Приказ пришёл двадцать шестого января, утром, с фельдъегерем из штаба фронта. Фельдъегерь приехал на полуторке, которая застряла в полукилометре от расположения полка, и дошёл пешком по колее, проваливаясь в снег выше голенища. На нём была шинель без знаков различия и планшет на ремне через плечо. Он вошёл в штабную землянку, спросил капитана Джугашвили, предъявил удостоверение и отдал конверт.

Яков расписался в книге, взял конверт и вышел наружу. Читать при дежурном и писаре не хотел.

На дворе было минус восемнадцать. Небо низкое, серое, без движения. Снег лежал плотно, утоптанный вокруг землянок и нетронутый дальше, за капонирами, где стояли орудия. 112-й артиллерийский полк занимал позиции на западной окраине Воронежа с мая прошлого года. Девять месяцев. Пристрелочные данные по всем ориентирам были готовы ещё летом. Снаряды поступали регулярно. Стрелять было не в кого.

Яков вскрыл конверт. Один лист, машинопись.

«Капитана Джугашвили Я. И. откомандировать в распоряжение штаба 7-й отдельной армии (г. Петрозаводск) для назначения на должность командира дивизиона в составе артиллерийского полка, формируемого из частей Карельского фронта. Убытие не позднее 30 января 1943 г. Основание: директива Генерального штаба № 0047 от 24.01.1943.»

Подпись: начальник штаба фронта.

Яков прочитал дважды. Сложил лист, убрал в карман гимнастёрки.

Карельский фронт. Финны подписали мир пять дней назад, об этом передали по радио двадцать второго. Дивизии с Карельского перешейка освобождались и шли на переформирование. Артиллерийский полк из этих частей — значит, новый, сборный, из тех, кого снимают с тихого участка и ставят туда, где будет шумно. Куда именно, в приказе не сказано. Петрозаводск — это только пересыльный пункт.

Командир дивизиона. Не полка — дивизиона. Три батареи, двенадцать орудий, сто с лишним человек. Это повышение: он был командиром батареи. И это компромисс: дивизион — не передовая, но и не резерв. Дивизион стоит за пехотой, в двух-четырёх километрах от линии. Стреляет, но не ходит в атаку. Попадает под контрбатарейный огонь и авиацию, но в плен не берётся.

Яков стоял у землянки и смотрел на конверт в руке. Двадцать четвёртого — директива Генштаба. Двадцать шестого — приказ в Воронеже. Два дня. Для армейской бюрократии это мгновенно. Значит, звонили.

Он вернулся в землянку. Дежурный лейтенант Сазонов сидел у телефона и записывал в журнал.

— Подполковник Гречко на месте?

— На позициях, товарищ капитан. Будет к обеду.

— Когда вернётся — передайте: у меня приказ из штаба фронта, ему нужно видеть.

Яков сел за стол. Стол был сколочен из снарядных ящиков, и на нём лежала карта района, с пристрелочными данными, которые Яков вычислял лично в июне. Он знал эту карту так, как знают квартиру, в которой прожили год: каждый ориентир, каждый угол, каждое мёртвое пространство. Карту нового района он не знал. Не знал ни местности, ни орудий, ни людей.

Ему было тридцать пять лет. С Халхин-Гола — четвёртый год в армии. Из них полтора — на этой войне. Из полутора — девять месяцев в резерве, без единого выстрела. Из ста двенадцатого полка не ушёл ни один снаряд в сторону противника с мая сорок второго. Солдаты это знали. Офицеры — тоже. Никто не спрашивал почему: не принято. Но Яков видел, как на него смотрят, когда он проходит мимо орудий. Не с жалостью, не со злостью. С пониманием. Они знали, чей он сын, и знали, что это значит. Он это видел и ничего не мог с этим сделать.

Теперь мог.

Подполковник Гречко пришёл в двенадцать тридцать. Снял тулуп, сел, прочитал приказ.

— Карельский. — Гречко положил лист на стол. — Финны подписали.

— Да.

— Значит, дивизии идут на юг. Или в центр. — Гречко помолчал. — Никополь или Двина.

Яков не ответил. Он не знал и не мог знать.

— Дивизион — это хорошо, — сказал Гречко. — Командира батареи у нас хватает. Командиров дивизионов — нет.

— Я батарейный командир.

— Вы артиллерист, Яков Иосифович. Вы умеете считать. Дивизион — это та же батарея, только задач в три раза больше и спать в три раза меньше. Справитесь.

— Спасибо.

Гречко встал, надел тулуп.

— Сто двенадцатый полк вас будет помнить. — Он застегнул верхнюю пуговицу. — Не за стрельбу — за то, что люди сыты и землянки сухие. На фронте это ценится не меньше.

Вышел. Яков остался один.

В два часа он начал передачу дел. Вызвал командиров батарей, продиктовал порядок. Документация, имущество, пристрелочные карты, журналы. Старший лейтенант Чумаков, командир второй батареи, принял временное командование. Чумаков был из Саратова, молчаливый, точный, и Яков знал, что при нём ничего не потеряется.

Передача заняла два дня. Двадцать восьмого, в шесть утра, Яков вышел из землянки с вещмешком и чемоданом. Чемодан был тот же, с которым он приезжал к отцу второго января. В нём лежали бритва, смена белья, тёплые портянки, книга — «Война и мир», четвёртый том, заложенный на двести шестой странице — и письмо от Юли, полученное в ноябре. Больше ничего.

На выходе из расположения стоял часовой, рядовой Кириллов, восемнадцати лет, из Тамбова. Яков знал его — знал всех в полку, потому что девять месяцев без дела дают время узнать каждого.

— Товарищ капитан, машина подана.

Полуторка стояла с заведённым мотором. За рулём — ефрейтор из автороты.

Яков забросил вещмешок в кузов, чемодан взял с собой в кабину. Сел. Закрыл дверь.

Полуторка тронулась. Землянки, капониры, орудия под маскировочными сетями поплыли назад. У крайнего капонира стоял расчёт первого орудия первой батареи и смотрел. Наводчик Филатов поднял руку. Яков поднял в ответ.

Дорога на Воронеж шла через поле, мимо сгоревшей деревни, от которой остались три печные трубы и колодезный журавль. Снег вокруг труб был серый от золы. Деревня сгорела в июле сорок второго, и с тех пор никто её не отстраивал, потому что строить было некому.

В Воронеже Яков сел на поезд до Москвы. Из Москвы — пересадка на Петрозаводск. Трое суток пути.

В вагоне было восемь офицеров: пять пехотных, артиллерист, сапёр и военврач. Все ехали на Карельский, все на переформирование. Разговоры были обычные: куда ставят, какие орудия, что слышно. Артиллерист, капитан Белозёров, оказался знакомым — учились в одной школе, хотя в разные годы. Белозёров ехал принимать дивизион в том же полку.

— Значит, соседями будем, — сказал Белозёров.

— Выходит, так.

— Ты откуда сейчас?

— Сто двенадцатый, Воронеж.

— Долго там?

— Девять месяцев.

Белозёров кивнул и больше не спросил. Он был из тех, кто понимает паузу.

Ночью Яков лежал на верхней полке и не спал. Вагон качался, колёса стучали, за окном шла темнота, иногда прерываемая фонарём на полустанке. Он думал о втором января. О чае на даче, о том, как отец стоял у окна и впервые за всю жизнь объяснял, а не распоряжался. О том, как сам сказал «Никополь не возьмём в лоб», а отец ответил: «Весной посмотрим». Тогда это звучало как отговорка. Теперь, с приказом в кармане гимнастёрки, звучало иначе. «Посмотрим» означало: уже решил.

Поезд шёл на север. За окном было темно. Фонарь на полустанке мелькнул и погас.

Двадцать девятого января, в семь вечера, Волков сидел в кремлёвском кабинете и читал доклад Василевского. Четырнадцать страниц, три варианта применения пятнадцати дивизий с Карельского: юг, центр, комбинированный. Василевский рекомендовал комбинированный: девять дивизий на Никополь, шесть на Двину. Эшелонная ёмкость позволяла начать переброску восьмого февраля. Никополь — начало марта. Двина — конец марта, начало апреля.

На столе стоял чай в подстаканнике, без сахара. Рядом — блокнот с записями за день. Пять пунктов: «Василевский — комб. вариант, утвердить». «Майский — встреча с Криппсом 25.01, одиннадцать пунктов переданы, ответ 1–2 февраля». «Коллонтай — комиссия в Хельсинки с 3 февраля, Ундéн подтвердил». «Курчатов — графит 12 из 40, задержка на электродах, срок не сдвигается». И пятый, без текста, только дата: «1945».

В семь двадцать вошёл Молотов. Без вызова — по вечерней договорённости.

— Читали Василевского?

— Читал. Комбинированный. Утвердить.

Молотов сел. Снял пенсне, протёр. Надел.

— По Англии. Майский передал: Криппс принял одиннадцать пунктов, девятый снят без возражений. Просит неделю на согласование внутри группы. Ожидаемый ответ — первое-второе февраля. От себя Майский добавляет, что обстановка ухудшается. Парламент заседает через день. Оппозиция готовит вотум недоверия Черчиллю, ориентировочно в середине февраля. Если Черчилль проиграет голосование, новый кабинет начнёт переговоры с Беком.

— В течение?

— Месяца. Может быстрее.

Волков отодвинул доклад. Взял стакан, отпил. Чай остыл.

— Давайте подумаем дальше. Черчилль проигрывает. Новый премьер идёт к Беку. Бек потребует признание плацдарма, демилитаризацию южного побережья, вывод флота из пролива. Англия примет, потому что выбора не будет. Через три-четыре месяца Бек контролирует Ла-Манш, английские порты и промышленность. Формально — суверенитет. Фактически — протекторат.

— Это вероятный сценарий, но не единственный, — сказал Молотов. — Черчилль может удержать голосование. Или удержит, но с условием — пригласит в кабинет людей из группы Криппса, и тогда сделка с нами получит официальный статус. Тогда Англия продержится. Может быть, не выиграет, но продержится.

— Может. Но я считаю, что не продержится. Сассекс расширяется. Ракеты бьют. Флот выбит. Тангмер восстановлен, но южная авиация потеряла треть машин за три недели. У них нет ни резервов, ни времени, ни Америки. Радар, который мы получим от Криппса, поможет нам, но им не поможет ничего.

— И что мы делаем?

— Мы делаем то, что делаем. Берём Никополь, прорываем Двину, получаем радар, строим ПВО. И готовимся к тому, что через полгода-год останемся с Беком один на один.

Молотов снял пенсне снова.

— Один на один — это хуже, чем сейчас. Пока Бек воюет на два фронта, у нас преимущество. Когда Англия выйдет из войны — весь вермахт развернётся на восток.

— Не весь. Ему нужно будет держать оккупационные силы на западе, гарнизоны в Норвегии, флот в Атлантике. Но в основном — да. Через двенадцать-восемнадцать месяцев после падения Англии Бек будет готов к наступлению на востоке. У нас есть эти двенадцать-восемнадцать месяцев. Плюс то, чего у него нет и не будет.

— Что именно?

— Курчатов. Через два месяца он запустит реактор. Цепная реакция. Это научный результат, но за ним стоит оружие. Одна бомба — один город. Не квартал, не завод. Город целиком. Курчатов считает, что от реактора до бомбы — два, максимум три года. Сорок пятый — сорок шестой.

Молотов молчал. Долго — секунд десять.

— У немцев есть аналогичная программа. Гейзенберг.

— Гейзенберг работает семь лет и не запустил реактор. Мы запустим через два месяца. Бек может дать ему больше денег и людей, но Гейзенберг пошёл не по тому пути — тяжёлая вода вместо графита. Это тупик. Он поймёт это через год-полтора, и тогда начнёт сначала. К тому времени у нас будет готовый заряд.

— Рузвельт?

— Рузвельт воюет с Японией. У него нет ни урана, ни программы. Физики есть, но они не собраны. Если Англия падёт, часть английских учёных уедет в Америку, и тогда Рузвельт начнёт. Но он начнёт в сорок четвёртом, а мы начали в сороковом.

Молотов надел пенсне.

— Значит, радар от Криппса — это не помощь Англии.

— Радар от Криппса — это наша ПВО. Англии он не поможет, и мы оба это понимаем. Криппс тоже понимает, но рассчитывает, что обмен информацией перерастёт в военный союз. Не перерастёт. Мы возьмём радар, дадим ракетные данные, и на этом закроем.

— А если Криппс предложит больше? Военное сотрудничество, совместные операции?

— Тогда обсудим. Но инициативы не проявляем. Англия — буфер между нами и Беком. Чем дольше этот буфер стоит, тем больше времени у Курчатова. Помогать Англии выиграть нам не нужно. Нам нужно, чтобы она проигрывала медленно.

Молотов встал. Прошёл к двери. Остановился.

— Иосиф Виссарионович. Если в сорок пятом у нас будет это оружие и мы его применим — Бек предложит мир в тот же день.

— В тот же день.

— И мир этот будет на наших условиях.

— На наших.

— А если не применим?

— Применим.

Молотов вышел.

Волков остался один. Блокнот лежал открытым. Пять пунктов, пять направлений, и все сходились к одной дате. Он взял карандаш и дописал рядом с «1945» одно слово: «Успеть.»