел на часы. Пять тридцать восемь.

Тридцать минут — и первая линия взята. По темпу осени сорок второго года, когда брали такую же линию у Каменки, это было быстро. По темпу того, что Дроздов хотел сегодня, — идти ещё четыре часа.

Он вылез из окопа. Хабибулин и связной Лютый вытащили за ним полевой телефон, провод на катушке и две сумки с боезапасом для автомата. Сам Дроздов нёс свой ППШ и планшет с картой.

К немецкой первой линии они шли семнадцать минут.

На первой линии немцы лежали так, как лежат люди, попавшие под полное артиллерийское накрытие: некоторые в позах последней секунды — кто-то закрывая голову руками, кто-то сжавшись, — но большинство уже не в позах, а просто кучами того, что было их телами. Дроздов прошёл мимо, не глядя долго: смотреть долго — это терять время и силу. Он шёл к ротному КП первой роты, который Лопухин развернул на месте бывшего немецкого блиндажа.

Лопухин стоял у входа. Шинель в копоти, лицо в саже, шапка набекрень.

— Товарищ старший лейтенант.

— Доклад.

— Первая рота прошла первую линию полностью. Двое убитых: рядовые Терехин и Седов. Раненых семь, из них трое тяжело. Пленных — двадцать два. Боеприпасов израсходовано около четверти. Готов идти на вторую.

— Идите.

— Темп прежний?

— Темп прежний.

Лопухин козырнул. Лицо у него было сосредоточенное, не молодое, как полтора часа назад в землянке. Дроздов подумал: первый бой в этом батальоне. Видно.

К семи часам утра батальон прошёл второй ряд проволочных заграждений и подходил ко второй немецкой траншее. К восьми — вторая траншея была взята. К девяти — батальон вышел на чистую местность между первой и второй линиями обороны: открытое поле, шириной восемьсот метров, ничем не прикрытое, по которому шла дорога с гравием.

На дороге стоял немецкий грузовик «Опель-Блиц», брошенный экипажем при отступлении. Двигатель работал на холостых — водитель не успел заглушить. У переднего колеса сидел немецкий солдат, раненый в живот, лет восемнадцати, с серым лицом. Он не поднял оружия. Дроздов прошёл мимо. Через десять метров остановился, обернулся.

— Хабибулин.

— Я.

— Санитар через двадцать минут пройдёт. Скажешь — этого тоже взять.

— Есть.

Хабибулин обернулся. Дроздов пошёл дальше. Почему распорядился — не думал. Серое лицо, пустые глаза. Может быть, этот немец был похож на Чебыкина в июле сорок второго, когда Чебыкин впервые увидел убитого им человека и неделю не спал.

К одиннадцати утра батальон вышел ко второй немецкой линии обороны. К полудню — она была взята. Здесь немцы стреляли — недолго, но всерьёз. Дроздов потерял ещё восемь человек убитыми и четырнадцать ранеными. На второй линии взяли тридцать четыре пленных, из них двое — офицеры.

— Стой, — сказал Дроздов Бычкову по телефону. — Не иди на третью. Закрепись на второй. Жди приказа.

— Закрепиться?

— Закрепиться. Третью мы будем брать завтра. Сегодня — до сумерек на второй.

Митрохину — то же. Лопухину — то же.

Он не объяснял почему. По плану армии на восьмое марта значилось «прорыв первой и второй линий, выход на исходный рубеж для атаки на третью». На девятое — «прорыв третьей линии». Темп держался, и идти быстрее темпа — это значит оторваться от соседей, остаться без артиллерийского сопровождения, без подвоза, и упереться в третью линию свежими, но без тыла.

В шесть вечера батальон закрепился на захваченной второй линии. Раненых вывезли тыловыми санями. Подвоз снарядов был организован к восьми. Кухня дошла к десяти, и в землянках сварили щи с тушёнкой. Дроздов поел в одиннадцать, в бывшем немецком блиндаже, вместе с Хабибулиным и Лютым. Молча.

Девятого марта артиллерия ударила в семь часов утра.

Не так массированно, как восьмого — пятьдесят минут вместо тридцати пяти, сто двадцать стволов вместо двухсот двадцати, без «Катюш» и без артдивизии прорыва. Удары пришли по третьей немецкой линии — по гребню невысокой гряды, отметка тридцать восемь и одна десятая.

После пятидесяти минут артподготовки штурмовые взводы пошли. На этот раз немцы стреляли больше: третья линия была прикрыта с фланга батареей восьмидесяти восьмимиллиметровых орудий — «ахт-ахтов», которые одинаково хорошо били и по воздуху, и по бронетехнике, и по пехоте. «Ахт-ахт» бил по второму батальону соседнего полка, и в шесть часов сорок минут утра танк Т-34, прорывавшийся к высоте в составе танковой группы двадцать второй бригады, был подбит с одного попадания в правый борт, и из четверых членов экипажа спаслись двое — мехвод и наводчик, оба обгорели.

Дроздов видел это с правого фланга. Видел, как танк остановился, как из него выскочили двое, как третий — командир — повис в люке башни, не падая внутрь и не падая наружу. Видел дым — чёрный, столбом, и потом, через четыре минуты, как в нём начал лопаться боекомплект.

Горящий танк не походит ни на что другое в этой войне. Артиллерийский залп — это звук и удар. Стрельба из автомата — нарастающий и убывающий стук. А горящий танк — это медленный, чёрный, неотменимый процесс, в котором нет ничего быстрого и который кончается всегда одинаково: остатками без формы, на одном месте, где остался ровный круг обгоревшей земли.

В девять утра рота Лопухина первой вошла на третью линию.

Бой за неё был долгим — два с половиной часа. На третьей линии у немцев сидели свежие, переброшенные ночью из резерва, скорее всего из триста двадцать четвёртой пехотной. Они держались по уставу, без паники, в траншее полного профиля, с двумя станковыми пулемётами на ротном участке. Лопухин потерял пятнадцать человек убитыми — больше, чем за весь предыдущий день. Бычков — двенадцать. Митрохин — девять.

К половине двенадцатого третья линия была взята.

Дроздов перешёл с КП на третью линию в полдень. Лопухин ждал его у входа в немецкий блиндаж.

— Доклад.

— Третья линия взята. Сорок один убитый в батальоне за два дня. Раненых сто двадцать. Пленных — сто двенадцать. Подвоз ожидаем к шести вечера.

— Хорошо.

— До конца недели возьмём Никополь, — сказал Лопухин.

Дроздов посмотрел на него. Лицо лейтенанта было серое от усталости, в копоти, с двумя чистыми полосами от глаз — там, где Лопухин стирал их перчаткой. Глаза горели — не тем обычным боевым возбуждением, а чем-то более сложным, в котором было и восхищение, и страх, и желание показать, что он не боится.

— Не возьмём, — сказал Дроздов.

— Почему?

Дроздов посмотрел на свой сапог. На правом — на каблуке и на боковой стенке голенища — была свежая глина, поставленная за последние двадцать минут, пока он шёл от КП к третьей линии. Глина была не зимняя — серая, хрусткая, с песком. А весенняя — жёлтая, вязкая, тянущаяся ниткой за каждым шагом. Сейчас она была между зимней и весенней: не вязкая ещё, но уже не мёрзлая.

— Вот почему, — сказал Дроздов и кивнул на сапог. — Завтра грязь будет настоящая. Послезавтра — танки встанут.

Лопухин посмотрел на сапог. Потом на свой — у него тоже была глина. Помолчал.

— Я этого не учёл, — сказал он.

— Учитывайте.

— Есть.

Десятого марта артиллерия не ударила.

В пять утра, когда обычно делалась подготовка, на позиции батальона шёл дождь. Не сильный — тот, какой в марте на юге Украины называют «мокрая морось», слабый, но непрерывный, оседающий на шинелях мелкими каплями, и капли эти не скатывались, а впитывались. Дождь шёл уже три часа, и к рассвету земля под ногами уже не была мёрзлой. Дроздов это понял, выйдя в пять часов из блиндажа и сделав три шага. На третьем шаге его правый сапог провалился по щиколотку.

В половине шестого пришёл по телефону приказ Боголюбова: артподготовка отменяется. Атака переносится. В восемь — пробное движение силами одного штурмового взвода от каждого батальона. По результатам — решение.

В восемь часов штурмовой взвод Лопухина — двадцать восемь человек — пошёл от третьей линии в направлении четвёртой. Через пятьдесят метров стали идти медленнее. Через сто — ещё медленнее. Через двести — Лопухин по телефону:

— Товарищ старший лейтенант. Грязь по колено. Идём.

— Дальше.

Через триста метров:

— Грязь до бедра в овраге. Через овраг — невозможно без брёвен. Прошу разрешения обойти.

— Обходи.

Через четыреста метров — столкнулись с немецким боевым охранением. Два пулемёта в укреплённом окопе. Бой длился пятнадцать минут. Двое убитых у Лопухина. Дроздов отдал команду закрепиться и ждать.

В половине одиннадцатого по телефону пришла сводка от Маркина: танковая группа двадцать второй бригады остановилась в полутора километрах от цели. Шесть Т-34 из двенадцати завязли в грязи по диски, без возможности самостоятельного выхода.

В полдень Боголюбов отдал по армии приказ: атака на четвёртую линию переносится на неопределённый срок. Войска закрепляются на занятых позициях.

Дроздов прочёл приказ. Положил трубку. Посмотрел на карту.

Красным карандашом были обведены три немецкие линии — первая, вторая, третья. Все три за два дня. До четвёртой — полтора километра. До города — девять. До распутицы — три дня уже прошли. Сколько ещё, никто не знал — две недели, четыре, шесть.

Лопухин вошёл в землянку в час дня. Снял шинель, повесил на гвоздь — шинель стекла на пол водой. Сел.

— Стоим.

— Стоим.

Помолчали. Хабибулин принёс чай и поставил две кружки на стол.

— На третьей линии, — сказал Лопухин, — у меня в окопе сидит немец. Сапёр, ефрейтор, лет двадцати четырёх. Сдался один, без приказа. Говорит по-русски — выучил в плену. Я с ним поговорил час назад.

— О чём?

— О третьей линии. Что они её строили, кто проектировал, какие у них были инструкции на отход. Он рассказал. Сказал, что приказ отступать на четвёртую линию пришёл им вчера в шестнадцать ноль-ноль. Они третью отдавали по плану.

— И что?

— Они нас ждали. Четвёртую готовят как настоящую. Может быть, и её отдадут, если мы будем нажимать сильнее. И пятую. И шестую. И тогда мы войдём в Никополь, в котором ничего не будет. Сапёр сказал: на станции Никополь-товарный что-то грузят круглосуточно, он слышал гудки днём и ночью. Что именно — не знает, но видел, как мимо позиций проходили составы с чем-то тяжёлым, под брезентом.

Дроздов посмотрел на Лопухина.

— Рудничное оборудование. С шахт.

— Я тоже подумал.

Помолчали.

— Значит, мы возьмём пустой Никополь, — сказал Лопухин.

— Возможно.

— Тогда зачем мы здесь?

Дроздов не ответил сразу. Он знал ответ — его сообщили Маркин и командир полка ещё в феврале, на закрытом совещании: марганцевый бассейн нужен, потому что танковая промышленность Германии без него встанет к концу года. Если рудники возьмём живыми — восстановим за два-три месяца. Если пустыми — за восемь-четырнадцать. Каждый месяц задержки немецкого производства — месяц форы для нашего.

Но Лопухину он не повторил.

— Затем, — сказал Дроздов, — что я приказа отойти не получал. И не получу. Война не отменяется из-за того, что противник нас просчитал на ход вперёд.

Лопухин помолчал. Допил чай. Поднял шинель, надел.

— Я к роте. До семи вечера копаем землянки в третьей линии. Послезавтра — что прикажете.

— Что прикажу.

— Есть.

Лопухин вышел. Дверь блиндажа закрылась с глухим мокрым стуком.

Дроздов остался один.

В блиндаже было сухо — сапёры за ночь подняли пол на два дюйма выше, на брёвнах, и постлали доски. На стене висел немецкий плакат — мобилизационный, с орлом и буквами «Standhalten!» — «Держись!», — который Дроздов снимать не приказал, потому что подумал: пусть висит. Иногда напоминать самому себе, что и противник пишет на плакатах одно и то же, — не вредно.

Он подошёл ко входу. Открыл дверь. Стоял на пороге и смотрел.

Степь перед ним была не степью больше. Это было поле, прорытое окопами в три ряда, заваленное обломками блиндажей, гильзами, обрывками маскировочной сетки, кусками колючей проволоки. Над полем висел дождь. На дальнем горизонте, в девяти километрах, в той стороне, где должен был быть Никополь, столбом стоял дым — далёкий, серо-чёрный, поднимавшийся вверх и потом сносимый ветром на запад. Это горело что-то крупное.

Дроздов понял: это не пожар от бомбёжки. Это немецкие шахты, которые жгут перед взрывом. Рудничное оборудование, которое не успели вывезти. Десятки тысяч тонн, которые немцы оставляют ему пустой землёй.

Дроздов смотрел на дым ещё минуту. Потом закрыл дверь, вернулся в блиндаж, сел за стол. Написал в журнале боевых действий итог за три дня — цифры, которые и так знал наизусть. Сложил журнал. Убрал в железный ящик у стены.

В углу гудела печка. Хабибулин в соседнем помещении тихо пел под нос узбекскую песню, какую Дроздов слышал каждый вечер два года и слов которой так и не выучил.

Дроздов положил руки на стол, опустил голову на руки. Спать в это время дня было не положено — но он позволил себе пять минут.