Утренняя сводка третьего марта легла на стол Гальдера в шесть часов сорок минут, на пятнадцать минут позже обычного, потому что радист в ночной смене получил с Юго-Запада не короткое донесение, как ожидалось, а развёрнутую справку на четырнадцать листов, и расшифровка заняла больше времени, чем предполагали при составлении графика. Гальдер сидел в кабинете в восточном крыле комплекса «Мауэрвальд», в кирпичном двухэтажном здании, построенном в сорок первом году, замаскированном под лесной кордон: с прямоугольной двускатной крышей из позеленевшего гонта, со стенами, выкрашенными в пятнистый серо-зелёный цвет, и с окнами, выходящими на восточную сторону, в сторону Мазурских озёр, которые в марте ещё стояли подо льдом, но лёд этот уже не держал, и местные крестьяне с тележками по льду больше не ездили.

В кабинете было тепло. Печь в углу, голландка, протопленная с пяти утра ординарцем Хайнеманом, грела ровно. На столе лежали три предмета: лампа с зелёным абажуром, чернильный прибор и карта Восточного фронта, прикреплённая к доске магнитными грузиками по углам. Карта обновлялась еженедельно, и сегодняшняя версия — от первого марта — лежала под более новой, на которой обер-лейтенант Кобуш, оперативный дежурный, утром нанёс синим карандашом обозначения советских концентраций в районе Запорожья и Синельникова.

Гальдер взял сводку. Прочитал первую страницу — общую часть, которую составлял начальник второго отдела полковник Гелен. Гелен был молод, методичен и нелюбим в штабе, потому что не давал успокаивающих оценок: он излагал факты, и факты в его изложении почти всегда оказывались хуже того, что хотел услышать слушатель. Гальдер за это его держал.

Факт первый: в районе станции Синельниково на двадцать пятое февраля разгружено восемнадцать эшелонов с Карельского фронта, ещё десять разгружено южнее, в Павлограде и Чаплино. По расчёту Гелена — около ста двадцати тысяч человек, шестьсот орудий, не менее ста двадцати танков, преимущественно Т-34.

Факт второй: переброска идёт по расписанию, без срывов, с темпом одиннадцать-двенадцать эшелонов в сутки. Не импровизация — план.

Факт третий: в районе Орла и в районе Воронежа новых концентраций сравнимого масштаба не наблюдалось. Южное направление — Никополь — было целью основного удара, а не отвлечения.

Факт четвёртый: советская авиация увеличила число вылетов разведчиков над Никопольской лукой с двадцать восьмого февраля втрое. Цели — артиллерийские позиции, расположение дотов, выходы из балок к городу. Пристрелка целей по аэрофотосъёмке.

Гальдер дочитал общую часть. Перешёл ко второй — приложениям с фотографиями. Синельниково, снятое с высоты три тысячи метров позавчера, в первый ясный день за две недели. На фотографиях были видны платформы с орудиями под брезентом, тягачи, палатки полевого парка к западу от станции, и — это Гелен отметил особо — две новые ветки, проложенные за десять дней между станционными путями и грузовым двором. Не временные — постоянные, на шпалах, с балластом. Снабжение строилось надолго. Не одна операция — несколько.

Гальдер закрыл папку. Откинулся в кресле — обыкновенном офицерском, дубовом, с прямой спинкой, какое стояло в кабинете до него и будет стоять после, потому что менять кресла в Мауэрвальде было не положено. Посмотрел на карту.

Никопольская лука. Синяя петля Днепра вокруг города, тонкая жилка реки, открытая степь по обе стороны. Точки немецких позиций — шестая линия, на которой советы остановились в сентябре прошлого года. Точки железнодорожных подходов с севера, со стороны Запорожья, — отмеченные красным карандашом полтора месяца назад, когда поступили первые сообщения о финском мире.

Гальдер не удивился тому, что прочитал в сводке. Он просчитал это в ноябре прошлого года, в Берлине, когда стоял перед Беком и говорил: «Если финны подпишут — до марта, может быть, до апреля». Финны подписали двадцать первого января. Сегодня третье марта. Советские эшелоны с Карельского — двадцать восемь штук за двадцать дней.

То, что планировалось как предсказание, становилось расписанием.

Хайнеман принёс кофе — чёрный, без сахара. Кофе был не настоящий — суррогат из жжёного ячменя с цикорием. Гальдер не пил настоящего с сорок второго года. Привычка пить суррогат, говорил он сам себе, экономит нервы: когда настоящего нет, тебе не больно, что нет настоящего. Формула не очень убедительная, но удобная.

Он поднялся, подошёл к карте, взял со стола простой графитовый карандаш и обвёл район предполагаемого удара мягким контуром — не для протокола, а чтобы рука запомнила границы того, что он сейчас будет считать.

Считать он начал с марганца.

Шестьдесят восемь процентов бронетанковой стали Рейха шли из Никополя. Цифра была у Гальдера в голове с декабря сорок первого, когда он впервые сел изучать промышленную карту захваченных территорий. Заменить было нечем — ни полностью, ни наполовину: Грузия в советской зоне, Южная Африка под британским контролем, остальные источники давали крохи. Если Никополь падал в марте — танковая промышленность Рейха к ноябрю теряла половину выпуска брони. Не сразу: складские запасы марганца обеспечивали производство на восемь месяцев. Но к ноябрю танки будут нужны больше, чем когда-либо. Не для наступления — для удержания фронта.

Поэтому марганец надо было не удержать, а эвакуировать. Получить максимум до момента, когда оборона становится невозможной, а потом отойти, не оставив противнику ничего, что он мог бы использовать. Оборудование демонтировать и увезти, шахты подорвать. Чтобы противник, заняв территорию, обнаружил пустоту.

Так Манштейн сделал с Крымом в октябре прошлого года: вывел две дивизии, оставил арьергарды на Перекопе, демонтировал и вывез всё, что можно было вывезти, оставил советам полуостров с разрушенной инфраструктурой. Манштейн тогда сказал: «Я выводил армию, а не работал транспортной конторой». Гальдер ответил: «Сделай и то и другое». Манштейн сделал.

С Никополем должно было быть так же. Только сложнее: марганец — не моряк, его не вывезешь на корабле. Его нужно по железной дороге, эшелонами, через узлы, забитые санитарными и снабженческими, через территорию, которая весной превратится в грязевую трясину.

Шесть недель — эту цифру Гальдер уже называл Беку в ноябре. Двести двадцать эшелонов. Узел Александровск, по докладу инженера Шторма, пропускал сорок составов в сутки во всех направлениях, из них на эвакуацию — не больше двадцати. Остальные шли на снабжение фронта, на раненых, на возврат пустого состава. При таком ритме — сорок четыре дня.

Гальдер записал на листе бумаги: «44». Подумал. Дописал рядом: «60». Шестьдесят составов в сутки — это значило снимать с других направлений, отказывать в очереди боеприпасам и раненым, чтобы дать дорогу марганцу. Решение было не его. Решение было Бека.

Он взял трубку телефона — не ту, что для оперативной связи с фронтами, а другую, на маленьком столике у окна, с пометкой «Reichshauptstadt».

— Шахт.

— Гальдер. Доброе утро. Никополь. Эвакуация оборудования. По текущему графику — сорок четыре дня. Мне нужно сократить.

— Это не я.

— Я знаю. Сколько составов в сутки может пропустить Александровск, если дать ему приоритет?

Пауза. На том конце Шахт думал. Гальдер слышал, как он отстукивает что-то по столешнице — карандашом или пальцем.

— При перенаправлении снабжения на Кривой Рог — тридцать пять. Может быть тридцать семь. Сорок — нет.

— Шестьдесят.

— Что?

— Шестьдесят составов в сутки. Восемнадцать дней вместо сорока четырёх.

Шахт молчал три секунды.

— Это сверх проектной мощности. Параллельная разгрузка, временные пути, удвоенный личный состав. Можно сделать, но не я это утверждаю.

— Бек.

— Канцлер. Да.

— Я свяжусь.

Шахт положил трубку. Гальдер — чуть позже. На листе бумаги перед ним стояло «44» и «60». Он дописал третью цифру: «18». И обвёл её.

К двадцатому марта — конец эвакуации. После двадцатого — подрыв шахт и отвод пехоты на запад. Советы возобновят наступление не раньше апреля: распутица не даст. Никополь к этому времени будет пустым.

Самолёт «Шторх» поднялся с аэродрома Растенбург в час сорок пять пополудни, при низкой облачности и северо-западном ветре. Пилот, гауптман Краузе, тот же, который возил Гальдера в Берлин раз в три-четыре недели с июля сорок первого года, занял курс на запад, обходя Кёнигсберг с юга. Высота — четыреста метров под облаками. Расчётное время в пути — три часа двадцать минут.

В кабине «Шторха», тесной, с открытым обзором назад и в стороны, было холодно: обогрева не было, и Гальдер сидел в шинели, в кожаных перчатках, в меховой шапке с опущенными ушами. На коленях лежал планшет с двумя документами: расчёт по эвакуации и проект директивы Клейсту — черновик, ещё не подписанный.

Внизу шла Восточная Пруссия — поля, разбитые на правильные прямоугольники, лесные массивы, изредка деревня с лютеранской церковью посередине, изредка усадьба с подъездной аллеей. Снег лежал ровно, серовато-белый, какой бывает после четырёх месяцев и трёх оттепелей.

Гальдер не смотрел вниз. Он перечитывал директиву. Шесть пунктов — сроки, эшелоны, снабжение, арьергард, — и главное: шахты подрываются только после письменной команды Гальдера, не раньше двадцатого марта. Самовольный подрыв — преступление против Рейха.

Гальдер перечитал директиву трижды. Не для того, чтобы найти ошибки — ошибок не было, директиву составил его адъютант майор Шерф, который ошибок не делал. Перечитал, чтобы убедиться, что Бек прочитает и поймёт без объяснений.

В четыре пятнадцать пополудни «Шторх» приземлился на аэродроме в Темпельгофе, на полосе номер три, очищенной от снега. Краузе вырулил к ангару. Гальдер сошёл. У трапа стоял Тресков, начштаба Бека, в шинели с генеральскими петлицами, и автомобиль с водителем за рулём.

— Господин начальник Генерального штаба.

— Тресков.

— Канцлер ждёт. Я провожу.

Они поехали на Вильгельмштрассе. По пути молчали — у обоих было слишком много того, что говорить нужно было только в кабинете канцлера, не в машине. Берлин по сторонам проходил серым: дома, лишённые ярких вывесок, тротуары с лужами от мартовской слякоти, прохожие в тёмных пальто. На углу Унтер-ден-Линден стояла очередь к булочной — человек тридцать, в основном женщины. Гальдер посмотрел и отвернулся.

— Что Иачино? — спросил он, чтобы что-то сказать.

— Готовится к выходу в Аденское море. Дёниц передал сведения о британских конвоях. Через две недели.

— Хорошо.

Машина свернула на Вильгельмштрассе. У ворот рейхсканцелярии прошли через два поста охраны — формально, без задержки. Тресков провёл Гальдера прямо в кабинет.

Бек сидел за столом — в той же позе, что всегда: прямо, обе руки на столе, чуть наклонившись над раскрытой папкой. На носу — очки в тонкой металлической оправе, такие же, как у Гальдера. Они никогда не обсуждали этого совпадения.

— Франц.

— Людвиг.

Бек поднял глаза от папки, снял очки, положил их на стол.

— Никополь?

— Никополь. Эвакуация. Восемнадцать дней вместо сорока четырёх. Но для этого нужно сорок эвакуационных эшелонов в сутки через Александровск вместо двадцати. Снабжение фронта перенаправляется на Кривой Рог. Раненых вывозим параллельным маршрутом.

— Кто страдает?

— Никто критически. Снабжение дойдёт с задержкой на сутки. Подвижной состав не вернётся вовремя — дефицит вагонов в Рейхе на две-три недели.

— Шахт согласен?

— Шахт сказал: «не я решаю». Он не возражает.

— Промышленность?

— Шпеер не знает ещё. Я ему звонить не стал — это твоё решение.

Бек кивнул. Взял очки, надел.

— Дай посмотреть.

Гальдер положил перед ним папку с директивой. Бек читал медленно, параграф за параграфом, иногда возвращаясь к началу. Гальдер ждал. В кабинете было тихо. На каминной полке тикали часы — те самые, в позолоченном корпусе, которые Бек унаследовал от прежнего жильца и которые шли неровно: то отставали на десять минут в сутки, то догоняли.

Бек закончил читать. Снял очки.

— Шестой пункт. Сигнал на отвод арьергардов. Кто отдаёт?

— Я. По согласованию с Клейстом.

— Хорошо. — Бек взял ручку. — Подписываю.

Расписался — внизу третьей страницы, мелким аккуратным почерком, который у него остался с прусской военной школы. Поставил дату: «3.III.1943». Закрыл папку, подвинул к Гальдеру.

— Что-нибудь ещё?

Гальдер посмотрел на него. Бек выглядел так же, как всегда, — те же глаза с лёгкими тёмными кругами, та же ровность голоса. Но что-то изменилось. Может быть, плечи стали тяжелее. Может быть, в углах рта появилась складка, которой не было.

— Англия, — сказал Гальдер. — Плацдарм держится?

— Держится. Штудент закрепился. Бои у Эшфорда. Британские резервы подходят медленно — у них железные дороги в Кенте перерезаны нашей авиацией.

— Долго можно держать?

— Месяц. Может быть, шесть недель. Если Черчилль не уступит — отведём. Если уступит — закрепим.

— Уступит?

— Вотум недоверия в парламенте через две недели. Если Черчилль проиграет — новый кабинет начнёт переговоры. Если выиграет — будет другой расчёт.

Гальдер кивнул. Развития нет — все ждут парламента.

— Я полечу обратно.

— Лети.

Гальдер взял папку. У двери обернулся.

— Людвиг.

— Что?

— Если Черчилль уступит — то, что я делаю на Юге, станет ненужным. Танки будут нужны меньше, потому что войны на одном фронте не будет.

— Не станет ненужным. Танки будут нужны всегда. Только не так срочно.

Гальдер кивнул и вышел.

В кабинете остался один Бек. Он посмотрел на закрытую дверь, потом на стол, потом на верхний ящик стола, в котором с ноября лежал конверт с красным сургучом — нераспечатанный, неизменный. Ящик был заперт. Ключ в кармане кителя. Бек не пошевелился, чтобы открыть. Снял очки, положил на папку, которую только что подписал, и стал смотреть в окно, где в темнеющем небе над крышами Вильгельмштрассе уже зажигались первые точки звёзд.

Тресков проводил Гальдера обратно к машине. По пути сказал:

— У меня просьба.

— Слушаю.

— Я хочу на фронт. Я говорил с канцлером в мае, он отказал. Сейчас я снова прошу. Любую должность — корпус, дивизия, бригада, всё равно. Где идёт настоящая работа.

Гальдер посмотрел на него. Хороший офицер. И хороший человек, что бывало реже.

— Я ему скажу.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не знаю, что он ответит.

— Я знаю, что он ответит. Откажет. Но я хочу, чтобы он отказывал каждый раз, не один раз навсегда.

Гальдер посмотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.

— Я скажу.

В машине, по пути на Темпельгоф, Гальдер думал не о Трескове и не о Никополе. Он думал о том, что Бек последние месяцы сидит в кабинете дольше обычного, выходит на прогулки реже, и в углах его рта появилась складка, которой раньше не было. Может быть, оттого, что война, которую он принял в декабре сорок первого как пятилетнее усилие, оказалась десятилетней. Может быть, оттого, что в верхнем ящике его стола что-то лежит, о чём он не говорит даже с Тресковым. Гальдер не спрашивал. Не его дело.

«Шторх» поднялся в шесть часов вечера. К Растенбургу подошёл в девять сорок, ночью, с навигационным фонарём на крыле и встречным ветром. Краузе посадил машину на полосу, освещённую двумя факельными светильниками. Гальдер сошёл, поблагодарил пилота кивком и поехал в Мауэрвальд на чёрном «Хорьхе», который ждал у ангара.

К полуночи он был в своём кабинете. Хайнеман уже ушёл — оставил на столе кружку чая, накрытую блюдцем. Гальдер сел за стол, открыл папку с подписанной директивой Бека и стал диктовать стенографистке фрейлейн Майер приказ Клейсту.

Приказ был длинный, но Гальдер диктовал без пауз — он знал каждый пункт наизусть. Всё то же, что в директиве, только адресованное Клейсту лично, с фамилиями ответственных и шифром «Никополь-Эвакуация». Фрейлейн Майер записывала, не переспрашивая. Дописала, посмотрела на Гальдера. Он кивнул. Она взяла стенограмму и пошла в шифровальную службу — приказ должен был уйти к Клейсту через два часа, по проводам через Краков и Львов до штаба группы армий «Юг» в Запорожье. К пяти утра Клейст его прочитает. К шести начнёт работать.

Гальдер остался один.

Он встал, подошёл к карте. На карте была Никопольская лука с синим контуром, который он обвёл утром. Теперь он взял красный карандаш и нарисовал две стрелки: широкую — немецкий отход на юго-запад, к Кривому Рогу, и тонкую — советское наступление с севера. Дата на красной стрелке — «20–25.III». На синей — «8–15.III» с вопросительным знаком. К двадцатому марта советы могут быть в Никополе. Но город к этому времени должен быть пустым.

Кружка с чаем на столе была уже холодная. Гальдер вернулся, выпил в три глотка — холодный, с осадком, без сахара — и сел.

На столе перед ним лежала сводка по двадцать второй танковой дивизии, понёсшей потери у Орла на прошлой неделе. Шесть страниц. Гальдер не успел прочитать её из-за никопольских расчётов. Открыл первую страницу.

Никополь был решён, но Никополь был один эпизод. За ним стоял Кривой Рог, и там — та же арифметика.

Он начал читать сводку по двадцать второй танковой.

За окном в Мауэрвальде была ночь. Мазурские озёра подо льдом, который уже не держал, но ещё не сошёл. Тихая лесная ночь Восточной Пруссии в марте сорок третьего, в которой Гальдер сидел над картой и считал то, что считать никто кроме него не умел.